Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 110 (всего у книги 188 страниц)

Тишина растянулась – тягучая, давящая, заполнила пространство между нами.

Рианна смотрела долго, не мигая, и я видела, как в глазах мелькают мысли, расчёты, как она взвешивает, ищет подвох, ловушку, скрытый смысл.

Потом лицо смягчилось – совсем немного, едва уловимо, но смягчилось, – и уголки губ тронула снисходительная, почти материнская улыбка.

– Конечно, дочь моя, – произнесла она мягко, и голос был тёплым, обволакивающим, почти заботливым, если бы не холодная, стальная нотка в глубине, что напоминала: это не доброта, это расчёт. – Я не монстр, как бы ты обо мне ни думала. Не лишу последнего утешения перед жертвой.

Она сделала шаг назад, освобождая пространство, и магия вокруг меня ослабла, отступила, как отливает волна.

Контроль исчез. Тело снова стало моим. Воля вернулась – хрупкая, дрожащая, но моя.

– Прощайся, – добавила Рианна тише, и взгляд скользнул на луну, потом вернулся. – Но быстро. Время не ждёт. Луна уже начала смещаться, а ритуал должен завершиться на пике.

Я кивнула – резко, прерывисто, – и пальцы дрогнули, когда я отложила кинжал на самый край алтаря.

Медленно, осторожно. Металл звякнул о камень тихо, почти беззвучно, но в тишине звук показался оглушительным.

Толпа вокруг затихла ещё сильнее – если это вообще было возможно. Сотни глаз следили за каждым движением, впивались в меня, в кинжал, в Рована, что лежал распростёртым на камне. Дыхание сотни человек слилось в единый, едва слышный шелест, похожий на шорох листьев перед бурей.

Где‑то в задних рядах женщина всхлипнула – тихо, надломленно, одна из тех, кто видел, понимал весь ужас, но была бессильна остановить, бессильна даже закричать.

Хельга рядом со мной дышала часто, прерывисто, и я слышала каждый её вдох – жадный, голодный, как дышит зверь перед пиром. Тело дрожало мелкой дрожью, и она сглатывала снова, снова, не в силах совладать с предвкушением.

Я наклонилась к Ровану.

Он лежал неподвижно, и в свете луны, что заливала его лицо серебром, он казался не живым человеком, а мраморной статуей, высеченной мастером – прекрасной, холодной, безжизненной.

Глаза закрыты. Ресницы неподвижны – длинные, рыжеватые, отбрасывали тонкие тени на впалые щёки. Губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся. На шее билась жилка – медленно, слабо, но билась, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё жив.

Дыхание едва ощущалось – тёплое, но неровное, хриплое на выдохе, словно каждый вдох давался с трудом и с болью.

Кандалы на запястьях светились тускло‑зелёным, руны пульсировали в такт его сердцебиению, и магический сон окутывал плотным коконом, не давал проснуться.

Прости.

Я коснулась его лица ладонью – осторожно, нежно, как касаются чего‑то хрупкого, драгоценного, что может разбиться от неосторожного движения.

Кожа под пальцами была холодной, влажной от пота, и щетина кололась, царапала ладонь. Я провела большим пальцем по скуле, смахивая прилипшую грязь, кусочек листа, что застрял в волосах.

Последний раз касаюсь так.

Последний раз вижу его живым.

Если не сработает.

Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот‑вот вырвется из груди, и ладонь на его лице дрожала, не могла остановить дрожь.

Наклонилась ещё ниже – так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждую царапину, каждый синяк, каждую крупинку засохшей крови.

Прости.

Если это убьёт нас обоих.

Если обреку нашего ребёнка.

Но другого выхода нет.

Губы коснулись его.

Осторожно. Нежно. И я почувствовала холод его кожи, привкус крови – металлический, горький, – запах земли, меди и чего‑то ещё, что было только его, узнаваемого даже сквозь грязь и пот.

Закрыла глаза.

Секунда. Две.

Ничего.

Только холод его губ под моими, только неровное дыхание, что смешивалось с моим.

Не работает.

Ничего не происходит.

Отчаяние накатило волной, начало душить.

Всё зря. План был глупым. Безумным.

Но я не отстранилась. Не могла заставить себя оторваться, потому что это был последний момент, последние секунды, когда он ещё жив, ещё здесь, ещё мой.

А потом...

Глава 20

Что‑то шевельнулось.

Не снаружи – внутри. Глубоко в груди, где жила связь, где пульсировала метка, что я поставила на него той ночью, не понимая, не осознавая, что делаю.

Золотая нить дрогнула. Натянулась. Ожила.

И я почувствовала его.

Не тело, не дыхание – его суть. Магию, что текла в жилах, древнюю, мощную, приглушённую сейчас, подавленную кандалами и днями заточения, но всё ещё там, всё ещё живую, пульсирующую где‑то глубоко.

Вот она.

Инстинкт сработал раньше мысли – та часть меня, что была лианан ши, хищницей, той, что питается через прикосновение.

Я потянула.

Не рукой – волей. Сущностью. Призвала его магию к себе, как призывают воду из колодца, как втягивают воздух в лёгкие.

И она пошла.

Сначала медленно – тонкой, осторожной струйкой, тёплой, золотистой, что текла через губы, через связь, вливалась в меня по капле.

Вкус на языке изменился – не кровь больше, а что‑то сладкое, терпкое, как мёд, смешанный с дымом костра, с осенними листьями, с чем‑то диким, лесным, что невозможно описать словами.

Ещё.

Глубже.

Я потянула сильнее, жаднее, и поток усилился, стал шире, горячее.

Магия заполняла меня быстро и стремительно, заливала каждую клетку, каждую жилку, и сила была такой живой, такой первобытной, что захватывало дух.

Больше. Дай мне больше.

Я нырнула глубже – туда, куда не должна была иметь доступа, туда, куда он сам, может быть, не заглядывает часто, – в самое сердце его магии, в корень, в источник.

И там, в самой глубине, не спрятанное, не похороненное, а живущее как неотъемлемая часть его сути, – нашла это.

Зверя.

Не метафору. Не образ в сознании.

Его истинную форму – огромную, свирепую, дикую, ту, которой он был так же естественно, как и человеком. Его магия, его сила, его суть, что он призывал в бою, в охоте, когда нужна была не королевская власть, а первобытная ярость хищника.

Медведь. Волк. Что‑то между – слишком большое для волка, слишком быстрое для медведя. Шерсть медная, густая, глаза золотые, полные древней, нечеловеческой мудрости и звериной, неукротимой ярости.

Это была именно та сила, что мне была нужна.

Я потянула её к себе – уже не осторожно, не бережно, а рывком, жадно и отчаянно.

Зверь, дремавший в глубине его сути, вздрогнул, зашевелился, словно почувствовав чужое прикосновение, и медленно поднял голову. Открыл глаза – золотые, горящие изнутри первобытным огнём.

А потом зарычал.

Магия взорвалась – уже не тонкой струйкой, а волной, настоящим цунами, что обрушилось на меня, затопило, смыло всё на своём пути.

Она хлынула через поцелуй – обжигающая, дикая, первобытная, заполнила меня до краёв, перелилась через край и разорвала что‑то внутри, ту невидимую грань, что держала меня человеком, цивилизованной и контролируемой.

И моё тело начало меняться.

Его пронзила острая, невыносимая боль, словно каждая кость ломалась и срасталась заново, каждая мышца рвалась и перестраивалась, и каждая клетка трансформировалась во что‑то иное, нечеловеческое.

Оторвавшись от его губ, я закричала – не смогла сдержать крик, – но звук вырвался не человеческим.

Рычанием. Воем. Низким, гортанным, что прокатился по поляне эхом и заставил толпу ахнуть и в ужасе отшатнуться.

Руки, что лежали на камне алтаря, начали удлиняться, утолщаться, и кости трещали под кожей, что натягивалась и темнела. Пальцы искривились, а из‑под ногтей проступили длинные, изогнутые когти, острые, как лезвия.

Шерсть пробивалась сквозь кожу – медная, густая, мягкая и жёсткая одновременно, – разрывая ткань платья, что трещало по швам и падала клочьями на траву.

Позвоночник выгнулся, и я рухнула на четвереньки, больше не в силах стоять на двух ногах, не в силах удержать человеческую форму.

Лицо горело, кости черепа двигались, перестраивались под невидимым давлением. Челюсть расширилась, вытянулась, и я чувствовала, как зубы становятся длиннее, острее, превращаются в хищные и смертоносные клыки.

Уши удлинились, поднялись, заострились, и мир вокруг взорвался звуками – тысячи сердцебиений, дыханий, шорохов, скрипов, что я не слышала секунду назад, но теперь они оглушали, наполняли голову до предела.

А следом хлынули запахи. Не просто запахи, а целая вселенная ароматов: страх толпы – кислый, едкий. Пот Рианны – холодный, металлический. Дым факелов – горький, смолистый. Кровь Рована на алтаре – сладковатая, опьяняющая, а земля под лапами пахла влагой, жизнью и богатством.

Зрение обострилось. Цвета стали ярче, контрастнее, и каждая деталь прорисовалась с чёткостью, что была почти болезненной. Я видела каждую морщинку на лице Рианны, каждую дрожь ресниц у Хельги, каждую каплю пота на лбу женщин в первом ряду.

Трансформация завершилась за считанные секунды, может меньше, хотя казалось, прошла целая вечность.

Я встала на четыре лапы – мощные, устойчивые, – и тело моё стало огромным, в три раза больше человеческого, покрытое густой медной шерстью, что переливалась в лунном свете.

Хвоста не было – это была не совсем волчья форма, но и не совсем медвежья. Что‑то среднее, что‑то древнее, что существовало ещё до того, как мир разделил зверей на виды.

Медленно повернув голову, я посмотрела на Рианну – но уже не женскими глазами.

Глазами зверя. Хищника. Того, кто знает лишь одно: защищать своих и убивать тех, кто им угрожает.

Рианна стояла неподвижно, и на её лице застыл шок – чистый, неподдельный, абсолютный.

Рот приоткрыт, глаза расширены, а руки, что всегда были так уверенны, так властны, дрогнули и поднялись в защитном жесте.

– Невозможно, – выдохнула она, и голос её дрожал, ломался. – Ты не можешь... это форма оборотня... только мужчины фейри способны... только королевская кровь даёт такую силу... ты не...

Она не договорила.

Потому что я зарычала.

Низко. Угрожающе. Звук вырвался из моей груди, прокатился по поляне, как раскат грома, и заставил землю под лапами мелко вздрогнуть.

Толпа отшатнулась. Женщины закричали, схватили детей и попятились. Мужчины сначала замерли, их пустые лица не выражали эмоций, но тела инстинктивно отходили, повинуясь первобытному страху перед хищником.

Хельга, стоявшая рядом, задохнулась, попыталась отпрыгнуть, но я была быстрее. Развернулась к ней резко, молниеносно, и морда оказалась в дюймах от её побелевшего лица.

Распахнула пасть, обнажила клыки и зарычала – прямо ей в лицо, во весь голос, вкладывая всю ярость, что копилась за дни унижений, манипуляций, её восторженных рассказов о пытках Рована.

Рёв был таким громким, таким первобытным, что слюна брызнула фонтаном, оросила её щёки, лоб, залила раскрытые от ужаса глаза. Дыхание зверя – горячее, влажное, пахнущее кровью и яростью – ударило ей прямо в лицо, обдало так, что волосы отлетели назад, а кожа покрылась каплями.

Хельга застыла – полностью, абсолютно, словно превратилась в ледяную статую. Не могла вздохнуть, пошевелиться, моргнуть. Глаза расширились настолько, что зрачки заняли почти всё пространство, а рот раскрылся в безмолвном крике, что застрял где‑то в горле и не мог вырваться.

И тогда по ногам потекло.

Тёмное пятно расползлось по ткани платья – быстро, неудержимо, и едкий запах мочи ударил в ноздри зверя, смешался с запахом её животного, первобытного ужаса.

Зверь презрительно фыркнул, словно она была недостойна даже его гнева, слишком жалкой, чтобы тратить на неё силы.

А потом глаза Хельги закатились, показав одни белки. Тело обмякло – все мускулы разом потеряли тонус, словно кто‑то обрезал невидимые нити, что держали её, – и она рухнула без сознания.

Зверь смотрел на неё ещё долгое мгновение – холодно, безжалостно, с тем звериным удовлетворением, что враг повержен, угроза устранена, – потом отвернулся, как от чего‑то недостойного дальнейшего внимания.

Рианна осталась стоять одна – единственная, кто не отступил, кто не дрогнул, – но я видела, как её руки сжались в кулаки, как магия вспыхнула вокруг неё инстинктивно, защитно.

– Что ты сделала?! – выкрикнула она, и хотя голос был громким, властным, в его глубине звучала нотка, которой там никогда прежде не было.

Страх.

Настоящий, живой страх.

– Ты взяла его магию, – прошептала она, и в голосе было недоверие, смешанное с чем‑то похожим на восхищение. – Через поцелуй. Через связь. Взяла форму, что он принимал... о, дочь моя, ты умнее, чем я думала.

Она выпрямилась, и лицо стало жёстче и решительнее.

– Но одной формы недостаточно.

Вскинув руки вверх, она взорвала магию вокруг себя – синюю, ослепительную, такую мощную, что воздух задрожал и загудел от внезапного давления.

– Ты зверь. Сильный, но всё ещё подвластный контролю. А я – Верховная Жрица, что ломала разумы столетиями!

И с этими словами её власть обрушилась – не прямой атакой, а волной подчинения, что должна была проникнуть в сознание, сковать волю.

Магия ударила, и я увидела их.

Золотые нити – тысячи тонких, светящихся нитей вырвались из рук Рианны, полетели ко мне, обвили со всех сторон, как кокон, как паутина, что должна была сковать, связать, превратить меня в марионетку.

Они сжимались, впивались, пытались проникнуть под шкуру, в голову, найти ту часть меня, что всё ещё была человеком, женщиной, дочерью, и подчинить её.

Давление нарастало – тяжёлое, давящее, словно тысячи невидимых рук сжимали моё горло и душили.

Подчинись. Ты моя. Всегда была моей. Вернись. Стань послушной.

Голос Рианны звучал внутри моей головы – обволакивающий, гипнотический, властный.

Нити сжались ещё сильнее, впились глубже.

А зверь презрительно фыркнул. Как фыркает волк на надоедливую муху.

Воля – не моя человеческая, хрупкая, что Рианна ломала и гнула дни напролёт, – а звериная, первобытная, та, что не знала подчинения, не признавала хозяев, не гнулась ни под кем и ни перед чем, – рванулась наружу.

Резко тряхнув головой, я сбросила магию всем телом, как сбрасывают воду после купания, как стряхивают надоедливых насекомых, и золотые нити разорвались – все разом, со звуком, похожим на треск лопающихся струн, – и рассыпались в воздухе тысячами искр, что погасли, не долетев до земли.

Рианна пошатнулась, схватилась за голову и застонала.

– Нет... – выдохнула она, и в голосе слышалось потрясение. – Не работает... магия не проникает... как...

Подняв взгляд, она увидела меня, и в её глазах плеснул новый, глубокий ужас.

– Звериная форма невосприимчива, – прошептала она, и слова давались ей с трудом, словно она не хотела признавать это вслух. – К ментальному контролю. К подчинению воли. О, Богиня... я не подумала... не учла...

Руки бессильно повисли вдоль тела.

– Ты неуязвима для меня в этой форме.

Рычание прокатилось по поляне волнами, отразилось от деревьев и вернулось усиленным, многократным эхом, заставив сам воздух вибрировать.

Толпа взорвалась криками.

– ОНА НЕ МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ ЕЁ!

– РИАННА БЕССИЛЬНА!

– БЕГИТЕ! БЕГИТЕ, ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Женщины развернулись и побежали – десятки, сотни разом, давя друг друга, спотыкаясь, хватая детей за руки. Те, кто упал, поднимались и бежали дальше, таща малышей за собой.

Мужчины с пустыми лицами продолжали стоять, не двигаясь, но потом кто‑то из женщин схватил одного за руку, потянул, и он пошёл следом – безвольно, механически, ведомый.

Паника разрасталась, и через минуту больше половины поляны опустело – люди разбегались во все стороны, ныряли в лес, исчезали в темноте между деревьями.

Но не все бежали.

Из толпы вышли фигуры – медленно, уверенно, двигаясь против течения и паники.

Женщины. Но не обычные.

Высокие, крепко сложенные, широкоплечие, с мускулистыми руками, видными даже под тёмной кожаной одеждой. В куртках и штанах, плотно облегающих, не стесняющих движений. Волосы у одних были коротко острижены, у других заплетены в тугие боевые косы. Лица жёсткие, покрытые шрамами – через щёки, брови, губы, – и каждый шрам рассказывал свою историю о битве, о ране, что не убила, а только закалила.

В руках у них было оружие – кинжалы с зазубренными лезвиями, короткие мечи, секиры, а также луки с колчанами, полными стрел с чёрными оперениями.

Они двигались синхронно, без команд, словно отряд, что воевал вместе годами, десятилетиями, и знал каждое движение друг друга без единого слова.

Десять, пятнадцать, может двадцать женщин выступили вперёд и выстроились полукругом между мной и Рианной – молчаливой стеной из плоти, кожи и стали.

Одна из них шагнула вперёд – старшая, в чьих коротких тёмных волосах проступала седина, а лицо пересекал шрам от лба до подбородка. Нос был сломан когда‑то и сросся неправильно, что придавало ей вид бывалого, закалённого в боях бойца.

В руках она держала короткий меч и кинжал. Стойка была низкой, устойчивой, профессиональной.

– Защищаем Верховную, – произнесла она, и голос был хриплым, но твёрдым, без капли сомнения. – Любой ценой. До последнего вдоха.

Остальные кивнули, подняв оружие.

– До последнего вдоха, – хором повторили они, и слова прозвучали как клятва, как приговор.

Рианна за их спинами выдохнула с облегчением и выпрямилась.

– Остановите её, – скомандовала она холодно. – Или хотя бы задержите, пока я не призову достаточно силы, чтобы разрушить форму и вернуть её в человеческое тело. Тогда она снова будет уязвима.

Воительницы двинулись бесшумно, скоординированно, расходясь веером, окружая.

Две пошли справа, три слева, остальные растянулись полукругом, отрезая путь к Рианне, к алтарю, к Ровану.

Старшая остановилась в трёх метрах, присела ниже, и меч развернулся в руке – быстро и профессионально.

– Ничего личного, зверь, – произнесла она. – Просто работа.

Я зарычала в ответ, и мышцы напряглись, готовясь к прыжку.

Хотят драться? Получат.

Старшая дождалась – секунду, две, оценивая, вычисляя, – потом шагнула резко вперёд, меч взмахнулся, нацелившись в бок.

Я дёрнулась в сторону и лезвие просвистело мимо, не задев. Но это была отвлекающая атака. Вторая воительница слева метнулась, кинжал блеснул, нацелился в заднюю лапу.

Я развернулась, попыталась увернуться, но она была быстрее – лезвие вошло, прорезало мышцу, и боль вспыхнула острая и жгучая.

Я взвыла, дёрнулась, когти разодрали её плечо, и кровь брызнула. Женщина отскочила, зашипела от боли, но не упала, не отступила.

Третья справа выстрелила из лука – стрела просвистела, вонзилась в плечо, пронзила шерсть и застряла глубоко.

Меня снова обожгло болью, но зверь рванулся к воительнице, игнорируя рану. Только когда та отскочила, я попыталась дёрнуть головой, дотянуться зубами до древка, но оно торчало слишком глубоко, под неудобным углом – не достать.

Старшая воспользовалась моментом и прыгнула снова, меч опустился сверху. Я попыталась метнуться в сторону, но не успела – лезвие прошлось по боку, рассекло шкуру и оставило глубокую рану.

Кровь потекла мгновенно – горячая, липкая, окрашивая медную шерсть в тёмно‑бурый цвет.

Слишком быстрые. Слишком координированные.

Не справлюсь с ними.

Воительницы, почувствовав, что ранили зверя, усилили натиск.

Удар слева. Справа. Сзади. Снова слева, не давая передышки.

Я уворачивалась, отбивалась когтями и клыками, но раны множились, кровь текла всё сильнее, дыхание становилось тяжелее, а силы таяли с каждой секундой.

Умру здесь. А они убьют Рована. И наш ребенок.

Отчаяние захлестнуло волной, но вместе с ним откуда‑то из глубины – там, где человеческое сознание ещё цеплялось, ещё держалось за остатки контроля, – пришла мысль.

Не моя.

Его.

Словно Рован говорил со мной, подсказывал, даже не приходя в сознание, через связь, что всё ещё соединяла нас.

Отдай контроль. Полностью. Не держись за человеческое. Позволь зверю взять всё. Только так выживешь. Только так защитишь нас. Доверься мне.

Страх вспыхнул – острый, ледяной, сжал сердце.

А если не вернусь? Если потеряю себя навсегда?

Но ответа не последовало. Или ответ был, но я не хотела его слышать.

Рискни. Или умри здесь и сейчас.

Воительницы шагнули ближе, их лезвия уже опускались для финального удара. Времени на раздумья не осталось.

И я отпустила – полностью, до конца, без остатка.

Отпустила последний якорь, что держал меня собой – Мейв, женщиной, которая любила и боялась.

И отдала зверю всё.

Мир вокруг взорвался чистой, первобытной, неукротимой яростью, что не знала пощады, не признавала страха, не останавливалась ни перед чем.

Тело рванулось с земли – так быстро, что воительницы не успели среагировать, – и я была уже не там, где стояла секунду назад.

Прыжок – мощный, стремительный, – и когти вонзились в плечо ближайшей, разодрали кожу и мышцы глубокими бороздами.

Женщина взвыла, меч выпал, и удар лапой в грудь швырнул её далеко в сторону – она пролетела, врезалась о ствол дерева спиной с глухим стуком, сползла вниз без сознания.

Зверь не остановился.

Развернулся, прыгнул на вторую – когти рассекли спину, оставили четыре глубокие кровавые борозды, женщина рухнула с криком на колени и потеряла сознание.

Третья попыталась ударить мечом сбоку – но зверь был быстрее, отскочил, метнулся, вцепился клыками в ногу выше колена, рванул, и женщина рухнула с воем, хватаясь за разорванные мышцы.

Четвёртая справа выстрелила из лука – но за ней подняли луки ещё трое, и стрелы полетели градом, одна за другой, почти одновременно.

Зверь, несмотря на огромные размеры и кажущуюся неповоротливость, оказался на удивление быстрым и ловким. Первую стрелу отбил взмахом лапы – древко треснуло, отлетело в сторону. Вторую уклонился, пригнувшись, и она просвистела над спиной, вонзилась в землю. Третья скользнула по боку, оставив неглубокую царапину, не пробив толстую шкуру.

Но четвёртая попала.

Вонзилась в плечо – то самое, что уже было ранено раньше.

Зверь взвыл, но не остановился, не дал себе даже секунды на реакцию. Он рванулся вперёд на полной скорости – быстрее, чем лучницы успели натянуть тетиву снова. И обрушился на них всей массой, как лавина.

Первая даже не успела вскрикнуть – удар тушей отбросил её на несколько метров, и она, пролетев по дуге, врезалась во вторую лучницу. Обе рухнули, сплетённые в клубок, хватая ртами воздух.

Не сбавляя скорости, я пронеслась мимо третьей – моя лапа смахнула её вскользь, словно щепку, и женщина кувыркнулась, ударилась о камень и затихла.

Следящая попыталась зарядить стрелу, но я уже развернулась. Боковым ударом – не когтями, не клыками, просто весом своего огромного тела – я снесла её с ног. Женщина вылетела, как подброшенная игрушка и упала без чувств.

Шестая, седьмая – когти в солнечное сплетение, бросок о камень алтаря – одна за другой, быстро, жестоко, эффективно, но без убийства.

Зверь ломал кости, выбивал дыхание, рвал мышцы, обессиливал, оставлял живыми, но неспособными продолжать.

Те, кто ещё стояли, начали отступать – страх наконец победил преданность, инстинкт самосохранения пересилил клятву, и они пятились, роняя оружие, разворачивались, бежали.

Старшая стояла последней – меч трясся в руках, лицо бледное, покрыто холодным потом, но она не бежала, не отступала.

– За Верховную, – прошептала она и шагнула вперёд, поднимая меч.

Зверь встретил её прыжком.

Меч скользнул по рёбрам, прорезал кожу и мышцы глубоко, и боль опалила сознание белым.

Лапа ударила по запястью – со всей силой, не сдерживаясь, – кость хрустнула, меч вылетел из ослабевших пальцев, упал в траву.

Старшая попыталась отступить, но вторая лапа придавила её к земле, когти впились в плечи, прижали намертво, и зверь навалился, сжал грудину – осторожно, чтобы не раздавить рёбра, но неумолимо, пока воздух не вышел из лёгких, пока глаза не закатились, пока она не обмякла, потеряв сознание от недостатка кислорода.

Зверь разжал лапу и отступил.

Рана в боку сильно кровоточила, стрелы торчали в плече, но зверь не обращал внимания – боль была неважна, имела значение только цель.

Медленно, тяжело дыша, окровавленный, израненный, но непобеждённый, зверь развернулся.

К Рианне.

Она стояла одна теперь – без воительниц, без армии, без защиты.

Только она и зверь.

И на лице был не страх больше.

Ярость. Абсолютная, холодная, всепоглощающая.

– Ты обезоружила их, – прошипела она, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Моих лучших. Моих верных.

Магия взорвалась вокруг неё – последний раз, отчаянно, всей силой, что накопила за столетия.

– Тогда умри, дочь моя! Раз не хочешь быть сосудом добровольно – умри, и я найду другую! Сколько понадобится! Но ТЫ. НЕ. РАЗРУШИШЬ. МОЙ. ПЛАН!

Тьма хлынула – не нитями больше, не попыткой контроля.

Волной чистой, убийственной магии, что несла не подчинение.

Смерть.

Зверь зарычал и прыгнул навстречу. Прямо в эпицентр тьмы.

***

Тьма и зверь столкнулись в воздухе.

Взрыв был таким мощным, что ударная волна прокатилась по поляне, снесла ближайшие факелы, погасила их разом, согнула деревья на краю леса, сорвала листья, что закружились вихрем.

Земля треснула – глубокие расселины побежали от эпицентра во все стороны, как паутина, расползлись под ногами последних, кто ещё остался на поляне, заставили их кричать, падать, ползти прочь.

Я упала – тяжело, и тело покатилось по траве, врезалось в основание алтаря, и боль пронзила бок, где уже зияла рана от меча.

Удар выбил воздух из лёгких, и я застыла на мгновение, пытаясь отдышаться, справиться с болью, что разливалась волнами по всему телу.

И тогда услышала.

Звук – тихий, мерный, капающий, почти незаметный на фоне криков, стонов раненых воительниц, треска догорающих факелов.

Кап. Кап. Кап.

Взгляд метнулся вверх – на алтарь, на Рована, что лежал распростёртым на камне, прикованным цепями за руки и ноги.

И увидела.

Кандалы на его запястьях светились ярче – не тускло‑зелёным больше, каким были всё это время, а ярко‑красным, пульсирующим в такт сердцебиению, что билось где‑то глубоко в камне под ним, в самой земле.

Руны двигались быстрее, текли по металлу живыми змейками, сплетались, расплетались, и там, где они соприкасались с его кожей, кожа чернела, трескалась, кровоточила.

Не сильно. Не смертельно – пока. Но капля за каплей кровь стекала – по рукам, по желобам, что были вырезаны на краях алтаря специально для этого, капала вниз, на землю, тёмную и жадную.

Кап. Кап. Кап.

Медленно. Неумолимо.

Тьма Рианны не рассеялась полностью – всё ещё висела вокруг, сгустилась снова, обвила, начала душить, сжигать, проедать шерсть, кожу, пытаясь добраться до плоти, до костей, до самой сути.

Зверь взвыл – не от боли, от ярости, что магия посмела причинять боль, посмела касаться того, кто принадлежал мне, кто был под моей защитой.

Он рванулся изнутри, вырвался, и сила взорвалась Красная. Горячая. Живая, как кровь, что текла из ран.

Она хлынула волной, смыла тьму, как цунами смывает песок, и воздух очистился, стал прозрачным.

Я поднялась на лапы – пошатываясь, и кровь капала, оставляя за собой красный след, но держалась, не упала.

Рианна стояла в нескольких метрах, и лицо было бледным, осунувшимся, волосы растрепались, прилипли ко лбу от пота, платье порвано от взрыва магии, где проступала кровь из царапин, что осколки камня оставили, когда земля раскололась.

Она дышала тяжело – так же тяжело, как я, – и магия вокруг неё мерцала слабее, тусклее, чем раньше.

– Сильнее, чем думала, – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Гораздо сильнее.

Подняла руки снова, но движение было медленнее, неувереннее, и пальцы дрожали – едва заметно, но дрожали.

– Но это ничего не меняет. Ты истекаешь кровью, дочь моя. Раны множатся. Ещё несколько минут, и обессилеешь. Упадёшь. А я добью.

Она шагнула вперёд, и тьма начала сгущаться снова – медленнее, слабее, но неуклонно.

– Сдавайся. Прими судьбу. И я закончу быстро. Безболезненно.

Зверь зарычал в ответ – отказ, презрение, угроза.

Никогда.

Я пригнулась, мышцы напряглись, готовясь к последнему прыжку, к финальной атаке, что решит всё – или убью её, или она убьёт меня, но другого выхода не было, не оставалось ничего, кроме этого.

И тогда земля содрогнулась.

Не от рычания. Не от магии.

От чего‑то другого. Чего‑то большего.

Статуя Богини за спиной Рианны треснула – громко, оглушительно, звук раскололся по поляне, заставил всех, кто прятался неподалёку, замереть и обернуться.

Трещина побежала от основания вверх – быстро, расползаясь, углубляясь, раскалывая чёрный камень на части.

Из трещины хлынул свет. Тёмно‑красный. Пульсирующий. Живой.

И вместе с ним – запах.

Гнили, крови, смерти, чего‑то древнего, что не должно было проснуться, но просыпалось, прорывалось в этот мир.

Рианна развернулась к статуе, и на лице отразился абсолютный, безумный экстаз.

– ОНА ИДЁТ! – закричала Рианна, и взгляд её метнулся вниз – к земле под алтарём, где кровь Рована впитывалась каплями, окрашивая траву и почву в чёрное, пульсирующее. – АНА‑БХÁН ПРОСЫПАЕТСЯ!

Руки воздела к статуе, и магия хлынула из неё – вся, до последней капли, – влилась в трещину, в свет, питая, ускоряя пробуждение.

– ПРИДИ, МАТЬ! ПРИДИ И ВОЗЬМИ, ЧТО ТВОЁ!

И тогда воздух вокруг статуи начал меняться, сгущаться, приобретать ту странную, тягучую плотность, словно само пространство сжималось, уступая место чему‑то, кто не принадлежал этому миру, но пробивался сквозь невидимые барьеры, игнорируя законы реальности.

По поляне прокатился звук – высокий, протяжный, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем, или на треск речного льда под первыми весенними лучами. Разрастаясь, заполняя пространство.

Красный свет из трещины вспыхнул ярче – ослепительно, болезненно.

А потом метнулся.

Ко мне.

Как стрела, как молния, как голодное существо, что учуяло единственное тело, способное его принять – пропитанное кровью короля через связь, через ребёнка, что делало меня идеальным сосудом.

Нет. Нет!

Я попыталась отскочить, увернуться, но свет был быстрее – несся через поляну, оставляя шлейф тьмы, и зверь, при всей своей силе, при всей ярости, не мог остановить божественную сущность.

Слишком быстро.

Слишком близко.

Свет почти коснулся моей груди – я видела, как он тянется, как красные щупальца протягиваются, готовятся проникнуть, вселиться, поработить.

И в этот момент мир вспыхнул.

Молния – ослепительная, серебристо‑белая – родилась из ниоткуда, из самого воздуха над статуей, и обрушилась вниз.

Ровно в ту долю секунды, что отделяла красный свет от моей груди.

Удар был беззвучным, но ударная волна от него оказалась настолько мощной, что сбила меня с лап. Я рухнула на бок, а красное сияние, что было в дюйме от моей кожи, дёрнулось, отшатнулось, будто невидимая сила оттолкнула его.

Серебристый разряд тем временем пронзил каменную голову Богини – вошёл сверху, вышел снизу, раскалывая камень пополам с оглушительным треском.

И голова оторвалась – чисто, одним точным ударом, как если бы невидимый клинок прошёлся по каменной шее, – и полетела в сторону, медленно вращаясь в воздухе.