Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 165 (всего у книги 188 страниц)

Глава 12

Я стояла посреди пустой кают‑компании, и тишина давила на плечи тяжёлым грузом, выжимая из лёгких последний воздух. Запах табачного дыма и рома всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с чем‑то более тонким – ароматом кедра и моря, что остался после него.

Я сжала пальцы в кулаки, пытаясь остановить предательскую дрожь, что проходила волнами от кончиков пальцев до плеч.

Он ушёл.

Просто взял и ушёл, бросив слова, что перевернули всё с ног на голову, оставив меня здесь – одну, запутавшуюся, не знающую, что чувствовать.

Ярость? Страх? Возбуждение от того, что он обещал?

Всё смешалось в комок, который застрял где‑то между горлом и грудью, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть до конца.

Я больше не буду безопасным.

Слова эхом отдавались в голове, не давали забыть, цеплялись за разум крючками.

Он объявил войну. Честную, открытую, без правил, кроме одного – он будет бороться за каждую секунду моего внимания.

И самое страшное...

...я не знала, хочу ли я, чтобы он проиграл.

Мысль пришла тихо, вкрадчиво, змеёй, что скользнула в голову и обвилась вокруг, не давая прогнать.

Я провела дрожащими руками по лицу, по волосам – всё ещё растрепанным от сна, липким от пота, что высох на коже.

Нужно уйти отсюда. Вернуться в каюту, переодеться. Собраться с мыслями и забыть.

Последнее прозвучало жалко даже в собственной голове, потому что забыть было невозможно.

Не после того, что он сказал. Не после того, что я почувствовала через связь, держа медальон в руке.

Его стыд. Его желание. Его одержимость.

Настоящие, обнажённые, без масок и игр.

Я резко развернулась – слишком резко, мир качнулся, поплыл по краям, – и зашагала к двери, толкая её с силой, что была излишней.

Коридор встретил прохладой и полутьмой. Тишина, нарушаемая только скрипом дерева под ногами и далёким плеском волн о борта.

Я шла быстро, почти бежала, мимо чужих кают, мимо лестницы, ведущей наверх, к своей двери.

Толкнула её, ворвалась внутрь, захлопнула за собой и оперлась спиной о холодное дерево.

Вдох. Выдох. Ещё один.

Сердце билось так громко, что слышала пульс в ушах, в висках, в горле.

Каюта была такой, какой я её оставила – смятая койка, сбитое в ком одеяло, подушка на полу. След той ночи, того сна, что я пыталась убедить себя был просто сном.

А теперь знала правду.

Он был там, приходил, смотрел, приказывал.

И я... боги, я делала всё, что он велел.

Жар залил щёки снова, полыхнул по шее, груди, разлился вниз, к тому месту, что предательски пульсировало влажностью с того момента, как его голос упал до шёпота в кают‑компании.

Я буду приходить к тебе во снах.

Обещание, угроза. Что‑то среднее между ними.

Я оттолкнулась от двери, прошла к тазу с водой на столике у иллюминатора. Плеснула холодной водой на лицо – один раз, второй, третий, – пока кожа не онемела, а мысли не стали чуть яснее.

Посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над столиком.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Волосы растрепаны, прилипли к вискам влажными прядями.

Незнакомка смотрела в ответ.

Та, что кричала имя фейри во сне. Та, что кончала от его приказов. Та, что не знала больше, кто она и чего хочет.

Когда ты придёшь ко мне – а ты придёшь, не сомневайся – тебе придётся признать правду.

Его слова вернулись, ударили снова.

Что это ты. Только ты. Твой выбор. Твоё желание.

– Нет, – прошептала я своему отражению. – Я не приду. Не приду, потому что это безумие. Потому что я еду за Джаспером. Потому что...

Слова застряли в горле, не желая выходить дальше.

Потому что я боюсь признать, что хочу этого.

Мысль пришла тихо, честно, болезненно.

Я хочу, чтобы он пришёл снова. Хочу услышать его голос, бархатный и властный, что приказывает делать вещи, о которых я никогда не осмелилась бы подумать наяву. Хочу увидеть белый огонь в его глазах, что смотрит на меня так, будто я – единственное, что имеет значение в этом мире.

Хочу почувствовать себя... нужной, желанной. Не просто охотницей, инструментом Ордена, не тенью, живущей в ожидании момента, когда вернёт возлюбленного.

А кем‑то, кого хотят. Кем‑то, за кого готовы бороться.

Слёзы жгли глаза, но я яростно моргнула, прогоняя их.

Не сейчас. Не здесь.

Я отвернулась от зеркала, прошла к койке и опустилась на край. Провела рукой по смятым простыням – холодным теперь, пропитанным запахом пота и чего‑то ещё, о чём не хотела думать.

Нужно переодеться, сменить бельё, выйти на палубу и отвлечься.

Забыть.

Последнее звучало всё более жалко с каждым повторением.

Я медленно встала, стянула тунику через голову – ткань прилипла к влажной коже, сопротивлялась, – бросила на пол.

Расстегнула штаны, стянула их вместе с бельём, пока не осталась обнажённой посреди каюты.

Холодный воздух коснулся кожи, заставил поёжиться, но я не торопилась одеваться.

Просто стояла, обхватив себя руками, и смотрела в иллюминатор, где за мутным стеклом плескалось серо‑синее море – бескрайнее, безразличное к человеческим драмам, что разворачивались на крохотном судне посреди его просторов.

Сколько дней осталось до Карброка? Шесть? Семь? Неделя в лучшем случае – та самая неделя, в течение которой он обещал быть тем, кто есть на самом деле, не прятаться за масками и играми. Неделя, в течение которой мне придётся бороться не только с ним, но и с той частью себя, что хотела сдаться, позволить случиться тому, что обещало и огонь, и пепел.

Я закрыла глаза, выдохнула долго и медленно, пытаясь успокоить сердце, что билось слишком быстро.

Справлюсь. Должна справиться, потому что в конце этого пути ждёт Джаспер – мой Джаспер, что верил в меня, ждал, надеялся на возвращение. И я не имею права предать его из‑за чего? Из‑за фейри, что играет в игры? Из‑за Короля Света, для которого я – просто очередное развлечение на скучном пути?

Он сам сказал – не хочет любви, обещаний, чего‑то вечного. Только момент, только сейчас, и это всё, что он может предложить.

А я... я хочу большего, не так ли?

Вопрос повис без ответа, эхом отдаваясь в пустоте каюты.

Я открыла глаза, подошла к сундуку у изножья койки и достала чистую тунику вместе со штанами. Оделась медленно, методично – застёгивая каждую пуговицу, затягивая каждый шнурок с той педантичной тщательностью, что помогала собраться, вернуть подобие контроля над собой и ситуацией.

Пристегнула ремень с клинками, и привычный вес оружия на бёдрах успокоил, напомнил, кто я на самом деле.

Охотница, та, что едет за своим, за тем, кто ждёт спасения. Не та, что думает о серебряных глазах фейри и обещаниях, что звучали как самый сладкий из грехов.

Я провела рукой по волосам, собрала их в хвост на затылке и закрепила кожаным шнурком, потом посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над умывальником.

Лучше. Собраннее. Больше похоже на ту, кем я должна быть, а не на ту, кем становлюсь рядом с ним.

Выдохнула снова, убеждая себя в последний раз: справлюсь, переживу эту неделю, и потом всё вернётся на свои места – правильные, понятные, безопасные.

Я направилась к двери, толкнула её и вышла в коридор, решив подняться наверх, на свежий воздух, подальше от запахов, воспоминаний и мыслей, что не давали покоя.

Подальше от него – хотя бы ненадолго, хотя бы до тех пор, пока не соберу осколки контроля, что он так легко разбил одними словами.

***

Палуба встретила ярким солнцем, что било прямо в глаза, заставляя щуриться и прикрывать лицо ладонью. Ветер налетел следом – тёплый, солёный, трепал волосы, забивался под одежду, прогонял остатки затхлости из лёгких.

День был в полном разгаре. Солнце висело высоко, почти в зените, заливая палубу золотым светом, что отражался от белых досок, от парусов, натянутых ветром, от волн, что плескались о борта мерным ритмом.

Команда работала. Обычная корабельная жизнь, рутина, что не прекращалась ни на день.

Я прошла к борту, подальше от суеты, и оперлась о перила, глядя на море.

Спокойное сегодня. Волны низкие, почти ласковые, и корабль скользил по ним легко, без той тряски, что была в первые дни.

Вдохнула глубоко, наполняя лёгкие солёным воздухом.

Лучше. Здесь лучше.

Голоса матросов, скрип такелажа – всё это отвлекало, не давало мыслям закручиваться в спираль.

– Аделин!

Голос Эша – юнги – донёсся справа, и я обернулась.

Мальчишка бежал ко мне, размахивая руками, улыбался от уха до уха.

– Ты в порядке? – спросил он, останавливаясь рядом и переводя дыхание. – Утром ты была такая... злая. Я испугался, честно.

Вина кольнула.

– Прости, – сказала я тихо. – Не хотела тебя пугать. Просто... страшный сон.

– Понятно, – кивнул он серьёзно, хоть в глазах всё ещё плясало любопытство. – У взрослых иногда бывают страшные сны. Мама говорила.

Пауза, и он наклонил голову.

– Хочешь помочь мне с парусами? Боцман велел проверить малый грот, а мне одному не справиться. Ты же умеешь лазить, да?

Предложение застало врасплох.

– Я... не знаю, Эш, я никогда...

– Научу! – перебил он радостно. – Это просто! Главное не смотреть вниз и держаться крепко. Пошли!

Он схватил меня за руку и потащил к мачте, не дожидаясь ответа.

Я засмеялась – первый раз за утро, коротко, но искренне, – и позволила ему увлечь себя.

Отвлечение. Мне нужно было отвлечение.

И может быть, высоко над палубой, среди парусов и ветра, мысли наконец оставят меня в покое.

Хотя бы ненадолго.

***

Следующие несколько часов прошли в работе.

Эш оказался терпеливым учителем – показывал, как завязывать узлы на высоте, как держаться за ванты одной рукой, работая второй, как читать натяжение паруса по звуку ткани на ветру.

Я училась быстро, руки вспоминали навыки, что когда‑то отрабатывала в Ордене – лазание по деревьям, балансировка на узких ветвях, работа с верёвками.

Высота не пугала. Наоборот – здесь, над палубой, с ветром в лицо и бескрайним морем вокруг, что‑то внутри расслаблялось.

Словно мир стал проще, яснее. Только я, парус, ветер. Ничего лишнего.

– Молодец! – крикнул Эш снизу, когда я закончила проверять последний узел на малом гроте. – Быстрее, чем я в первый раз!

Я улыбнулась, спускаясь вниз по вантам – медленно, осторожно, проверяя каждую точку опоры, – и ноги коснулись палубы с облегчением.

Руки болели, ладони горели от трения о верёвки, но боль была приятной, честной.

Та, что приходит от работы, от усилия, от того, что ты сделал что‑то полезное.

– Спасибо, – сказала я, отряхивая руки. – Было... хорошо.

– Да ладно! – Эш махнул рукой. – Тебе спасибо! Теперь боцман не будет орать на меня за несделанную работу.

Он подмигнул и убежал, напевая какую‑то матросскую песенку. Я осталась стоять, глядя ему вслед, и улыбка не исчезла сразу.

Хорошие люди. На этом корабле хорошие люди.

Фейри, поправил внутренний голос. Не люди.

Но разница начинала размываться.

Я провела рукой по лицу, вытирая пот со лба, и направилась обратно к борту, намереваясь просто постоять, подышать, насладиться моментом покоя.

Но не успела сделать и трёх шагов, как услышала голос.

– Аделин.

Низкий, знакомый, бархатный.

Я замерла, не оборачиваясь, и сердце ухнуло вниз.

Он здесь.

Конечно здесь. Это его корабль. Его команда. Куда я думала сбежать?

Я медленно развернулась.

Лис стоял у капитанского мостика, в паре десятков футов от меня. Рубашка всё та же – белая, расстёгнутая, рукава закатаны. Волосы сверкали на солнце медью и золотом.

Серебряные глаза смотрели прямо на меня – спокойно, без той интенсивности, что была утром, но достаточно внимательно, чтобы я почувствовала взгляд кожей.

Рядом с ним стояла Рэдли – розовые волосы развевались на ветру, на лице улыбка, – что‑то говорила ему, жестикулируя, но он не отвечал.

Просто смотрел на меня.

Секунда растянулась.

Две.

Потом он кивнул – едва заметно, почти незаметно, – и отвернулся, возвращаясь к разговору с Рэдли.

Вот и всё.

Никаких игр, никаких провокаций, никаких попыток подойти, заговорить, давить.

Просто... признание моего присутствия и возвращение к своим делам.

Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

Странно.

Утром он объявил войну, обещал не быть безопасным, не давать покоя. А сейчас... вёл себя так, будто ничего не изменилось.

Может, это часть игры?

Или он действительно даёт мне пространство, время переварить то, что сказал?

Ответа не было.

Я отвернулась, направляясь к борту, и постаралась не думать о том, что чувствую разочарование.

***

День тянулся медленно.

Я помогала там, где могла. Подавала инструменты плотнику, таскала канаты для боцмана, училась различать команды, выкрикиваемые с капитанского мостика. Команда приняла меня как свою – шутили, подбадривали, рассказывали байки во время коротких перерывов на отдых.

Вейрона я ни разу не видела за весь день. Может, избегает, а может, стыдно после вчерашней драки.

Мне тоже было неловко за то, что стала причиной конфликта, за то, что позволила себе слишком сблизиться, дала надежды, которые не собиралась оправдывать. Но он не появлялся, и я не искала встречи. Так проще – для всех.

Лис тоже держался на расстоянии.

Я видела его краем глаза – то у штурвала, сменяя Рэдли на полчаса, то в разговоре с матросами, то просто стоящего у борта, смотрящего на море. Но ни разу он не подошёл, ни разу не заговорил.

Странно, учитывая утренние слова.

Или именно так выглядит его версия войны?

Молчаливое присутствие, ожидание, давление через саму возможность того, что он может подойти в любой момент, сказать что‑то, что перевернёт всё снова. Я не знала, и это нервировало больше, чем если бы он действовал открыто.

Но в один момент дистанция сломалась.

Я несла тяжёлый моток каната к носу корабля, где боцман чинил снасть – канат был толстый, грубый, царапал ладони, несмотря на мозоли, что появились за дни работы на палубе. Я не заметила, как ступила на мокрую доску. Нога соскользнула, я вскрикнула, падая назад, канат выпал из рук, мир накренился.

Сильные руки подхватили меня за талию, остановили падение.

Я замерла, прижатая к чьей‑то груди, и запах кедра и моря ударил в голову прежде, чем я осознала, кто держит меня. Нет. Медленно подняла взгляд.

Серебряные глаза смотрели вниз – внимательно и пристально.

Лис держал меня, одна рука на талии, вторая под лопатками, и расстояние между нами было ничтожным. Я чувствовала его дыхание на коже, тепло его тела, твёрдость мышц под рубашкой.

– В порядке? – голос вышел тихо и хрипло.

Я кивнула, не в силах говорить.

Секунда растянулась в две…три.

Его взгляд упал на мои губы, задержался. Рука на талии сжалась крепче.

Потом он выдохнул долго, отпустил меня и отступил на шаг.

– Осторожнее, – сказал он, и голос стал ровнее. – Палуба скользкая после утренней мойки.

Наклонился, поднял канат, что я уронила, протянул мне. Пальцы коснулись моих, когда я взяла канат, и вспышка жара прошла по коже. Он почувствовал – я видела, как дрогнули его глаза, как челюсть сжалась.

Потом развернулся и быстро не оглядываясь ушёл.

Я стояла, тяжело дыша, и руки дрожали. Он коснулся. Держал. Смотрел на мои губы. И ушёл.

Связь дрогнула – слабо, почти неуловимо, – но я почувствовала. Его желание, тёмное, голодное, что он подавил усилием воли.

Он едва держится.

Мысль не утешила – наоборот, разожгла что‑то внизу живота, что я отчаянно пыталась игнорировать.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового, я устала так, что ноги еле держали.

Я вернулась в каюту, когда матросы начали готовиться к ужину, решив сегодня его пропустить. Не было сил сидеть в кают‑компании, улыбаться, отвечать на вопросы, делать вид, что всё в порядке.

Проще поесть в одиночестве..

Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и сомкнула веки. Тишина окутала, приглушая далёкий гул голосов, плеск волн.

Хорошо.

Я оттолкнулась от двери, прошла к койке и села на край, ощущая, как ноют мышцы после дневной работы. Стянула сапоги, размяла затёкшие ступни, потом избавилась от остальной одежды – ткань прилипла к коже солёной плёнкой, и сбросить её было облегчением.

На столике у иллюминатора ждал таз с водой. Я зачерпнула ладонями – первое прикосновение обожгло, заставило вздрогнуть от резкого холода. Плеснула на лицо, и ледяные капли прогнали жар и отрезвили. Намочила тряпку, провела по шее, потом обтерла плечи, грудь, живот, смывая дневную грязь и вместе с ней усталость.

Достала из сундука пижаму – мягкую льняную рубашку и штаны, – натянула на влажное тело. Ткань впитала последние капли, окутала запахом лаванды, что Кейт спрятала между складками.

Забралась под одеяло, зарылась в его тепло и закрыла глаза.

Усталость утянула вниз почти мгновенно – в темноту без снов, без мыслей, без обещаний, что ждали завтра.

Только покой и тишина.

***

Я проснулась от ощущения, что кто‑то наблюдает. Резкий, животный инстинкт поднял меня из сна за секунду, заставив сердце бешено колотиться, а дыхание сбиться в хаотичный ритм.

Каюта тонула в темноте – той густой, бархатной тьме, что бывает только в море, вдали от городских огней. Лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь иллюминатор, рисуя серебряную дорожку на полу. Она качалась в такт движению корабля, живая и призрачная.

Я медленно села, вглядываясь в углы комнаты, пытаясь уловить хоть что‑то – тень, силуэт, дыхание. Ничего.

Но успокоиться не получалось.

Кожа покрылась мурашками, а в груди поселилось странное, тревожное чувство – будто что‑то изменилось, сдвинулось с привычного места, хотя всё выглядело как обычно.

Никого здесь не было, я одна.

Так почему каждая клетка тела кричала об обратном?

Я провела рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна и иррационального страха, что липли к разуму как паутина. Просто кошмар – после такого дня, после утренних слов Лиса, после того, что он обещал, неудивительно, что нервы на пределе.

Я легла обратно, натягивая одеяло до подбородка и заставляя себя дышать медленно, глубоко. Считала вдохи и выдохи, пока сердцебиение не начало замедляться.

Всё в порядке. Ничего не происходит. Просто усталость и напряжение.

Но едва я начала проваливаться обратно в сон, едва мышцы начали расслабляться, как почувствовала.

Связь.

Она дрогнула – слабо, почти неуловимо, как струна, которой едва коснулись. А потом вспыхнула ярче, натянулась, задрожала от чего‑то, что шло с другого конца. Из той точки, где находился он.

И в меня хлынула эмоция.

Голод.

Жгучий, тёмный, всепоглощающий – настолько интенсивный, что воздух застрял в горле. Между ног мгновенно пульсировало влажностью, как будто моё тело отреагировало быстрее разума, узнав источник этого чувства прежде, чем я успела осознать.

Не моё. Его.

Где‑то на корабле, отделённый от меня палубами и стенами, он не спал. Думал обо мне. Хотел – так сильно, что это прорывалось через связь волнами. Невозможно было игнорировать. Невозможно было закрыться и спрятаться.

Я задохнулась, сжимая одеяло в кулаках. Боги, что он делает? Сейчас, в середине ночи, он посылает это через связь, заставляет чувствовать каждую каплю своего желания, каждую волну голода, что разрастался, становится сильнее с каждой секундой.

Он не пришёл. Не вторгся в мои сны, как угрожал. Даже не постучал в дверь.

Просто позволил мне почувствовать, что он не спит. Что он хочет. Что держится на расстоянии через силу воли, хотя каждая клетка его тела требует другого.

И этого оказалось достаточно, чтобы разжечь огонь, что начал пожирать изнутри, расползаться по венам жидким пламенем.

Я сжала бёдра вместе, отчаянно пытаясь игнорировать пульсацию, что нарастала с каждой секундой, становилась невыносимой. Требовала внимания и облегчения.

Но связь не отпускала – наоборот, натягивалась всё туже, вибрировала от новых волн, что накатывали одна за другой, не давая передышки.

Ещё одна волна – сильнее предыдущей. Жарче, темнее.

Образы всплывали сами собой, непрошенные, яркие до болезненности. Его руки на моей коже, что скользят по бёдрам, сжимают, оставляют след огня. Его губы на шее, что целуют, прикусывают, спускаются ниже. Его голос – бархатный, хриплый, тот самый, что звучал в моих снах, – шепчет приказы, от которых невозможно отказаться, невозможно не подчиниться.

Я тихо застонала, зажмурившись и кусая губу до боли. Пыталась удержать звуки внутри, пыталась сопротивляться тому, что требовало тело.

Нет, я не сдамся. Не дам ему этого удовлетворения – знать, что он сломал меня без единого прикосновения, без единого слова, только силой своего желания, пропущенного через эту проклятую связь.

Прекрати. Пожалуйста, прекрати.

Но он не прекращал.

Волна за волной, желание накатывало через связь, смешивалось с моим собственным – тем, что я пыталась игнорировать, подавлять, запереть глубоко внутри. Усиливало его. Закручивало в спираль, что тянула всё глубже в бездну, откуда не было возврата.

Рука сама потянулась вниз, скользнула под одеяло, несмотря на все попытки остановиться.

Нет. Нет, я не должна.

Но тело больше не слушало разум. Оно требовало, умоляло, кричало о необходимости облегчения. И воля, что держала меня весь день, треснула, начала рассыпаться под напором.

Пальцы скользнули под край тонкой рубашки, коснулись разгорячённой кожи живота. Даже это простое прикосновение отозвалось волной удовольствия, что заставила выгнуться и задохнуться.

На мгновение замерли. Последняя попытка удержаться, сохранить контроль.

И тут пришла ещё одна волна – самая сильная, самая тёмная. Она обрушилась с такой силой, что сопротивление просто испарилось, растворилось в жаре, что охватила всё тело.

Я сдалась.

Рука скользнула ниже, нашла влажность, что предательски росла с каждой секундой, стала почти неприличной. Коснулась – едва, осторожно, как будто всё ещё боясь признать, что делаю это.

Вспышка удовольствия взорвалась. Прокатилась по телу от макушки до пяток, выбила тихий стон, что я попыталась задушить, зажав свободную руку на рту.

И в ту же секунду связь полыхнула ярче – настолько ярко, что я физически почувствовала его реакцию, его триумф. Ту тёмную, хищную радость от осознания того, что я коснулась себя, что сломалась, не выдержала его игры.

Ублюдок.

Но пальцы продолжали двигаться – сначала медленно, потом быстрее, находя ритм, что заставлял бёдра непроизвольно подаваться навстречу каждому касанию, каждому круговому движению.

Образы возвращались снова – более яркие, более реальные теперь, когда я перестала сопротивляться. Лис, склонившийся надо мной, с серебряными глазами, что горят белым пламенем. Его рука, что заменяет мою, скользит между ног уверенно, знает каждую точку, что заставляет меня кричать. Его голос у самого уха, что шепчет грязные вещи, приказывает не останавливаться, продолжать, кончить для него.

Я закусила подушку, заглушая стоны, что рвались из горла всё громче, настойчивее. Удовольствие приближалось к пику, накручивалось туже и туже, готовое взорваться в любую секунду.

И через связь я чувствовала он тоже был на грани. Напряжение, что пульсировало с его стороны, почти физическое, почти осязаемое.

Мы шли к краю вместе.

И когда оргазм накрыл, выбив из груди крик, что я едва успела заглушить подушкой, – я почувствовала, как он тоже сорвался. Волна его разрядки прокатилась через связь одновременно с моей, смешалась, усилила, растянула удовольствие так, что казалось – оно не закончится никогда.

Я содрогалась, выгибаясь на койке, зажмурившись так сильно, что перед глазами вспыхнули искры.

А потом – тишина.

Связь дрогнула в последний раз и затихла, словно он отпустил её, отстранился, вернулся в своё пространство.

Я лежала, уставившись в потолок незрячим взглядом, пыталась отдышаться, пыталась осознать, что только что произошло.

Он выиграл.

Даже не появившись. Даже не сказав ни слова.

Просто позволив мне почувствовать его желание – и этого было достаточно, чтобы я сломалась, сделала то, что обещала себе не делать.

Ярость вспыхнула – горячая, выжигающая стыд, что липнул к коже.

Хватит.

Хватит этой игры, хватит сопротивляться, хватит ломаться по ночам, одной, стыдясь себя.

Мысль пришла чёткая, холодная, почти логичная:

Он хочет меня? Пусть получит.

Я хочу его? Получу.

Переспим, выпустим пар и это закончится. Это просто секс, просто физиология, ничего больше.

Дам ему то, что он хочет, дам себе то, что хочу я – и всё. Победа принесёт ему удовлетворение, и он отпустит меня. Ведь сладок, только запретный плод.

Логично, разумно, взрослое решение.

По крайней мере, именно так я убеждала себя, резко садясь на койке и не давая времени передумать.

***

Босиком, с растрепанными волосами, всё ещё дрожащая после оргазма, что он вытянул из меня через проклятую связь, – я вышла в коридор, не позволяя себе думать, сомневаться, останавливаться.

Тихо, темно. Корабль спал, погружённый в ту глубокую тишину, что бывает только в предрассветные часы, когда даже море затихает.

Я шла быстро – мимо чужих дверей, мимо лестницы, ведущей наверх, к его каюте в конце коридора, – и с каждым шагом повторяла про себя как мантру:

Переспим, выпустим пар и всё закончится. Это просто секс. Ничего личного.

Остановилась перед его дверью, и сердце колотилось так громко, что слышала пульс в ушах, в висках, в горле.

Вдох. Выдох.

Рука поднялась, застыла в воздухе на секунду – последний момент, когда ещё можно развернуться, уйти, притвориться, что ничего не было.

Последний шанс.

Я толкнула дверь.

Она не была заперта, поддалась легко, беззвучно, словно приглашая войти, словно он знал, что я приду, и оставил путь открытым.

Шагнула внутрь, и лунный свет из большого иллюминатора залил каюту серебром, рисуя чёткие тени на полу, на стенах, на огромной кровати у дальней стены.

И на нём.

Лис лежал на кровати – на боку, рука под головой, и усмешка играла на губах. Та самая, лисья, хищная, что обещала игру, подвох, что‑то опасное и неизбежное.

Он ждал.

Конечно ждал. Ублюдок знал, что я приду.

И он был почти обнажён.

Только штаны – тёмные, мягкие, сидели низко на бёдрах, так низко, что обнажали линию тазовых костей, дорожку рыжих волос, что тянулась вниз и исчезала под поясом.

Серебряные глаза, светящиеся в темноте, скользнули по мне – медленно, оценивающе, от растрепанных волос до босых ног, задерживаясь на тонкой пижаме, сквозь которую проступали очертания тела.

– Так быстро, красавица? – голос прозвучал мягко, с той ленивой насмешкой, что взрывала ярость. – А я ведь даже ещё не начал.

Я сжала кулаки, злость вспыхнула ярче, заглушая стыд, что пыталась пробиться на поверхность.

– Заткнись, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Просто... заткнись. Ты хотел этого и вот я здесь. Трахнемся и покончим с этим.

Он медленно, грациозно приподнялся на локте, и усмешка стала шире и острее.

Мышцы живота напряглись при движении, рельеф стал ещё более чётким, и я прокляла себя за то, что взгляд скользнул вниз, задержался на секунду на линии, что вела от груди к животу, к поясу штанов.

– Трахнемся и покончим с этим, – повторил он мои слова, качая головой, и в голосе прозвучала издёвка, завёрнутая в бархат. – Боги, как романтично.

Встал с кровати – одним плавным движением, без усилия, – и я задохнулась, не в силах оторвать взгляда.

Боги.

Он был... совершенен. В той опасной, хищной манере, что заставляла сердце биться быстрее, дыхание сбиваться.

Высокий, жилистый, каждая мышца под кожей двигалась плавно, координированно, как у бойца, что знает своё тело до последней клетки.

Он прошёл мимо меня – так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах, что ударил в голову и одурманил.

Корица и дым костров. Что‑то ещё – мускус, пряность, что была его, уникальной, незабываемой.

Я прикрыла глаза на мгновение, вдохнула глубоко, не в силах остановиться, и проклятая влажность между ног усилилась, пульсировала в такт сердцу.

Нет! Соберись!

Он подошёл к небольшому столику, налил себе виски.

Мышцы спины перекатывались под кожей при каждом движении. Лопатки, плечи, линия позвоночника – всё было чётко, красиво, опасно.

– Хочешь? – предложил он, не оборачиваясь, и голос был ровным, почти безразличным.

– Нет, – выдавила я, и голос вышел хрипче, чем хотела. – Я пришла не за этим.

– Знаю, – он глотнул, поставил стакан на столик с тихим звоном стекла о дерево. – Пришла трахнуться, ты же сказала.

Обернулся, оперся о край стола, скрестив руки на груди.

– Только вот в чём дело, красавица, – голос был ровным, почти безразличным, но в серебряных глазах плясало что‑то острое, что заставило меня замереть, – я не хочу с тобой трахаться.

Слова ударили как пощёчина, выбив из лёгких воздух.

– Что?

– Ты слышала. Не хочу. Не так. Не из злости, не из желания «покончить».

Сделал ещё один глоток, не отрывая взгляда.

– Видишь ли, у меня есть стандарты, – продолжил он, и усмешка вернулась, но теперь в ней читалось что‑то холодное. – Низкие, согласен. Но они есть. И один из них – не спать с женщинами, которые воспринимают это как обязанность.

– Это не... – начала я, но он перебил, подняв руку.

– Обязанность? – переспросил он, наклоняя голову, и волосы упали на лоб, скрыв один глаз. – Тогда что? Месть? Способ вернуть контроль? Доказать себе, что это ничего не значит?

Поставил стакан, оттолкнулся от стола и подошёл ближе – медленно, каждый шаг отмерен, рассчитан.

– Аделин, я фейри, – сказал он, останавливаясь в шаге от меня, и голос стал тише, интимнее. – Мне триста лет. Я спал с сотнями, может, тысячами. И знаешь, что я понял за все эти годы?

Он не ждал ответа, продолжил:

– Секс из злости – худший секс для обоих. Ты пожалеешь утром, будешь смотреть на меня с сожалением, со стыдом, будешь винить себя, меня, всё вокруг. Я разочаруюсь, потому что хотел большего, чем просто тело, что отдаётся из мести. И мы оба будем притворяться, что это ничего не значило.

Усмехнулся – коротко, без веселья.

– Так что нет, красавица, не сегодня. Вернись, когда перестанешь себе врать, когда захочешь почувствовать мои руки на своей коже, мой рот на своих губах, моё тело, что заполняет тебя так, что ты забудешь своё имя.

Развернулся, вернулся к столу, взял стакан снова – жест такой окончательный, такой безразличный, что я почувствовала, как внутри что‑то сжалось, больно и неожиданно.

– А пока, – добавил он, не оборачиваясь, – дверь там. Не стесняйся.

***

Тишина обрушилась, наполнила каюту чем‑то тяжёлым, невысказанным.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и внутри бушевала война – ярость против стыда, гордость против желания, разум против тела, что кричало, требовало, не давало покоя.

Уйти.

Сейчас.

Хлопнуть дверью, вернуться в каюту и забыть.

Я развернулась, шагнула к двери.

Рука легла на холодную металлическую ручку, сжала её, и ещё секунда – всего одна – и я выйду, оставлю его здесь, одного, с его стаканом виски и насмешкой, что прозвучала как приговор.

Дверь там. Не стесняйся.

Ублюдок.

Я потянула ручку на себя и дверь начала открываться. И тут что‑то внутри сломалось – не ярость, не гордость. Что‑то другое. Более глубокое, более честное.