Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 188 страниц)

Морриган выхватила мой Клинок Рассвета.

Серебряное лезвие сверкнуло в золотом свете моей магии, отражая пламя, листья, мою собственную силу.

И вонзилось мне в грудь.

Боль взорвалась острая, жгучая, пронзающая насквозь. Она разлилась из центра груди волнами, обжигая нервы, скручивая мышцы, вырывая дыхание из лёгких. Я задохнулась, согнулась, руки схватились за рукоять клинка, пытаясь вытащить, но Морриган толкнула глубже.

Лезвие прошло сквозь плоть, скользнуло между рёбер, остановилось в миллиметре от сердца.

Магия Осени дрогнула, потускнела. Золотой свет замерцал, лозы ослабли, листья замедлили вихрь. Сила утекала из меня вместе с кровью, что хлынула из раны, заливая тунику тёплой липкой волной.

– Нет… – выдохнула я хрипло, давясь собственным дыханием. – Невозможно… не так… нет…

Морриган оскалилась, наклоняясь ближе. Пальцы сжались на рукояти клинка, проворачивая его в ране.

Боль вспыхнула ярче, острее, нестерпимее. Я закричала – хрипло, ломко, срывая голос. Мир закружился, потемнел по краям, ноги подогнулись.

Я упала на колени, едва дыша, хватаясь за клинок дрожащими руками. Кровь текла между пальцев, капала на мрамор, смешиваясь с увядающими лепестками цветов.

Морриган схватила меня за волосы, дёрнула голову назад, заставляя смотреть вперёд.

Прямо на Оберона.

Он всё ещё лежал на полу, прижимая руку к ране в бедре. Кровь растеклась вокруг него тёмной лужей, лицо белее мрамора, дыхание поверхностное и хриплое. Но когда он увидел клинок в моей груди, золотые глаза расширились от ужаса.

– КЕЙТ! – закричал он, и голос сорвался, треснул пополам.

Он попытался подняться – оттолкнулся рукой от пола, напряг все силы, что у него остались. Рука задрожала под весом, согнулась, но он не сдавался. Попытался снова, и снова, игнорируя боль, игнорируя кровь, игнорируя всё, кроме меня.

Нога подогнулась под ним. Он рухнул обратно с криком боли, но тут же попытался подняться снова.

– Не трогай её! – зарычал он, и голос прозвучал как рычание раненого зверя, полное ярости и отчаяния. – Не смей… Не смей к ней прикасаться!

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его боли, его страха, его любви.

Морриган засмеялась – торжествующе, безумно, наслаждаясь каждой секундой.

Она поставила меня на колени перед Обероном, держа за волосы так крепко, что кожа головы загорелась болью. Клинок всё ещё торчал из груди, кровь сочилась из раны, просачиваясь сквозь ткань, капая на мрамор, тёплая и липкая.

Второй клинок материализовался в её руке – из чистой тьмы, чёрный и холодный.

Она приставила его к моему горлу.

Холодное лезвие прижалось к коже, и я почувствовала, как тонкая струйка крови потекла вниз, окрашивая шею.

– Смотри на неё, любимый, – прошептала Морриган нежно, издеваясь над каждым словом. – Смотри, как она умирает. Медленно, болезненно. Из‑за тебя.

Она наклонилась ближе, прижимаясь губами к моему уху, и голос стал мягче, ласковее, страшнее:

– Но я не перережу ей горло….

Пауза. Тишина. Только треск догорающего огня, капание крови, хриплое дыхание.

Морриган выпрямилась, глядя на Оберона с триумфом:

– Будет лучше, если ты это сделаешь для меня.

Оберон замер. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Золотые глаза расширились от ужаса:

– Что… о чём ты…

Морриган улыбнулась – широко, страшно, безумно:

– Ты помнишь, любимый? – Голос Морриган был медовым, ядовитым. – В мире смертных, когда вы пришли ко мне за помощью, ты поклялся мне кровью. Одно желание, сказала я. Любое. И ты согласился – без отказа, без возражений. Клятва крови не прощает забывчивых.

Она провела клинком по моему горлу медленно, не прорезая кожу, но оставляя ещё одну тонкую царапину, из которой потекла кровь.

– Теперь я хочу, чтобы ты его исполнил.

Морриган наклонилась ближе к Оберону, и голос зазвучал как яд, как проклятие:

– Убей эту девчонку. Перережь ей горло своими руками. Закончи её мучения.

Она швырнула к его ногам меч.

Лезвие звякнуло о мрамор, блеснув в свете огня.

***

Оберон смотрел на меч у своих ног.

Потом на меня – на коленях перед ним, с клинком в груди, с кровью на горле, с ужасом в глазах.

Потом на Морриган, что держала меня за волосы, прижимая лезвие тьмы к моей шее.

Лицо его было белее смерти, губы посинели, но золотые глаза горели – болью, яростью, отчаянием и чем‑то ещё. Чем‑то страшным и неумолимым.

Он протянул руку к мечу.

Пальцы вцепились в рукоять так, что суставы хрустнули – медленно, неуверенно, дрожаще.

И магия ударила.

Я почувствовала это через связь – холодная, липкая, древняя сила, что обвилась вокруг него невидимыми цепями. Клятва крови. Долг, данный и принятый, запечатлённый в его плоти, в его душе. Она потянула его вперёд, заставляя двигаться, подчиняться, исполнять.

Морриган выдохнула с торжеством – её плечи расслабились, губы растянулись в победной улыбке. Она посмотрела на Оберона, лежащего в луже собственной крови, истекающего, едва дышащего, и усмехнулась:

– Ты слишком слаб, любимый. Не сможешь даже подняться в таком состоянии. – Она подняла руку, и чёрная магия потекла из её пальцев. – Но я великодушна. Я дам тебе немного сил… чтобы ты смог это сделать твёрдой рукой.

Магия обвила тело Оберона – не разрушающая на этот раз, а исцеляющая. Тёмная, липкая, пахнущая гнилью, но действенная. Она просачивалась в раны – рассечённую руку с оголёнными мышцами, глубокую рану в боку, пробитое бедро. Плоть начала затягиваться – медленно, болезненно, с мокрым хлюпаньем. Кровотечение остановилось, мышцы сплелись обратно, кожа срослась узловатыми шрамами.

Оберон вздрогнул, стиснув зубы – исцеление было почти так же мучительно, как сами раны.

Но он смог подняться.

Движение медленное, затруднённое, словно каждый мускул сопротивлялся, но магия вела его вперёд неумолимо. Он встал на ноги – шатаясь, опираясь на колонну, но уже не беспомощный, не истекающий кровью. Хромая, он поднял меч с пола дрожащей рукой, пальцы побелели на рукояти.

Лицо исказилось от боли – не физической, душевной, что была во сто раз хуже любой раны.

Связь между нами пульсировала отчаянно, панически – его ужас, его любовь, его желание остановиться и невозможность – это сделать.

– Оберон… – прошептала я хрипло, задыхаясь. – Нет… не надо… пожалуйста…

Слёзы хлынули из глаз – горячие, отчаянные. Я не могла его остановить. Не могла спасти.

Он шёл ко мне – медленно, волоча раненую ногу, оставляя слабый кровавый след (магия залечила раны, но не до конца, не полностью). В его золотых глазах читалось всё – прощение, любовь, боль от того, что у него нет выбора.

Он остановился передо мной.

Поднял меч над головой – лезвие дрогнуло, сверкнуло в свете огня.

Золотые глаза смотрели на меня, полные слёз, что он не позволял себе пролить.

– Прости, – выдохнул он ломко, и голос треснул пополам. – Прости меня, Кейт. Прости за всё.

Меч опустился.

Быстро, точно, неумолимо.

Прямо в грудь Морриган.

Лезвие вонзилось в плоть с хрустом ломающихся костей, прошло насквозь, вышло из спины, брызнув чёрной жидкостью.

Не кровью.

Дёгтем.

Тьмой в жидком виде, что хлынула из раны густым потоком, пахнущим могилами и забытыми проклятиями.

Морриган завизжала пронзительно, нечеловечески. Её руки разжались, выпуская мои волосы, клинок тьмы растворился дымом.

Я рухнула вперёд, задыхаясь, хватаясь за рану в груди.

Оберон выдернул меч из ведьмы и схватил её за горло здоровой рукой. Пальцы сжались на шее, впились в холодную плоть, оставляя кровавые отпечатки.

Морриган захрипела, царапая его руку, пытаясь вырваться. Из раны в груди хлестала тьма, заливая пол чёрной лужей, растворяясь дымом. Мутные глаза расширились от шока и ужаса:

– Как… как ты… клятва крови… ты должен был… ты обязан…

Оберон усмехнулся – холодно, без капли радости, только ярость и презрение:

– Клятва крови действует на фейри, ведьма. На тех, кто связан магией, кто подчиняется древним законам.

Он наклонился ближе, прижимая лезвие к её горлу. Голос стал тише, опаснее, каждое слово было ядом:

– Но сейчас я не фейри. Я смертный, благодаря тебе. И магия договоров на меня не действует.

Он толкнул её на пол, прижал коленом к мрамору. Меч замер у её горла – лезвие касалось кожи, оставляя тонкую линию чёрной жидкости.

Морриган задохнулась, захрипела, глаза метались в панике:

– Стой! – взвизгнула она, и голос зазвучал отчаянно, испуганно. – Оберон, стой! Не убивай меня!

Оберон замер. Меч дрогнул в руке.

Морриган ухватилась за эту секунду колебания, заговорила быстрее, отчаяннее:

– Если ты меня убьёшь, то никогда не узнаешь, где спрятана твоя Корона! Третий артефакт! Без неё ты не сможешь снять Печати! Не сможешь вернуть свою магию! Останешься навсегда смертным!

Тишина.

Долгая, тяжёлая, звенящая напряжением.

Оберон смотрел на неё – лицо жёсткое, непроницаемое, но что‑то промелькнуло в золотых глазах. Сомнение. Колебание.

Морриган увидела это и заговорила ещё быстрее, вкрадчивее, играя на его страхе:

– Ты хочешь остаться смертным? Слабым? Беспомощным? Умереть через несколько десятилетий, состарившись и сломленным? Потерять всё, чем ты был? Всё, чем ты гордился?

Она задохнулась, чёрная, вязкая кровь потекла из уголка губ:

– Отпусти меня, и я скажу, где Корона. Отпусти, и ты сможешь вернуть себя.

Стать снова Королём Лета. Вечным. Могущественным. Бессмертным.

Меч задрожал в руке Оберона.

Я видела это – борьбу на его лице, в напряжении плеч, в том, как сжал он рукоять так крепко, что кровь отхлынула от пальцев. Он хотел этого. Хотел вернуть свою магию, свою силу, своё бессмертие. Хотел снова стать тем, кем был – Королём, правителем, существом из легенд.

Но потом он посмотрел на меня.

На коленях на полу, с клинком в груди, истекающую кровью, задыхающуюся. На ту, кого он любил больше короны, больше магии, больше вечности.

Что‑то в его глазах изменилось.

Стало мягче. Решительнее. Спокойнее.

Он повернулся обратно к Морриган и усмехнулся – грустно, но без сожаления:

– Знаешь что, ведьма? Я прожил три тысячи лет. Три тысячи лет власти, магии, бессмертия. Я был Королём, правил двором, повелевал фейри.

Меч опустился чуть ниже, коснулся её шеи сильнее:

– И за все эти тысячелетия я не почувствовал и десятой доли того, что чувствую рядом с ней. За эти несколько дней я прожил больше, чем за целую вечность.

Голос стал тише, но каждое слово звучало как клятва:

– Я лучше проживу жизнь смертным рядом с ней, чем вечность без неё. Я лучше состарюсь и умру, держа её за руку, чем буду править вечно, зная, что предал её.

Он посмотрел на меня через дым, кровь и руины.

Золотые глаза встретились с моими, и я увидела это – увидела его выбор, который он уже сделал, не колеблясь, не сомневаясь.

Любовь.

Чистую, абсолютную, безусловную.

Связь между нами вспыхнула – ярко, жарко, последний раз, обжигая изнутри прощанием, что не нуждалось в словах.

Он развернулся обратно к Морриган, и в золотых глазах полыхнул яростный, неумолимый, абсолютный огонь, пожирающий всё, что стояло между ним и местью:

– Твоя Корона? Твои артефакты? Твоя магия? – прорычал он низким, смертельным голосом. – Можешь забрать всё это с собой в бездну.

Морриган поняла слишком поздно. Её глаза расширились от ужаса, рот открылся для крика, но звук застрял в горле, когда она увидела смерть в его взгляде.

– НЕТ

Меч взметнулся, сверкнув в свете умирающих огней, и Морриган попыталась вскрикнуть, призвать тьму, защититься – но было слишком поздно, её магия не успела собраться, не успела спасти.

Лезвие опустилось. Один удар, быстрый, точный, неумолимый, рассекающий плоть и кость с хрустом, что отдался по всему залу эхом смерти.

Голова ведьмы отлетала медленно, словно время замедлилось, чтобы запечатлеть этот момент навсегда. Мутные глаза всё ещё были широко раскрыты от шока, губы всё ещё шевелились, формируя беззвучное "нет", но жизнь уже уходила, растворяясь в пустоте.

Голова ударилась о мрамор и покатилась по полу, оставляя за собой чёрную дорожку крови, что растекалась по белому камню, словно последний мазок в картине её падения.

Тело рухнуло следом – тяжело, окончательно, бездыханно, и тишина, наступившая после, была оглушительной.

Морриган умерла.

Где‑то в глубине сознания, сквозь боль и ужас, мелькнула язвительная мысль: даже Клинок Рассвета не понадобился. Оказывается, отсечение головы – куда более действенный способ.

Семьсот лет планов, семьсот лет ожидания, семьсот лет ненависти – закончились в одно мгновение.

Оберон выпустил меч. Он упал на мрамор с глухим звоном, забрызганный чёрной кровью.

Он развернулся ко мне и рухнул на колени рядом, руки схватили меня за плечи – осторожно, нежно, дрожа так сильно, что я чувствовала каждый толчок его пульса через прикосновение.

– Кейт… Кейт, держись… Посмотри на меня…

Я подняла голову, и мир закружился, потемнел по краям, словно кто‑то задёргивал чёрные шторы. Дыхание хриплое, поверхностное, каждый вдох обжигал лёгкие изнутри, и кровь текла из раны в груди – горячая, липкая, заливая тунику, капая на его руки, окрашивая золотую тунику в багровое.

Холод расползался от раны, заполняя грудь, руки, ноги – медленно, неумолимо, словно ледяная вода заливала меня изнутри. Я чувствовала, как жизнь уходит с каждым вдохом, как тепло покидает тело, оставляя только пустоту и тишину.

Оберон посмотрел на клинок, и лицо исказилось от ужаса – такого глубокого, такого всепоглощающего, что я впервые увидела его по‑настоящему сломленным.

– Нет… нет, нет, нет… Боги, нет… – Голос сорвался на последнем слове, дрожа, ломаясь. – Пожалуйста, нет…

Пальцы коснулись рукояти – нерешительно, боясь причинить больше боли, и я увидела, как его руки дрожат, как слёзы блестят в золотых глазах, готовые пролиться.

Я схватила его запястье, останавливая – пальцы едва держались, слабые, холодные:

– Не… не вытаскивай… – прохрипела я, и кровь брызнула на губы, солёная, металлическая. – Будет… хуже…

Оберон задохнулся – коротко, ломко, как будто его самого ранили в сердце, как будто клинок прошёл сквозь него, а не меня.

Он притянул меня к себе, прижал к груди, обнимая так крепко, словно боялся, что я исчезну, если отпустит. Горячие слёзы капали мне на лицо, на волосы, смешиваясь с кровью и потом, и я чувствовала, как его тело содрогается от рыданий, что он пытался сдержать.

– Я здесь, – прошептал он хрипло в мои волосы, голос срывался на каждом слове. – Я с тобой. Ты не умрёшь. Слышишь? Ты не умрёшь. Я не позволю. Я не позволю тебе уйти. Не сейчас. Не после всего.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его готовности отдать всё, лишь бы спасти меня. Я чувствовала его боль так же ясно, как свою собственную, чувствовала, как он разрывается изнутри, теряя меня.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца под ухом – быстрый, отчаянный, живой. Мне хотелось сказать ему, что всё будет хорошо. Что я не боюсь.

Но я не могла врать. Не ему. Не сейчас.

Вместо этого я слабо выдохнула, и губы дрогнули в слабой усмешке:

– Десять… из десяти… удар мечом… – прохрипела я, и кровь снова брызнула на губы. – Морриган… не знала… с кем связалась…

Оберон всхлипнул – коротко, болезненно, и притянул меня ещё ближе, уткнувшись лицом в мои волосы.

– Маленькая дерзость, – прошептал он ломким голосом, дрожащим от слёз. – Моя маленькая дерзость…

Его рука легла на моё запястье – там, где горела золотая метка, знак претензии, что связывала нас с самого начала.

– Помнишь? – прошептал он хрипло, сжимая запястье так нежно, словно боялся сломать. – Я сказал… что это была случайность. Что магия сработала сама.

Я приоткрыла глаза – с трудом, через пелену боли и холода, что заполнял меня всю.

– Я лгал, – выдохнул он, и голос сорвался, слёзы текли по лицу, капали на мои руки. – Это не была случайность, Кейт. Я хотел её поставить. Не знаю как… даже с запечатанной магией, даже будучи смертным… но я хотел. С того самого момента, в больнице. – Голос дрогнул, почти сломался, но он продолжал, слова лились сквозь слёзы. – Ты посмотрела на меня так, будто я был не королём, не загадкой, не чудовищем – просто мужчиной. И назвала меня высокомерным ублюдком, когда я попытался тебя запугать. Ты не боялась меня. Никогда.

Пальцы сжались на моём запястье – крепче, отчаяннее.

– А потом гримы ворвались, – продолжал он хрипло, – и ты… боги, ты схватила ту штуку…

– Огнетушитель…

– …И ударила одному из них по голове. Сломанная нога, беззащитная смертная – а ты сражалась. Ты вела меня за собой по коридорам больницы, будто ты была королевой, а я – твоим подданным. Ты приказывала мне, куда бежать, как прятаться, и я… я слушался. Впервые за века я слушался кого‑то, и это не унижало меня – это освобождало.

Слёзы капали на моё лицо – горячие, солёные, отчаянные.

– Ты спасла меня тогда, – прошептал он, прижимаясь лбом к моему. – Не только от гримов. От пустоты. От одиночества. От забвения. Я был никем – голым, безымянным, потерянным. А ты сделала меня снова живым. Каждый твой сарказм, каждая колкость, каждый взгляд, полный огня и упрямства – ты возвращала меня к жизни по кусочкам. И я выбрал тебя тогда, Кейт. Я выбрал тебя, когда магии во мне не осталось и в помине. Мысль, намерение, желание – что‑то из этого пробилось сквозь Печати и поставило метку. Потому что неважно, смертный ты или бессмертный, с магией или без – всё, что мы хотим воплотить в жизнь, начинается здесь. – Он коснулся пальцами моего виска, нежно, дрожа. – В голове, в сердце, в мыслях и эмоциях. Я выбрал тебя с самого начала. И я выбираю тебя сейчас. Навсегда.

Слёзы обожгли мои глаза – горячие, солёные, последние, что у меня остались.

– Оберон… – прошептала я, и голос сломался. – Я тоже… я тоже выбрала тебя… с самого начала…

Он прижался лбом к моему, закрыв глаза, и слёзы текли по его лицу, капали на моё, смешиваясь с кровью и болью, что связывала нас.

– Не уходи, – прошептал он снова, и в голосе звучала молитва, мольба, отчаяние. – Пожалуйста, Кейт. Не оставляй меня одного. Я не выдержу. Я не смогу жить в мире, где тебя нет.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что останусь. Что не уйду.

Но холод заполнял меня всю, тьма наползала на края сознания, и дыхание становилось всё более поверхностным, всё более редким.

Связь между нами затихала – медленно, неумолимо, как догорающее пламя.

– Я… люблю… тебя… – выдохнула я последним усилием, и мир накренился.

Глава 27

Где‑то вдали раздался крик.

Алистор.

Он ворвался в зал – окровавленный, хромающий, с трещиной на скуле, рассекающей бровь и уходящей к виску, но живой. Белый свет вспыхнул вокруг него, озаряя руины тронного зала, отражаясь в осколках разбитых витражей и лужах крови.

За ним – Элдрик, держась за рёбра, истекая кровью, но на ногах.

Они увидели нас – меня в руках Оберона, с клинком в груди, безголовое тело Морриган, растворяющееся чёрным дымом.

Алистор побежал к нам, хромая, спотыкаясь, почти падая, но не останавливаясь:

– Кейт! Боги, нет… Кейт!

Но я уже плохо слышала.

Мир темнел, звуки отдалились, словно меня погружали под воду – холодную, безмолвную, беспощадную. Холод разлился по венам, заполняя каждую клетку тела, вытесняя тепло, жизнь, надежду.

Последнее, что я почувствовала, – руки Оберона вокруг меня и его голос, отчаянный и ломкий, кричащий моё имя так, словно оно могло вернуть меня из тьмы:

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи…

Сознание плыло, расплывалось по краям, словно чернила в воде, но я не позволяла ему уйти совсем. Цеплялась за каждый звук, за каждое прикосновение, за тепло рук Оберона, которые обнимали меня так, словно я была последним якорем, удерживающим его в этом мире.

Боль пульсировала в груди – уже не острая, не режущая, а тупая, глубокая, растекающаяся по телу медленной волной холода и онемения. Кровь всё ещё текла из раны, пропитывая ткань, его тунику, капая на холодный мрамор под нами тихим, мерным ритмом, как обратный отсчёт до конца.

Связь между нами дрожала – слабо, прерывисто, как пламя свечи на ветру, готовое погаснуть в любой момент.

Я чувствовала его страх через эту нить, которая связывала нас. Его боль, острее любого клинка. Его отчаяние, которое было сильнее любой физической раны и грозило разорвать его изнутри.

Алистор упал на колени рядом с нами, и белый свет вокруг него затрещал, потускнел, но всё ещё пульсировал слабым сиянием, отбрасывая тени на его изрезанное лицо. Кровь текла из трещины на скуле, губы посинели от боли и истощения, но серебряные глаза – полные живого огня – смотрели на меня с такой решимостью, что я почти поверила: всё будет хорошо.

Почти.

– Отойди, – сказал он коротко, протягивая руки ко мне, и голос звучал твёрдо, без колебаний. – Я знаю, что делать.

Оберон отшатнулся, прижимая меня к груди ещё сильнее, и рычание, которое вырвалось из его горла, было диким, защитным, полным животной ярости:

– Нет. Не трогай её. Ты не приблизишься к ней.

Он боялся потерять меня. Боялся, что если отпустит хоть на секунду, хоть на мгновение то я исчезну, растаю, умру у него на руках.

Алистор не отступил. Он посмотрел Оберону прямо в глаза, и в его взгляде было что‑то древнее, неумолимое, непоколебимое:

– Я её брат. Я не причиню ей боль.

Оберон замер. Руки дрогнули вокруг меня, пальцы разжались на секунду, потом сжались снова – сильнее, отчаяннее, до боли. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно, глаза расширились от шока:

– Что… что ты сказал?

Алистор усмехнулся – грустно, устало, но без капли лжи в глазах, которые смотрели на меня так нежно, так по‑братски, что что‑то внутри меня дрогнуло:

– Брат. Я её брат, Оберон. – Он потянулся снова – медленно, осторожно, давая Оберону время осознать, принять, отпустить. – И если ты хочешь, чтобы она осталась жива, то отпусти её. Сейчас.

Я смотрела на Алистора сквозь пелену боли и тьмы, и мир качнулся, перевернулся, рассыпался на осколки.

Брат.

Серебряные глаза. Рыжие волосы с огненным отливом, такие же, как мои. Упрямая линия подбородка. Форма скул. Изгиб губ. Магия, которая пульсировала вокруг него – не летняя, не зимняя, а светлая, тёплая, знакомая.

Как я не видела этого раньше?

Как я могла не узнать его в нашу первую встречу?

Оберон смотрел на него потрясённо, растеряно, не веря, но видя правду в каждом слове, в каждой черте лица, которая была зеркалом моей.

Одной секунды колебания хватило.

Алистор шагнул вперёд и забрал меня из рук Оберона – осторожно, нежно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Он поднял меня на руки, прижал к груди, и белый свет вспыхнул вокруг нас тёплым куполом, защищающим, живым.

Его руки держали меня крепко, но без боли, и мир сузился до этого прикосновения – до тепла его кожи, до силы в его объятиях, до отчаяния в том, как он прижимал меня к себе, словно не отпустит, даже если мир рухнет вокруг.

Брат.

У меня был брат.

И он пришёл спасти меня.

Оберон попытался встать, пошатнулся, схватился за колонну одной рукой, хрипло дыша, оставляя кровавый отпечаток на мраморе:

– Что ты… куда ты её…

Алистор обернулся к нему всего на секунду. Лицо серьёзное, решительное, но в глазах была благодарность – тихая, глубокая, за то, что Оберон любил меня так сильно, что готов был отдать всё:

– Держись за меня. Если хочешь остаться с ней – держись сейчас.

Оберон не раздумывал ни секунды. Схватился за плечо Алистора, вцепился так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Алистор кивнул – коротко, понимающе.

– Элдрик! – крикнул он через плечо. – Ты с нами?

– Нет, я помогу раненым. Идите и спасите жизнь этой девчонке. Она мне нравится.

Свет вспыхнул ослепительно ярко – белый, чистый, обжигающий, как рассвет после бесконечной ночи.

***

Когда свет погас, воздух изменился.

Запах. Первое, что я почувствовала, пробиваясь сквозь пелену боли и тьмы.

Не больница с её антисептиком и страхом. Не Летний Двор с его жарким солнцем и приторной сладостью цветущих садов.

Дождь. Мокрая земля, пропитанная влагой и жизнью. Опавшая листва, гниющая под ногами. Спелые яблоки, упавшие с веток и истекающие соком. Дым костров, тлеющих где‑то вдали, смешанный с запахом корицы и мёда.

Осень.

Запах дома, что я не помнила, но узнала сразу. Костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на этот аромат как на зов.

Я открыла глаза – с трудом, сквозь пелену боли, что всё ещё пульсировала в груди.

Тронный зал.

Не такой, как в Летнем Дворе – не золотой, не залитый солнцем, не величественный в своей холодной красоте.

Живой.

Стены из тёмного дерева, покрытого резьбой, листья, ветви, плоды, переплетающиеся в бесконечном танце времён года. Колонны росли прямо из пола, не построенные, а выращенные – живые, с корой и зелёными листьями на вершинах, тянущимися к потолку, скрытому в золотом полумраке. Факелы горели тёплым янтарным светом, отбрасывая танцующие тени на стены, где резные узоры словно оживали в мерцании пламени.

Магия висела в воздухе – плотная, древняя, пульсирующая в такт моему сердцебиению, что слабело с каждым ударом. Она окружала меня, проникала сквозь кожу, шептала на языке, что я не знала, но всё ещё понимала на уровне инстинктов.

Дом.

Ты дома.

Наконец‑то.

В центре зала стоял трон – не построенный руками, а вырезанный из цельного ствола древнего дуба, покрытый мхом и золотыми листьями, что светились изнутри мягким сиянием. Подлокотники обвиты виноградной лозой, спинка усыпана последними ягодами рябины, что горели как капли крови на тёмном дереве.

На троне сидел мужчина.

Высокий, широкоплечий, с осанкой воина и взглядом короля. Волосы цвета тёмной меди падали на плечи волнами, тронутые сединой у висков. Глаза янтарные – как закатное солнце, как мёд в сотах, как осенние листья на свету. Черты лица суровые, изборождённые морщинами времени и горя, но благородные, властные, прекрасные в своей древности и силе.

На голове корона из переплетённых ветвей. Мантия из золотой парчи, расшитая листьями, спускалась с плеч, сливаясь с троном.

Магия Осени клокотала вокруг него волнами – тёплая, неумолимая, абсолютная, древняя как сама земля.

Увидев нас, он поднялся с трона, и янтарные глаза расширились от шока – такого глубокого, такого внезапного, что он замер на месте, словно увидел призрака.

– Что здесь происходит? – Голос прозвучал как раскат грома в осеннюю бурю, как шелест тысяч листьев в ветре. Властно, грозно, абсолютно. – Стража!

Шаги. Звон доспехов. Лязг оружия.

Стражники в багряных латах, украшенных осенними листьями, ринулись к нам из‑за колонн, поднимая копья с наконечниками цвета заката, окружая нас плотным кольцом.

Алистор поднял свободную руку, потому что вторая держала меня – и голос прозвучал спокойно, властно, не терпящим возражений:

– Не сейчас, Отец.

Король замер, словно земля ушла из‑под ног.

Стража замерла, копья зависли в воздухе. Все замерли, словно время остановилось, повинуясь этому единственному слову.

Отец.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, невозможное, раскалывающее реальность пополам.

Король смотрел на Алистора – потрясённо, недоверчиво, как будто увидел мёртвого, вернувшегося из могилы:

– Отец? – повторил он хрипло, и голос дрогнул, треснул, потерял всю свою силу. – Ты… ты назвал меня… Отец? Ты… Лис?

Имя слетело с губ как молитва, как проклятие, как надежда, в которую он боялся поверить.

Алистор не ответил. Он шагал вперёд, двигаясь к выходу из зала – стремительно, решительно, не оглядываясь, словно каждая секунда была на счету.

Оберон шёл рядом, держась за его плечо, хромая на раненую ногу, оставляя кровавые следы на отполированном мраморе, но не отставая ни на шаг, лицо бледное как смерть, губы посинели, но взгляд твёрдый.

Король сделал шаг вслед за нами, и я увидела его лицо – боль, такую глубокую, что она искажала черты, шок, надежду, страх, всё смешалось в одно:

– Стой! – закричал он, и голос сорвался, стал отчаянным, почти умоляющим. – Алистор! Я требую объяснений!

Алистор обернулся – всего на секунду, но я увидела его лицо. Серебряные глаза полыхнули яростью, болью и чем‑то ещё – отчаянием, что он пытался скрыть, но не мог.

– Объясню потом, – бросил он коротко, каждое слово как удар. – Сейчас у меня нет времени. У неё нет времени.

Он вышел из тронного зала, и я почувствовала, как король смотрит мне вслед.

Взгляд обжигал, пронзал, узнавал.

Я видела, как он замер, как рука поднялась, потянулась за нами, но не решилась удержать.

Мы пошли по длинному, тёмному коридору, увитому лозами и светящимися цветами, что распускались в полумраке. Запах усилился, стал плотнее, теплее, обволакивая как одеяло. Под ногами Алистора расцветали хризантемы, астры, последние розы осени, оранжевые и багряные, светящиеся изнутри мягким золотым светом. Над головой кружились листья – золотые, медные, багровые – падали медленно, беззвучно, светясь как угли костра.

Магия узнавала меня.

Я чувствовала это – как она тянулась ко мне сквозь стены, сквозь воздух, касалась кожи невидимыми пальцами, шептала приветствие, что я не слышала, но узнала сразу.

«Дитя Осени.»

«Вернулась.»

«Наконец‑то вернулась домой.»

Коридор закончился, массивные дубовые двери распахнулись сами, и мы вышли наружу.

Сад.

Я перестала дышать.

Огромный, дикий, древний, он простирался до горизонта – лес, ставший садом, или сад, ставший лесом. Деревья росли вплотную друг к другу – дубы, клёны, ясени, их стволы толщиной с колонны дворца, кроны переплетались над головой, создавая золотой полог, сквозь который пробивались лучи заходящего солнца. Стволы увиты плющом и виноградной лозой, усыпанной последними гроздьями тёмного винограда, что светились как драгоценные камни. Земля устлана опавшими листьями, что шуршали под ногами, светились на солнце медным и золотым огнём.

Воздух был тяжёлым, влажным, живым, почти осязаемым. Он касался кожи как ласка, проникал в лёгкие, наполняя магией, что пульсировала в такт моему слабеющему сердцебиению.

В центре сада стояло дерево.

Древний дуб.

Огромный. Величественный. Старше всего, что я видела в жизни, старше времени, старше памяти.

Ствол такой широкий, что обхватить его не смогли бы десять человек, держащихся за руки. Кора тёмная, почти чёрная, изборождённая глубокими трещинами, покрытая мхом, что светился изнутри мягким зелёным сиянием. Корни вросли глубоко в землю – толстые, узловатые, переплетающиеся, уходящие вглубь на многие футы, пронзающие саму суть этого мира. Крона тянулась к небу, раскинувшись над садом огромным шатром, усыпанная золотыми листьями, что светились изнутри мягким, тёплым светом заката.

Вокруг дуба кольцом текла вода.

Узкий ручей, окружающий дерево идеальным кругом, отражающий небо, листья, свет. Вода была чистой, прозрачной, но в глубине мерцало что‑то золотое, древнее, живое и пульсирующее.