Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 188 страниц)

Он лежал свернувшись, золотистые иголки тускло блестели в пробивающемся свете.

Я смотрела на него долго – на маленькое тельце, что больше не дышало, не двигалось.

Слёзы катились снова, тихо, я не сдерживала больше.

– Прости, – прошептала хрипло, голос сел полностью. – Прости, что не смогла защитить. Что подвела.

Взяла лопату обеими руками.

Воткнула в землю – та поддалась легко, мягкая, влажная.

Начала копать.

Лопата врезалась в землю снова и снова – механично, яростно, с каким-то отчаянием.

Земля летела в сторону, яма углублялась.

Руки начали болеть – ладони, что уже были ободраны после крокета, горели огнём, мозоли лопнули, кровь выступила, смешалась с грязью на рукояти.

Не останавливалась.

Копала глубже, быстрее, будто это могло что-то изменить, вернуть, исправить.

– Прости, – шептала сквозь слёзы, что капали в яму. – Прости, прости, прости…

Мантра, что не помогала, но не могла остановиться.

Полфута. Фут.

Достаточно глубоко.

Я отбросила лопату – та упала на траву с глухим звуком.

Вытерла лицо тыльной стороной руки – размазала грязь по щеке, по лбу, по носу, но плевать.

Руки дрожали – от усилия, от усталости, от эмоций.

Ладони окровавлены, земля въелась под ногти.

Взяла спайка в ладони последний раз.

Такой лёгкий. Такой маленький.

Посмотрела на мордочку – неподвижную, мирную, будто спит.

– Спасибо, – прошептала тихо, голос дрожал, ломался. – За то, что доверился мне. За то, что старался. За то, что не сдавался, когда я почти сдалась.

Поцеловала его между ушками – легко, нежно, последнее прощание.

– Ты был храбрым. Хорошим. Лучше, чем все они вместе взятые.

Опустила его в ямку – осторожно, бережно, на мягкие листья, что постелила на дно.

Он лежал там свернувшись, золотой шарик на тёмной земле.

Я сидела на краю ямы, смотрела – не в силах начать засыпать, будто это сделает смерть окончательной, реальной, безвозвратной.

Но нужно было.

Взяла горсть земли дрожащими пальцами, медленно начала сыпать.

Земля падала тихо, покрывала золотистые иголки, мордочку.

Слёзы лились сильнее, я всхлипывала, задыхалась, не сдерживала больше.

Ещё горсть. Ещё.

Потом взяла лопату, начала засыпать быстрее – через силу, через слёзы, через острую боль в окровавленных руках.

Засыпала полностью, разровняла дрожащими руками.

Маленький холмик – едва заметный, скромный, одинокий.

Отбросила лопату в сторону – та упала на траву с глухим звуком.

Села перед холмиком, обхватила колени, положила на них голову, закрыла глаза.

– Пусть земля будет тебе легка, малыш, – прошептала в колени, голос заглушённый, сломанный. – Спи спокойно. Ты заслужил покой. Больше, чем кто-либо здесь.

Тишина ответила – только ветер в листве, только птицы вдалеке.

Сидела так долго – не двигаясь, не думая, просто существуя в этой боли, в этой тишине.

И вдруг – голос.

За спиной. Тихий. Знакомый. Холодный.

– Элиза.

Я замерла, дыхание застряло.

Нет.

– Что ты делаешь?

Голос ближе, чем ожидала – в нескольких шагах позади.

Морфрост.

Ярость вспыхнула – мгновенно, белая, жаркая, выжигающая всё остальное.

Я резко подняла голову, обернулась, вскочила на ноги рывком.

Он стоял у края поляны – в нескольких шагах, вышел из тени деревьев бесшумно.

Серебристые волосы светились в закатных сумерках. Лицо спокойное, серьёзное. Глаза холодные, пронзительные.

Смотрел на меня. На могилку. Обратно на меня.

– Что я делаю?! – голос вырвался яростно, сорвался на крик. – РАЗВЕ НЕ ВИДНО?!

Шагнула к нему, руки сжались в кулаки, всё тело тряслось – от злости, от боли, от всего сразу.

– Я ХОРОНЮ ЕГО! ТО, ЧТО ВЫ ВСЕ СОЧЛИ НЕДОСТОЙНЫМ ВНИМАНИЯ!

Слёзы катились, но не от горя сейчас – от ярости.

– Или, – голос стал язвительным, ядовитым, полным сарказма, – ты опять стоял слишком далеко, чтобы что-то разглядеть?! Как на поле?! Когда мне «показалось»?!

Морфрост не дрогнул, смотрел спокойно – слишком спокойно, что злило ещё сильнее.

– Элиза… – начал он тихо, голос осторожный.

– НЕ НАДО! – перебила я резко, отступила, подняла руку, останавливая. – Не надо! Уходи! Просто уходи отсюда!

Голос сломался, задрожал:

– Я хочу побыть одна. Без вас всех. Без твоих слов. Без твоего… – не договорила, махнула рукой.

Морфрост стоял, не двигался, смотрел – долго, пронзительно.

Что-то мелькнуло в глазах – боль? сожаление? что-то другое, что я не смогла прочитать в темноте.

– Уходи, – повторила я тише, устало, голос сел. – Пожалуйста. Просто… оставь меня.

Развернулась к нему спиной, вернулась к могилке, опустилась на колени перед ней.

Обхватила себя руками, склонила голову.

Уйди. Пожалуйста, уйди.

За спиной – тишина.

Долгая. Тяжёлая.

Я не оборачивалась, не смотрела, ждала услышать шаги – удаляющиеся, уходящие.

Но их не было.

Только тишина.

Только ветер.

Только моё дыхание – прерывистое, дрожащее.

Потом – шаги.

Но не удаляющиеся.

Приближающиеся.

Тихие. Медленные. Осторожные.

По траве, по листьям.

Я напряглась, сжала руки сильнее, но не обернулась.

Уйди. Почему ты не уходишь?

Шаги остановились.

Молчание.

Потом – голос.

Тихий. Серьёзный. Без холода, что был при дворе.

– Я не стоял слишком далеко, – произнёс он медленно, каждое слово взвешенное. – Я видел. Всё видел. Вспышку. Волну. Как он умер.

Пауза, голос стал тише:

– И солгал. Намеренно. При всех. Чтобы спасти твою жизнь.

Я замерла, дыхание сбилось.

Что?

Медленно обернулась – не вставая, с колен, посмотрела на него через плечо.

Он стоял близко – в двух шагах, смотрел вниз на меня.

Лицо серьёзное, открытое, без маски.

Глаза не холодные – что-то другое в них, тёплое, болезненное.

– Ты обвинила королеву публично, Элиза, – продолжил он тихо, голос стал жёстче. – На её земле. При её дворе. Это смертный приговор. Она могла убить тебя на месте. И никто не остановил бы. Это её право.

Он шагнул ближе, опустился на одно колено – медленно, чтобы быть на одном уровне, смотреть в глаза.

– Единственный способ спасти тебя – обесценить твои слова. Показать, что ты не понимаешь, что говоришь. Что эмоциональна. Истерична. – Голос стал мягче, почти извиняющийся. – Унизить тебя, чтобы Верена не приняла обвинение всерьёз.

Пауза, взгляд впился в мой:

– Я не мог встать на твою сторону открыто. Это объявление войны. Но я мог… сделать так, чтобы ты осталась жива. И сделал. Единственным способом, что был.

Я смотрела на него – долго, не зная, верить ли, что чувствовать.

– Ты… защищал меня? – прошептала хрипло, голос дрожал. – Называя истеричкой?

– Да, – ответил он просто, без колебаний. – Знаю, что ранил. Но это сработало. Ты жива.

Слёзы хлынули снова – но другие, не от злости.

От чего-то сложного, запутанного, непонятного.

Я отвернулась, посмотрела на могилку.

– А он нет, – прошептала. – Он мёртв. Из-за неё. Из-за магии. Из-за… игры.

– Знаю, – голос Морфроста стал мягче, почти нежным. – И это… неправильно. Жестоко. Бессмысленно.

Молчание.

Потом он медленно протянул руку, положил ладонь на землю рядом с холмиком – осторожно, уважительно.

Холод вырвался мгновенно.

Земля покрылась серебристым инеем – тонким, изящным, сверкающим.

Из земли начали прорастать кристаллы – ледяные, прозрачные, крошечные.

Формировались в цветы – десятки, сотни, окружили холмик кольцом сияющим.

Я задохнулась, смотрела, не веря.

– Что ты…

– Памятник, – ответил он тихо, не убирая руку. – Достойный. Который не растает. Не исчезнет. Будет здесь, пока я не решу иначе.

Посмотрел на меня – долго, серьёзно.

– Ты дала ему то, что мало кто даёт здесь. Достоинство. Честь. Память. – Голос стал тише. – Это редкость. Ценность. И я… уважаю это.

Пауза:

– Уважаю тебя. За это.

Я смотрела на него, слёзы катились тихо.

Не знала, что сказать, что ответить.

Он медленно встал, протянул руку вниз.

– Пойдём, – сказал тихо. – Темнеет. Холодает. Руки нужно обработать. И ты… ты устала. Очень.

Я посмотрела на его руку – холодную, но не угрожающую.

Потом на могилку – на ледяные цветы, что сверкали.

Медленно взяла его ладонь.

Холодная. Крепкая. Уверенная.

Он помог подняться, придержал, пока ноги перестали дрожать.

Не отпустил руку сразу.

Мы стояли рядом, смотрели на могилку с ледяными цветами.

– Спасибо, – прошептала я хрипло, голос дрожал. – За… за это. За цветы. За память ему.

Морфрост замер.

Что-то мелькнуло на лице – быстро, едва уловимо.

Потом губы изогнулись в усмешке.

Циничной. Холодной. Знакомой той, что была при дворе.

Он повернулся ко мне, посмотрел сверху вниз – пронзительно.

– Разве ты забыла первое правило фейри, Элиза? – голос стал насмешливым, с лёгким укором.

Я моргнула, не понимая.

– Что?

Усмешка стала шире, острее.

– Не благодари, – произнёс он медленно, каждое слово отчётливо. – Никогда. Ни за что.

Он шагнул ближе, наклонился чуть, взгляд впился в мой.

– Благодарность у фейри формирует долг, – голос стал тише, серьёзнее, обучающий. – Магический. Связывающий. Ты говоришь «спасибо» – ты признаёшь, что теперь должна. Обязана отплатить равным или большим.

Пауза, усмешка не исчезла, но глаза стали жёстче:

– А мне он не нужен. Твой долг. Не такой. Не этот. Не за это.

Голос упал до шёпота, стал мягче, почти нежным, но с горечью:

– Не хочу, чтобы ты была мне должна за то, что я сделал правильное. За то, что должен был сделать любой, у кого осталась хоть капля чести.

Он выпрямился, отпустил мою руку – медленно, пальцы скользнули, оставляя холод.

– Запомни, – голос стал холоднее. – С фейри не благодарят. Кивнул головой – достаточно. Или промолчал. Но не слова. Никогда слова благодарности. Если не хочешь связать себя долгом на годы, десятилетия, столетия.

Он развернулся, сделал шаг к тропинке.

Остановился, обернулся через плечо.

– Особенно со мной, – добавил тихо, и в голосе прозвучало что-то странное – предупреждение? забота? – Я Зимний Король. Мои долги… тяжелы. Холодны. Не то, что смертная вынесет.

Усмешка исчезла, лицо стало серьёзным:

– Так что забери своё «спасибо» обратно, Элиза. Я не принимаю его. Не хочу.

Я стояла, смотрела на него, не зная, что сказать.

Долг. Магический долг. Я позабыла. Не думала.

Он отказывается. Защищает меня даже от этого.

Медленно кивнула – один раз.

– Я… понимаю, – прошептала хрипло. – Не буду больше. Обещаю.

Он смотрел долго – серьёзно, оценивающе.

Потом кивнул – удовлетворённо.

– Хорошо. Умная девочка. Учишься быстро. – Усмешка вернулась, лёгкая. – Это поможет выжить здесь.

Он повернулся, пошёл к тропинке.

– Пойдём. Правда пора. Твои руки не будут ждать вечно, пока мы тут философствуем о долгах.

Я посмотрела на могилку последний раз – на ледяные цветы, что сверкали, охраняли покой.

Прощай, малыш.

Пошла следом за Морфростом – молча, на расстоянии пары шагов.

Он не предлагал руку больше.

Я не просила.

Шли молча – через тёмную рощу, между деревьев, по тропинке к огням.

Только ветер, только листва шелестела.

Но между нами что-то было – невидимое, тонкое, как ледяные кристаллы.

Связь. Понимание. Начало чего-то.

Не дружба. Не доверие полное. Не любовь.

Но что-то настоящее.

Что-то, за что не нужно было благодарить словами.

Потому что оно просто было.

И этого было достаточно.

Пока.

Глава 22

Проснулась от того, что сердце билось слишком быстро. Будто всю ночь бежала, хотя тело лежало неподвижно, скрученное в простынях. Свет за окном был жидким, серым – то ли рассвет, то ли предрассветная мгла, когда даже птицы еще молчат, выжидая.

Сон не был сном. Обрывки. Вспышки. Кровь на золотых иглах. Глаза спайка, стеклянные, пустые. Смех фейри, звенящий, как разбитое стекло по мрамору. Я зажмурилась, пытаясь вытолкнуть образы обратно, но они липли к векам, впивались в виски тупой болью.

Злость. Она проснулась раньше меня, свернулась тугим комом где-то под ребрами. На них – на фейри, на их игры, на эту красоту, сотканную из жестокости.

Выдох. Медленный. Воздух царапал горло – пересохшее, воспаленное от жажды.

Я лежала, глядя в полог над кроватью, и только тогда до меня дошло.

Тишина.

Неправильная. Слишком полная.

Морфрост не приходил.

Всю ночь.

Впервые.

В груди что-то дрогнуло – странное, неуловимое. Надежда, хрупкая, как первый лед на луже. Неужели леди Шипов и правда заблокировала его магию? Неужели он больше не сможет проникать в мои сны, не сможет…

Но следом – укол. Разочарование? Нет, не то. Что-то другое, что я не хотела называть, не хотела признавать. Пустота там, где должно было быть облегчение.

Я усмехнулась сама себе, сухо, без радости.

– Хорошо, – прошептала я в тишину. – Это… хорошо.

Потянулась, сбрасывая остатки беспокойного сна, откидывая одеяло. Мышцы ныли, будто всю ночь я не спала, а дралась. Рука скользнула по простыне, и краем глаза я уловила движение – что-то светящееся на коже.

Замерла.

Медленно, будто боясь спугнуть видение, подняла правую руку.

Метка.

От запястья до локтя – морозное кружево. Серебристо-голубое, светящееся в полумраке комнаты мягким, призрачным светом. Узор был изящным, сплетенным из тончайших линий инея, что вились виноградной лозой, переходили в шипы, в кристаллы льда, в цветы, от которых рябило в глазах. Как перчатка из застывшего света.

И оно пульсировало.

Легко, едва ощутимо – как второе сердцебиение под кожей. И с каждым ударом – покалывание. Словно тысячи крохотных искр пробегали по руке, щекотали, кололи, били слабым током, заставляя нервы вздрагивать.

Шок ударил первым – холодный, отрезвляющий.

Потом – ужас, что пополз по позвоночнику ледяными лапками.

Потом – непонимание.

Если он не приходил во сне…

Если его не было там, за пеленой грез…

Значит…

Значит, он был здесь.

Наяву.

Пока я спала.

Пока была беззащитна.

Ярость взорвалась так резко, что перехватило дыхание. Я сорвалась с кровати, даже не чувствуя холода камня под босыми ногами. Метка пульсировала ярче, будто откликаясь на бешеный стук моего сердца, и покалывание усилилось – почти ожог, почти боль.

– Как он посмел, – выдохнула я сквозь зубы. – Как он…

Я рванула к двери, уже готовая распахнуть ее, выйти, найти его, потребовать ответа.

Дверь не поддалась.

Заперта.

Изнутри.

Я застыла, глядя на тяжелую резную створку, потом медленно перевела взгляд вниз.

Ключ торчал в замочной скважине. С моей стороны.

Я сама заперлась. Вчера. Когда служанка ушла.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо билось от стен.

Ключ в скважине. Дверь заперта изнутри. Никто не мог войти.

Но метка на руке, светящаяся, живая, пульсирующая морозным светом, говорила об обратном.

Магия. Конечно. Проклятая, всепроникающая магия фейри, которой плевать на замки, на стены, на мое право хотя бы здесь быть одной.

Пальцы сжались в кулак. Он был здесь. Пока я спала.

Прикасался ли? Смотрел ли? Что он…

– Нет, – прошептала я, качая головой. – Не сейчас.

Думать об этом – значит сойти с ума. А мне нужно было держаться.

Вода. Смыть это. Смыть ощущение чужого присутствия, что прилипло к коже липкой пленкой.

Желудок свело голодной судорогой, жажда царапала горло, но сначала – купальня.

Я развернулась, стянула ночную рубашку через голову одним резким движением. Ткань упала к ногам, и холодный воздух лизнул обнаженную кожу. Метка на руке вспыхнула ярче – будто реагируя на прикосновение прохлады, на мою наготу, на что-то, что я не понимала.

Босиком, голая, я пересекла спальню к двери купальни. Толкнула створку – та поддалась бесшумно, выдохнула паром мне в лицо.

Внутри – белый камень, золотые прожилки, огромная чаша, уже наполненная водой. Пар поднимался густой пеленой, стелился по полу призрачными волнами. Магия, конечно. Всегда наготове, всегда предугадывает.

Я не стала медлить. Шагнула к чаше, спустилась по ступенькам – вода обжигающе горячая, но я не остановилась. Икры, бедра, талия, плечи. Погрузилась полностью, откинулась на край.

Выдох вырвался сам – долгий, дрожащий, почти всхлип.

Тепло. Наконец-то. Оно проникало в мышцы, расслабляло то, что было сведено напряжением и яростью. Я закрыла глаза, позволила голове откинуться на мрамор.

Дай себе пару минут. Всего пару минут.

Вода покачивалась мягко. Пар оседал на лице каплями, стекал по вискам. Тишина обволокла меня, приглушила даже стук сердца.

Мысли текли медленно, вязко, как мед.

Осталось пару дней. Всего пару дней – и домой.

Бежать. Прочь отсюда.

Как же я устала…

Усталость была не физической – она жила глубже, в костях, в самой сути. Будто я провела в этом мире не дни, а вечность. Будто Подгорье выпило из меня что-то важное, оставив пустоту, которую не заполнить теплой водой.

Я прикрыла глаза плотнее, позволяя себе просто быть. Не думать. Не злиться. Хотя бы пару минут.

И тогда голос разрезал тишину.

– Тоже решила с утра пораньше освежиться?

Я подскочила так резко, что вода расплескалась через край, ударилась о камень с громким всплеском. Глаза распахнулись.

Морфрост.

Стоял. На противоположной стороне купальни. Босой, в черных штанах, что сидели низко на бедрах, едва держались. Халат цвета ночного неба наброшен на плечи, но не застегнут – грудь видна в просвете ткани, линия живота, намек на мышцы, ведущие вниз. Волосы растрепаны, падали на лоб серебристо-белыми прядями.

И смотрел на меня. С тем самым выражением – насмешливым, самодовольным, будто это я вторглась в его пространство.

Шок ударил первым. Потом – второй волной, сильнее, когда до меня дошло.

Он здесь.

В моей купальне.

Видит меня. Всю. Голую. В воде, что не скрывала ничего.

И при этом – невозмутим. Будто так и надо. Будто это само собой разумеющееся.

– Ты… – голос сорвался, застрял в горле. – Какого… что ты здесь делаешь?!

Я инстинктивно прижалась к краю чаши, скрестила руки на груди – бесполезный жест, вода все равно была прозрачной. Сердце билось так яростно, что казалось, сейчас выпрыгнет.

Морфрост приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул – почти улыбка, почти усмешка.

– Собираюсь искупаться, – ответил он, как будто это объясняло все. – Как и ты, судя по всему.

– В моей купальне! – выдохнула я, и голос дрогнул – от ярости, от шока, от того, как он стоял там, совершенно спокойный, и смотрел на меня, не отводя взгляда. – Это моя…

И тут я увидела.

За его спиной – дверь. Приоткрытая. С другой стороны купальни, там, где я всегда видела сплошную стену. Просто дверь, резная, из темного дерева, будто она всегда там была.

Мой взгляд метнулся к ней, потом обратно к Морфросту.

– Что… что это?

Он проследил за моим взглядом, потом вернулся ко мне. И тогда – улыбнулся. Медленно, почти невинно.

– А, это? – Он кивнул на дверь, будто речь шла о погоде. – Тебя не предупредили?

Пауза. Он сделал шаг ближе, и мышцы на его животе сыграли под кожей, видимые в просвете халата.

– У нас смежные комнаты, – произнес он, и в голосе зазвучало что-то, что заставило мой позвоночник напрячься. – И одна купальня. На двоих.

Тишина.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

Он смотрел на меня, и в его глазах плясали искры – насмешка, вызов, что-то еще, что заставляло кровь кипеть.

– Что?! – Слово вырвалось хриплым выдохом. – Ты… ты шутишь?!

– Вовсе нет, – он качнул головой, изображая удивление. – Разве слуги не сказали? Странно. Обычно они так внимательны к деталям.

Метка на моей руке вспыхнула – ярко, болезненно, разряд прошелся по коже, и я сжала руку в кулак под водой.

– Убирайся, – прошипела я сквозь зубы. – Немедленно.

– Но я еще не искупался, – возразил он, и его голос был сплошной медовой насмешкой. – К тому же, купальня общая. Технически, я имею такое же право…

– УБИРАЙСЯ!

Крик эхом отразился от стен, и Морфрост замер.

Секунда. Две.

Его руки легли на края халата.

Я замерла, не веря своим глазам.

– Не смей, – выдохнула я.

Он потянул ткань в стороны. Медленно. Нарочито медленно. Халат распахнулся полностью, обнажая грудь – широкую, точеную, живот с четко очерченным прессом, линию мышц, ведущую вниз, к поясу штанов.

– Что не смею? – спросил он невинно, скидывая халат с плеч.

Ткань упала на пол темной лужицей.

– Морфрост… – Голос дрогнул, сорвался.

Он не остановился. Пальцы легли на пояс штанов.

– Стой! – Я метнулась назад, к чаше, вода расплескалась вокруг. – Стой немедленно!

– Почему? – Он приподнял бровь, и в белых волосах, что падали на лоб, заиграли блики от воды. – Ты же сама здесь. Разве не так работает общая купальня?

– Я… ты… – Слова застревали в горле, а он начал стягивать штаны вниз.

И тогда меня осенило.

Халат. Мой халат остался в спальне. За дверью. Далеко.

Я не могла вылезти из чаши. Не сейчас. Не когда он стоит вот там, раздевается, и совершенно точно увидит меня – всю, голую, мокрую, беззащитную.

– Развернись! – выпалила я, прижимаясь спиной к краю чаши.

Морфрост замер, штаны сползли еще ниже на бедрах.

– Что?

– Развернись! К стене! Сейчас же!

Пауза. Он смотрел на меня, и медленная, хищная улыбка расползлась по его губам.

– О, – протянул он, и в голосе зазвучало понимание. – Оооо.

– Не смей, – прошипела я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Даже не думай…

– Ты застряла, – произнес он, и улыбка стала шире. – Халат в спальне. А ты здесь. В воде. И не можешь выйти.

– Морфрост…

– Элиза, это восхитительно.

– Заткнись и отвернись!

Он засмеялся. Тихо, низко, и звук прокатился по купальне, отразился от стен, впитался в пар.

– Почему я должен? – спросил он, делая шаг к чаше. – Ты вторглась в мое время. Я собирался искупаться.

– Это моя… наша… общая… – Я запнулась, не находя слов. – Просто отвернись!

– Нет.

– ЧТО?!

– Нет, – повторил он спокойно, стягивая штаны еще ниже. – Не отвернусь. Хочу искупаться. Устал. Ночь была… беспокойной.

Штаны упали на пол.

Я зажмурилась, развернулась к стене так резко, что вода захлестнула через край.

– Ты… ты… – Слова не складывались в предложения. – Бесстыжий… наглый… король-извращенец!

Его смех стал громче. Потом – всплеск. Он вошел в воду с противоположной стороны чаши.

Я прижалась к своему краю, не открывая глаз, чувствуя, как по телу пробегает дрожь – от ярости, от смущения, от того, что он здесь, в той же воде, голый, в нескольких метрах от меня.

– Расслабься, Элиза, – произнес он, и в голосе звенела насмешка. – Чаша большая. Места хватит обоим.

– Я убью тебя, – прошептала я в стену. – Клянусь всеми богами, я найду способ и убью.

– Попытка засчитается?

Вода плеснула – он двигался, и я инстинктивно съежилась, прижимаясь к краю сильнее.

– Не приближайся!

– Не собираюсь, – ответил он лениво. – Я здесь, чтобы искупаться. Всего лишь.

Тишина. Только плеск воды, мое частое дыхание, стук сердца, что грохотал в ушах.

– Знаешь, – произнес он задумчиво, – для человека, который только что кричал на меня, ты на удивление тихая.

– Потому что ненавижу тебя, – процедила я сквозь зубы, все еще не открывая глаз.

– Да, ты уже говорила. – Еще один плеск. – Кстати, красивая метка получилась.

– Не смей!

– Что «не смей»? – Его голос стал ближе, и мое тело напряглось. – Я просто отметил факт. Морозное кружево тебе к лицу. Или, вернее, к руке.

– Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю! – Я развернулась, все еще зажмурив глаза, и ткнула пальцем в примерное направление его голоса. – Это твои метки! Твоя магия! Ты пробрался в мою комнату, пока я спала!

– Открой глаза, – предложил он. – Так проще разговаривать.

– Ни за что.

– Боишься, что увидишь?

– Боюсь, что ослепну от твоего самодовольства.

Он рассмеялся – искренне, громко, и звук был настолько неожиданным, что я невольно приоткрыла один глаз.

Морфрост сидел на противоположной стороне чаши – далеко, как и обещал. Руки раскинуты по краям, голова откинута назад, белые волосы намокли, прилипли ко лбу и вискам. Вода доходила ему до груди, скрывая все остальное.

Он смотрел на меня, и улыбка на его лице была почти… человеческой.

– Ты невозможная, – произнес он, качая головой.

– А ты – невыносимый.

– Идеально подходим друг другу.

Я плеснула в него водой. Он даже не увернулся, принял брызги на лицо, все еще улыбаясь.

И метка на моей руке пульсировала тепло – почти приятно.

Почти.

Дальше мы сидели в тишине – по разным концам чаши, и пар клубился между нами, скрывая, смягчая острые углы напряжения. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не двигалась, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Морфрост откинул голову на край, закрыл глаза. Капли стекали по его лицу, по шее, исчезали под водой. В этой позе он выглядел… расслабленным. Довольным собой. Слишком довольным.

Я смотрела на него, и злость, что немного поутихла, снова закипала в груди.

– Ты правда не мог войти в мои сны? – услышала я свой голос, тихий, но с острым краем.

Он не открывал глаз, но уголок его губ дрогнул – почти улыбка.

– Мог, – ответил он просто.

Я замерла.

– Что?

– Мог, – повторил он, открывая один глаз и лениво глядя на меня. – Леди Шипов не может блокировать мою магию. Никто не может. Я король Зимнего двора. Моя сила абсолютна, где бы я не находился.

Кровь ударила в виски.

– Тогда почему… – Голос сорвался. – Почему не пришел?

Он выпрямился, откинув мокрые белые волосы со лба, и посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом.

– Потому что вчерашний день был слишком насыщенным, – произнес он медленно. – Ты едва держалась. Спайк, игры леди Шипов, эмоции… Решил, что будет милосердным не тревожить твой сон.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

– Милосердным? – Слово вырвалось хрипло. – Ты… ты решил быть милосердным?

– Именно.

– И вместо этого, – голос повысился, дрожал, – пришел наяву? Пока я спала? Беззащитная? И оставил метку?!

Морфрост наклонил голову, изучая меня.

– Да, – согласился он. – Так было проще. Ты не испугалась, не кричала, не пыталась меня убить. Весьма приятная перемена.

– ПРОЩЕ?! – Вода взорвалась вокруг меня, когда я дернулась вперед. – Ты пробрался в мою комнату! Дверь была заперта!

– Через купальню, – пожал он плечами, будто это было очевидно. – Через дверь, ту самую, о которой тебя забыли предупредить.

– Ты… ты… – Я задыхалась, не находя слов. – Ты точно извращенец!

Он рассмеялся – тихо, низко, и звук прокатился по купальне, впитался в пар.

– Извращенец? – повторил он, приподняв бровь. – Интересное обвинение. Особенно от девушки, что сидит передо мной голая.

– Потому что ТЫ не даешь мне выйти!

– Я тебя не держу, – возразил он разумно, раскинув руки. – Чаша большая. Дверь в твою спальню там. – Он кивнул. – Иди, если хочешь.

Я сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу.

– Почему?

– Потому что ты СМОТРИШЬ!

– Так закрой меня, – предложил он, и в глазах плясали искры. – Или попроси отвернуться. Я ведь джентльмен.

– Ты – чудовище!

– Уже слышал. Не впечатляет.

Мы смотрели друг на друга – я с яростью, он с насмешкой, – и воздух между нами накалялся, несмотря на пар.

– Пять меток, – прошептала я, поднимая руку над водой. Морозное кружево светилось, пульсировало. – Осталось две. Две, Морфрост. Еще два раза – и я не смогу вернуться домой.

Он смотрел на метку, и что-то изменилось в его лице – насмешка не исчезла, но добавилось что-то темное, хищное.

– Два дня, – произнес он тихо. – Считая этот. Две метки – и ты станешь моей. Навсегда.

Холод пополз по спине, несмотря на горячую воду.

Тишина протянулась между нами – тяжелая, плотная. Пар клубился, скрывал и открывал его лицо поочередно.

Потом Морфрост откинулся на край чаши, раскинув руки по мрамору – расслабленно, небрежно, будто мы обсуждали погоду, а не мою судьбу.

– Ты, наверное, разочаровалась, – произнес он задумчиво, глядя в потолок. – Когда я не пришел во снах этой ночью.

Я моргнула, не ожидая этого поворота.

– Что? – Голос прозвучал резче, чем я хотела. – Нет! Я…

– Ждала? – Он медленно перевел взгляд на меня, и в ледяных глазах плясали огоньки. – Прислушивалась к темноте, вглядывалась в тени, надеясь, что я приду?

– Нет! – Слово вырвалось слишком быстро, слишком громко.

Его губы изогнулись в медленной, знающей улыбке.

– Лжешь, – произнес он мягко. – Твой пульс ускоряется, когда ты лжешь. Я слышу его отсюда. Вот так. – Он постучал пальцами по краю чаши в быстром ритме. – Тук-тук-тук.

Я сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Я не ждала тебя. Я молилась, чтобы ты не пришел.

– И все же, – он наклонил голову, изучая меня, – когда проснулась и поняла, что я не приходил… что ты почувствовала, Элиза? Облегчение? – Пауза. – Или разочарование?

– Облегчение, – выпалила я.

– Опять лжешь.

Он оттолкнулся от края и потянулся к небольшой мраморной подставке, что стояла у края чаши – там лежали кусок мыла цвета слоновой кости и темный флакон. Морфрост взял мыло, провел им по рукам медленно, методично.

И я не могла отвести взгляд.

Проклятые метки. Это из-за них. Они заставляли меня смотреть, заставляли что-то внутри сжиматься и трепетать.

Его руки – сильные, с длинными пальцами, вены проступали под бледной кожей. Вода стекала по предплечьям, по бицепсам, когда он поднимал руки выше, намыливая плечи. Мышцы перекатывались под кожей – плавно, гипнотизирующе.

Он знал, что я смотрю.

Конечно, знал.

И именно поэтому двигался медленнее, чем нужно. Нарочито медленно.

Морфрост провел мылом по груди – широкой, точеной, где капли воды скатывались по впадинке между мышцами. Потом ниже, по животу, где пресс был четко очерчен, каждый изгиб, каждая тень.

Я сглотнула, и звук показался оглушительным в тишине купальни.

Его взгляд метнулся ко мне – быстро, острый – и уголок губ дрогнул.

– Что-то не так? – спросил он невинно, продолжая водить мылом по коже.

– Нет, – выдохнула я, заставляя себя отвести взгляд. Слишком поздно.

– Тогда почему смотришь?

– Не смотрю.

– Лжешь, – он рассмеялся тихо. – В третий раз за одну беседу. Это почти рекорд.

Я стиснула руки в кулаки под водой, чувствуя, как метки пульсируют ярче – отзываются на его близость, на его голос, на что-то, чего я не понимала.

Морфрост откинул голову назад, зачерпнул воды и провел ладонями по лицу, по белым волосам, что потемнели от влаги. Шея открылась – длинная линия от подбородка до ключиц, кадык дрогнул, когда он сглотнул.

Вода стекала по его телу ручьями.

Боже.

Я не могла не смотреть.

Не могла оторвать взгляд от того, как двигались его руки, как напрягались мышцы на спине, когда он потянулся за флаконом. Как вода скрывала и открывала линии его тела под поверхностью – бедра, пах, все, что я отчаянно пыталась не замечать.

– Знаешь, – произнес он, не открывая глаз, откинув голову на край, – если будешь так смотреть, я начну думать, что ты хочешь подойти ближе.

Дыхание сбилось.

– Я не…

– Не хочешь? – Он открыл второй глаз, посмотрел на меня лениво. – Тогда почему не отвела взгляд ни разу?

– Я… – Слова застряли в горле.

– Ты, – повторил он, усмехаясь. – Упрямая. Гордая. Злая. Но честная. По крайней мере, с собой. – Он выпрямился, и вода заплескалась вокруг него. – Признай, Элиза. Хотя бы себе. Тебе любопытно.

– Любопытно? – Я нашла голос, хоть он и дрожал. – О чем?

– Обо мне. – Он провел рукой по груди, смывая остатки мыла, и я проследила за движением, прокляв себя. – О том, каково это – прикоснуться. Быть рядом. Почувствовать не во сне, а наяву.