Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 95 (всего у книги 188 страниц)

Янтарные глаза не отрывались от моих.

Последний раз говорю.

Я нагнулась – резко, одним движением – и прижала окровавленный палец к центральной руне.

Камень взорвался серебром.

Свет хлынул по рунам как живой, как кровь по венам, серебряный огонь побежал от камня вверх по стволам арки, по переплетённым ветвям, до самой верхушки. Дубы разом вздрогнули и их листья одновременно сорвались, золотым вихрем поднялись вверх и замерли в воздухе, как будто само время запнулось на вдохе.

Завеса портала вспыхнула – ослепительная, невыносимо белая, и сквозь неё пробивался запах – дождь, мокрая трава, ирландская земля, дом.

Зверь взревел.

Настоящий рёв – древний и нечеловеческий, рождённый где‑то глубже горла, глубже тела, из самого нутра чего‑то огромного и ярого. Он ударил в грудь как физическая волна – я покачнулась, хватая воздух ртом. Земля под ногами дрогнула. Листья, что зависли в воздухе, разлетелись в стороны от этого звука, как от взрыва. Древние дубы скрипнули, наклонились, будто кланялись чему‑то старше себя.

И зверь прыгнул.

Я увидела это краем глаза – огромное медношёрстное тело взвилось в воздух, заслонив половину неба, лапы вытянулись вперёд, янтарные глаза зафиксировались на мне с той абсолютной, нечеловеческой точностью хищника, который никогда не промахивается.

Ужас ударил раньше мысли.

Я нырнула в портал.

Не прыгнула – именно нырнула, всем телом вперёд, бросилась в белое как в воду, зажмурившись, не дыша, не думая – только прочь, прочь, прочь от того, что летело за спиной. Белый свет поглотил меня целиком, холодный и стремительный, запах ирландского дождя ударил в лицо, такой близкий, такой настоящий...

А потом что‑то огромное настигло меня в самой сердцевине белого.

Не лапой – всей массой. Горячей, тяжёлой, живой – медношёрстный бок врезался в грудь, мощь удара вырвала воздух из лёгких, скрутила, перевернула, и мы провалились вместе – человек и зверь, сплетённые в один хаотичный клубок, падающие сквозь белое и чёрное и снова белое.

Глава 10

Я упала сквозь белое, и оно треснуло подо мной как зеркало, осыпаясь тысячей осколков, каждый из которых отражал моё лицо – искажённое, кричащее, множащееся до бесконечности. Я падала сквозь этот дождь из собственных отражений, и каждый осколок пел при падении – высоко, пронзительно, как хрусталь, разбивающийся о мрамор.

Гравитация менялась с каждым вдохом.

То тянула вниз – резко, жестко, выворачивая внутренности, – то отпускала, и желудок взлетал к горлу, оставляя привкус желчи на языке. Мышцы не понимали, куда напрягаться – сжимались хаотично, судорогой, отзываясь болью в рёбрах, в спине, в шее.

Из носа потекла кровь. В ушах что‑то хрустнуло – тихо, но отчётливо – барабанные перепонки не выдерживали перепадов давления. Звуки стали приглушёнными, ватными, словно я слушала мир через толщу воды.

Кости пели. Высокую, неправильную ноту – на грани трещины.

Потом стекло кончилось, и я проломилась сквозь что‑то мягкое.

Облака.

Нет – не облака. Слишком плотные. Слишком тёплые. Как вата, пропитанная чем‑то сладким и удушающим – ваниль, карамель, что‑то приторное до тошноты. Я барахталась в этой сладкой массе, пытаясь вдохнуть, но она лезла в рот, в нос, забивала горло.

Лёгкие горели.

Паника вспыхнула острее – я захлёбываюсь сахаром, я умру, задохнувшись в десерте – и тут вата прорвалась, выплюнула меня вниз.

Следующее мгновение меня встретило дождём, но не из воды.

Из света.

Капли падали снизу вверх – золотые, тяжёлые, они поднимались с земли к небу медленно, как пузыри в шампанском. Я пролетела сквозь этот обратный ливень, и каждая капля, касаясь кожи, обжигала – не огнём, а чем‑то другим, будто под кожу вливали расплавленное золото. Руки покрылись красными следами, волдырями, кожа вздувалась и лопалась.

Я закричала – но звука не было. Голос застрял где‑то в горле, сдавленный ватой и кровью.

Потом – рывок.

Гравитация изменилась и мир перевернулся.

Не было верха, низа, не было ориентиров – только белизна, которая превращалась в чернильную тьму, а потом снова вспыхивала светом, но уже другим – золотым, багровым, серебряным. Мышцы метались между командами: сжаться, расслабиться, напрячься, сдаться. Тело не понимало, где оно, что с ним происходит.

Рёбра затрещали.

Не сломались – ещё нет – но запели той же высокой нотой, что и остальные кости, предупреждая: ещё чуть‑чуть, и мы не выдержим.

Я пролетела сквозь небо, где вместо облаков плыли огромные медузы – полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким фиолетовым светом, их щупальца тянулись на сотни метров вниз, к морю, которого не было.

Я протянула руку – инстинктивно, бессмысленно – и пальцы прошли сквозь одно из щупалец.

Холод обжёг до костей.

На мгновение я увидела всё, что видела медуза за тысячелетия своего существования: умирающие звёзды, рождающиеся миры, существ размером с планеты, спящих в пустоте между галактиками. Картинки врезались в мозг, слишком яркие, слишком быстрые – я не успевала обработать, а они продолжали литься, заполняя каждую щель сознания чужими воспоминаниями.

В глазах потемнело.

Голова раскалывалась.

Потом небо с медузами лопнуло как мыльный пузырь, и я падала дальше.

Сквозь пустыню из костей.

Белые, выбеленные солнцем – или тем, что здесь было вместо солнца – огромные кости существ, которые никогда не жили ни в одном мире, что я знала. Рёбра размером с небоскрёбы торчали из песка цвета пепла. Черепа с рогами, закрученными в спирали, лежали, как разрушенные храмы.

Ветер выл.

Низкий, протяжный вой, полный тоски и ярости. Песок взметался вверх, создавая смерчи, внутри которых мелькали лица – искажённые, кричащие, зовущие.

– Мёртвые, – прошептал ветер у меня над ухом, хотя ушей я почти не чувствовала – только глухой звон. – Мы все мёртвые. Присоединись. Перестань бороться. Здесь нет боли. Только пустота. Только покой.

Холод пополз по позвоночнику – липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Я пролетела мимо черепа размером с собор – его пустые глазницы смотрели в никуда, а из пасти росло дерево с серебряными листьями. На ветвях сидели птицы, но вместо перьев у них была стекающая ртуть, и когда они пели, их голоса складывались в слова на языке, который я не знала, но понимала на уровне инстинктов:

Оставайся. Оставайся. Ты идёшь не туда.

Лёгкие сжались.

Не хватало воздуха.

Или воздух был неправильный – слишком густой, слишком тяжёлый, пропитанный смертью и забвением.

А потом пустыня исчезла, и я...

***

Следующий мир встретил меня запахом пепла и звоном колоколов.

Я упала на что‑то твёрдое – каменную мостовую, холодную и мокрую от дождя, который не падал. Небо над головой было серым, но не от туч – оно просто было серым, как будто кто‑то забыл дорисовать на нём детали.

Вокруг высились здания – остроконечные башни из чёрного камня, окна узкие, как прорези для стрел. Улицы пустые. Абсолютно пустые. Ни людей, ни животных, ни даже следов жизни. Только колокола – где‑то высоко, в невидимой колокольне – били размеренно, монотонно, как отсчёт времени до чего‑то неизбежного.

Воздух был плотным, как кисель. Дышать можно было, но каждый вдох давался с усилием – как будто лёгкие работали в густой патоке.

Под ногами мостовая вдруг дрогнула.

Камни начали расползаться – не трескаться, не раскалываться, а именно расползаться, как масло на горячей сковороде. Серый цвет перетёк в чёрный, потом в какой‑то тошнотворно‑зелёный, и сквозь него начало проступать что‑то другое.

Лица.

Снова сотни лиц, вмёрзших в камень – искажённые криком, с открытыми ртами, с пустыми глазницами. Они не двигались, но я чувствовала их взгляды – тяжёлые, обвиняющие, голодные.

Колокола били громче.

Я попятилась, сердце колотилось как бешеное, и пятка наступила на край провала, потому что мостовая закончилась

Просто оборвалась – как будто кто‑то вырезал кусок реальности ножницами. За краем была пустота. Не чёрная. Не белая. Просто – ничто. Отсутствие всего.

И оно тянуло.

Не физически – хуже. Оно тянуло мысли, воспоминания, саму суть меня. Я чувствовала, как что‑то выскальзывает из головы – имя тётки, запах её дома, цвет глаз Эндрю – всё это начинало стираться, как рисунок под дождём.

Паника вспыхнула острая и животная.

– НЕТ! – закричала я и шагнула вперёд, прочь от провала.

Шаг.

Мир треснул.

Не метафорически. Воздух вокруг меня буквально треснул – паутина чёрных линий побежала во все стороны, и сквозь них хлынул свет.

Золотой, слепящий, невыносимо яркий.

Меня затянуло снова – в мир из стекла.

***

Я упала на прозрачный пол и сквозь него увидела – внизу, на невообразимой глубине – океан звёзд. Не небо. Именно океан – бесконечный, текучий, где звёзды плыли как рыбы, сталкивались, взрывались фейерверками цвета и снова рождались.

Пол под ногами был тёплым и живым. С каждым моим шагом он отзывался тихим звоном – высоким, чистым, как хрустальный бокал.

Вокруг росли деревья из стекла.

Прозрачные, ажурные, с листьями тоньше паутины. Когда ветер шевелил ветви, они звенели. Сотни деревьев, тысячи – целый лес звенящего стекла, мелодия которого была прекрасна настолько, что хотелось плакать.

Я сделала шаг.

Ноги подкосились.

Мышцы дрожали – слишком долго они работали в режиме выживания, слишком много противоречивых команд получали. Колени едва держали вес тела.

Потом ещё один шаг.

Под ногой что‑то хрустнуло.

Я посмотрела вниз и увидела трещину. Тонкую, как волосок, но растущую. От моей ступни она побежала вперёд – к стволу ближайшего дерева, по его коре, вверх, к ветвям.

Стеклянное дерево вздрогнуло и рассыпалось.

Не упало, не сломалось. Просто превратилось в миллион осколков – крошечных, сверкающих, невесомых. Они повисли в воздухе на мгновение, отражая звёзды внизу, мерцая всеми цветами радуги.

А потом рухнули вниз.

Но пола не достигли. Просто провалились сквозь него – как сквозь воду – и исчезли в океане звёзд.

Трещина продолжала расползаться.

Следующее дерево рассыпалось. Потом ещё одно. Потом десять сразу. Звон стал оглушительным – тысячи стеклянных осколков, падающих одновременно, создавали какофонию, от которой закладывало уши.

В голове пульсировала боль – тупая, давящая, как будто мозг распухал, упираясь в череп изнутри.

И тут пол подо мной начал рушиться.

Кусок за куском, стекло превращалось в ничто, и граница этого ничто неслась ко мне со скоростью лесного пожара.

Я побежала.

Не знала куда – просто вперёд, прочь от расползающейся пустоты. Босые ноги – когда я потеряла обувь? – скользили по гладкому полу. Подошвы обжигало холодом стекла. Лёгкие горели. Мир вокруг рушился, дерево за деревом, и звон был таким громким, что я не слышала собственного крика.

Впереди показался край.

Не край мира – просто место, где стекло кончалось и начиналось что‑то другое. Что именно – не видно, только свет, белый и манящий.

Я прыгнула.

Повисла в воздухе – на мгновение, на вечность – чувствуя, как стеклянный мир рушится позади, как осколки проносятся мимо, режут кожу, оседают холодными поцелуями на плечах, на руках, на лице.

Кровь потекла тонкими струйками – порезы неглубокие, но их много, слишком много.

А потом свет поглотил меня снова – и за ним ещё один мир, встретивший меня шёпотом.

***

Я не упала – меня мягко поймало что‑то тёплое и влажное. Открыла глаза и увидела, что лежу в траве. Каждая травинка была толщиной с палец и светилась изнутри – бледно‑зелёным, как светлячки в летнюю ночь.

Трава шептала.

Буквально. Тихо, еле слышно, на языке, которого я не знала, но почему‑то понимала. Она рассказывала истории – о тех, кто ходил здесь до меня, о мирах, что существовали и исчезли, о вечности, которая не имеет начала и конца.

Небо над головой было не небом.

Это была вода. Огромный, бескрайний океан воды, висящий вверх ногами. Я видела, как в нём плавают рыбы – огромные, размером с дом, с чешуёй цвета закатного неба. Они проплывали медленно, величественно, не обращая внимания на гравитацию, которая должна была стянуть их вниз.

Но не было "вниз".

Здесь гравитация работала иначе.

Я попыталась подняться на ноги – и тело не послушалось.

Руки тряслись. Ноги были ватными, пустыми. Мышцы отказывались держать вес. Я рухнула обратно в траву, и каждая травинка мягко поддержала, обвила, зашептала что‑то успокаивающее.

Второй раз.

С трудом, через боль, через дрожь во всём теле, я встала.

И ноги не держали. Не потому что слабые. Потому что земля под ними отталкивала. Тело начало всплывать – медленно, как в воде, только воды не было, был просто воздух, густой и тёплый.

Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за что‑то, но хваталась за пустоту. Мир переворачивался вокруг меня – трава внизу становилась вверху, океан‑небо становился полом – и я летела, кружилась, теряя ориентацию, не зная где верх, где низ, где я.

Желудок скрутило в узел.

Желчь подступила к горлу – я сглотнула, заставляя её остаться внутри, но тошнота накатывала волнами, в такт вращению мира.

Рыбы проплывали мимо – так близко, что я видела их огромные глаза, мудрые и печальные. Одна повернула голову и посмотрела прямо на меня. И в её взгляде я прочла:

Ты не должна здесь быть.

Я знаю.

Ты ломаешь миры своим присутствием.

Я не хотела.

Тогда уходи. Прежде чем это место тоже рухнет.

И как будто в подтверждение её слов, трава внизу – или вверху? – начала чернеть. Свет в травинках гас, одна за другой, и чернота расползалась пятном, жадно пожирая зелёное свечение.

Океан‑небо забурлил. Рыбы метнулись прочь, исчезая в глубине, и вода начала стекать.

Не падать. Именно стекать – огромными потоками, которые текли вниз – или вверх? – к горизонту, обнажая то, что было за ними.

Пустоту.

Снова эту чёртову пустоту, которая пожирает всё.

Меня потянуло снова – не в какую‑то сторону, а сразу во все. Мир растягивался, как резиновая лента, и я вместе с ним. Кости трещали – не пели больше, а именно трещали, как сухие ветки под ногами. Кожа горела, натягивалась, готовая лопнуть.

Я закричала – и крик вырвался хриплый, сорванный, почти беззвучный.

И…

***

Тишина.

Абсолютная. Оглушительная тишина.

Она давила на барабанные перепонки, как вата, забивала уши плотнее любого звука. Я слышала только собственное сердцебиение – слишком быстрое, слишком громкое, бьющееся где‑то в горле.

Пространство вокруг было... странным.

Бесконечное поле из чего‑то белого – не снега, не песка, не тумана. Просто белого. Оно простиралось до горизонта, где небо и земля сливались в одну неразличимую линию.

И в этом поле росли часы.

Не стояли. Именно росли – как деревья, как цветы. Из белой земли тянулись циферблаты на длинных стеблях. Маленькие – с ладонь, и огромные – размером с дом. Все они тикали. Каждый в своём ритме. Некоторые шли вперёд, некоторые назад, некоторые вообще крутились хаотично.

Время здесь было сломано.

Я сделала шаг – и сразу же пожалела.

Потому что вокруг меня начало происходить всё сразу.

Слева мир старел – белое поле желтело, сохло, трескалось, превращалось в пепел. Часы ржавели, осыпались, падали.

Справа мир молодел – белизна становилась ослепительной, нестерпимо яркой, часы расцветали, росли, множились.

Впереди время останавливалось – всё застывало на полувдохе, и даже пыль в воздухе висела неподвижно.

Позади время ускорялось – всё вокруг размазывалось в одно сплошное пятно движения.

И я стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как моё собственное время рвётся на части.

Правая рука старела – кожа морщинилась, покрывалась пятнами, ногти желтели и слоились.

Левая молодела – становилась детской, пухлой, с крошечными пальчиками и нежной, почти прозрачной кожей.

Волосы – короткие, после того как я отдала их озеру – седели на одной половине головы и темнели, удлинялись на другой, отрастая со скоростью, которую я чувствовала – зуд на коже черепа, покалывание.

Я разваливалась на части.

Буквально. Моё тело не могло существовать в месте, где время шло во все стороны сразу. Клетки получали противоречивые команды – умирать и рождаться одновременно – и начинали просто... распадаться.

Кожа трескалась – тонкие линии пробегали по рукам, по шее, по лицу, и сквозь них сочилось что‑то тёплое. Кровь. Или лимфа. Или то, чем я была между рождением и смертью.

Кости скрипели – высоко, пронзительно, как ржавые петли.

В лёгких не хватало воздуха – то ли потому что они уже умерли, то ли ещё не родились, то ли просто разучились дышать под грузом невозможного.

Боль была невыносимой.

Не физической – хуже. Экзистенциальной. Боль от того, что я перестаю существовать. Не умираю. Именно перестаю существовать – как будто меня стирают из реальности, клетка за клеткой, мысль за мыслью.

Крик застрял в горле, которое то схлопывалось от старости, то раздувалось от младенческого плача.

Я упала на колени.

Белое поле под ладонями было холодным. Бесконечно холодным – оно высасывало тепло из тела, из костей, из самой души.

Сознание начало плыть.

Мысли стали вязкими, медленными, разваливающимися на полуслове. Тело больше не слушалось – руки и ноги были чужими, разновозрастными, несовместимыми.

Последнее, что я увидела, перед тем как мир окончательно поплыл:

Одни часы передо мной. Маленькие. Размером с ладонь.

Они остановились.

Стрелки замерли ровно на полночи.

И в тишине, нарушаемой только тиканьем тысячи других часов, прозвучал голос.

Не мужской. Не женский. Даже не голос. Просто знание, которое появилось в голове:

Ты упала слишком далеко. Туда, где не должна быть. Между. Ни здесь. Ни там. Нигде.

Я знаю, – подумала я слабо.

Возвращайся.

Не могу. Не знаю как.

Тогда спи. Пока кто‑то не найдёт тебя.

Кто?

Тот, кто ищет.

И как будто в ответ на эти слова – где‑то очень далеко, за пределами этого мира – я почувствовала рывок.

Метка.

Она проснулась. Рванулась. Запела.

Впервые за всё время с момента побега она не просто пульсировала. Она кричала.

Золотая нить протянулась сквозь разломанные миры, сквозь невозможные пространства, сквозь саму пустоту – ища меня, цепляясь за меня, пытаясь дотянуться.

Но дотянуться не могла.

Слишком далеко. Слишком много слоёв реальности между нами.

Метка дёргалась, билась, как птица в клетке – и постепенно затихала, слабела, угасала.

Мир начал меняться.

Белое темнело – не в чёрное, а в серое, тусклое, безжизненное. Часы исчезали – растворялись, как дым на ветру. Холод отступал, сменяясь... ничем. Просто отсутствием температуры.

Появился запах. Слабый, едва уловимый. Травы,  влажной земли, дыма.

Реальность.

Настоящая, материальная реальность – не стеклянная, не перевёрнутая, не вывернутая наизнанку – просто реальность, где у вещей была текстура, вес, постоянство.

Я упала.

На что‑то твёрдое. Землю. Настоящую землю – каменистую, неровную, пахнущую мхом и сыростью.

Удар выбил остатки воздуха из лёгких.

Я лежала, уткнувшись лицом в холодный камень, и просто дышала.

Вдох. Выдох. Вдох.

Тело болело так, как будто я упала с крыши. Нет – как будто с неба. Каждая мышца кричала. Кости ныли глухой, пульсирующей болью. Кровь из носа натекла на губы, солёная, липкая. В ушах всё ещё звенело – высокая, тонкая нота, которая не стихала.

Порезы от стекла жгли. Руки и ноги дрожали – мелкой, неконтролируемой дрожью истощения.

Но я была жива и мир вокруг не менялся. Не рушился, не переворачивался, не исчезал.

Просто... был.

Открыть глаза не было сил.

Только лежать, дышать и чувствовать, как сердце медленно, с трудом, начинает биться в нормальном ритме.

Метка в груди замолчала. Совсем. Как будто её и не было.

Я попыталась пошевелить пальцами – правая рука откликнулась, левая осталась безжизненной. Попробовала снова. На третий раз пальцы дрогнули.

Я выбралась.

Я попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми, а тьма слишком настойчивой, тёплой и манящей.

Сознание ускользнуло окончательно.

Последняя мысль была странной, почти смешной:

Где я, чёрт возьми, оказалась на этот раз?

А потом – ничего.

***

Я очнулась от того, что на груди что‑то сидело.

Не сразу это поняла. Сначала было только ощущение тяжести – небольшой, но ощутимой, давящей на рёбра. Потом пришла боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу, словно меня пропустили через мясорубку и небрежно собрали обратно.

Я попыталась пошевелиться, но пальцы не слушались, а ноги казались чужими и далёкими. Даже веки не хотели открываться, слиплись так, будто их склеили.

Где я?

Вопрос пронёсся в голове, но ответа не было. Только обрывки воспоминаний – падение, белый свет, который треснул, миры, сменяющие друг друга. Стекло, медузы, лица в камне. Время, которое рвало меня на части.

А потом... ничего.

Я заставила себя моргнуть, и ресницы оторвались с усилием, впустив в глаза тусклый серый свет. Мир поплыл перед глазами, потом медленно сфокусировался.

Серое небо нависало низко и давяще, без единого просвета.

Вокруг росли деревья – голые, кривые, словно кто‑то высосал из них жизнь и забыл убрать останки. Тишина стояла такая плотная, что уши закладывало от собственного дыхания.

Я медленно опустила взгляд на грудь и обмерла.

На мне сидел зверёк.

Маленький, размером с кошку, но при этом совершенно, абсолютно неправильный. Задние лапы у него были мускулистыми, как у кенгуру, а передние – тонкими, с длинными пальцами, которые он сложил на груди почти по‑человечески. Голый крысиный хвост обмотался вокруг моего запястья, плотно, словно не собирался отпускать.

Морда казалась почти милой – круглая, с огромными чёрными глазами и ушами, которые торчали в стороны, слишком большими для такого маленького тела.

Он смотрел на меня, не мигая, с таким серьёзным, почти научным любопытством, что на секунду – одну глупую секунду – в груди что‑то дрогнуло.

– Какой милый, – прохрипела я вслух, и голос вышел хриплым, сорванным, совсем не похожим на мой.

Зверёк дёрнул ухом и наклонил голову набок, а потом его морда растянулась в подобие улыбки.

Нет.

Это не была улыбка.

Пасть распахнулась так широко, что челюсть буквально разъехалась до ушей, обнажив ряды зубов – четыре, может, пять рядов острых, изогнутых игл, которые загибались внутрь, словно созданные для одного: впиться и не отпустить.

Сердце ухнуло куда‑то вниз.

О нет.

Зверёк прыгнул – молниеносно, целясь прямо мне в лицо, туда, где под кожей билась яремная вена, и я даже не успела подумать.

Рука взметнулась сама, чистый инстинкт, и я врезала ему со всей силы, которая ещё осталась в истощённом теле.

Удар получился неуклюжим и размашистым, но достаточно сильным, чтобы зверёк взвизгнул – высоко, пронзительно, как гвоздь по стеклу – и отлетел в сторону, кувыркнулся по камням и замер.

Я тоже замерла, не в силах отвести взгляд, и на секунду подумала, что убила его.

Но зверёк дёрнулся, вскочил на лапы и посмотрел на меня с таким выражением, что я поклялась бы – в его чёрных глазах горела обида. Почти человеческая, почти оскорблённая обида.

Он зашипел, долго и протяжно, с таким возмущением, словно это я нарушила все правила приличия, а потом задрал хвост торчком, развернулся и рванул в заросли, исчезнув между чахлыми кустами так же быстро, как появился.

Тишина вернулась – густая, давящая, абсолютная.

Я лежала на холодных камнях, не в силах пошевелиться, и смотрела в серое небо, слушая, как сердце бешено колотится где‑то в горле.

А потом, сквозь боль, сквозь истощение, сквозь весь этот чёртов абсурд, из меня вырвался смех – короткий, надломленный, на грани истерики.

Я зажала рот ладонью, пытаясь остановиться, но смех всё равно прорывался наружу, судорожный и неконтролируемый.

– Вот это, – прохрипела я в пустоту, когда наконец смогла выдавить из себя слова, – охренительное доброе утро.

Смех сорвался в кашель, потом в хрип, и я закрыла лицо руками, лежа так, пока дыхание не выровнялось и мир не перестал качаться перед глазами.

Когда я опустила руки, всё было на месте – серое небо, мёртвые деревья, тишина, которая давила на уши.

Я пережила падение сквозь миры, пережила время, которое пыталось разорвать меня на части, пережила стекло, пустоту и всех этих чёртовых медуз, плавающих в перевёрнутом небе.

И чуть не сдохла от укуса мутанта‑кенгуру в первые десять секунд после пробуждения.

– Отличный план выживания, Мейв, – пробормотала я, глядя в серое небо и чувствуя, как истощение накатывает новой волной. – Просто охренительный.

Но смеяться больше не было сил, да и желания тоже. Только лежать, дышать и думать о том, как, чёрт побери, заставить себя встать и выяснить, где, я вообще оказалась.

***

Встать оказалось сложнее, чем я думала.

Я перекатилась на бок, и боль полоснула по рёбрам так резко, что на секунду перехватило дыхание. Замерла, сжав зубы, и подождала, пока острая волна не схлынет, оставив после себя только тупую, пульсирующую ноющую боль.

Ничего не сломано, – попыталась я себя убедить. Просто ушиблено. Сильно ушиблено.убедить

Вторая попытка вышла чуть удачнее. Я оттолкнулась рукой от земли, медленно, осторожно, и села, чувствуя, как мир качается перед глазами. В ушах зазвенело, желудок скрутило тошнотой, и я зажмурилась, ухватившись за ближайший камень, пока всё не успокоилось.

Дыши. Просто дыши.

Когда головокружение отступило, я медленно поднялась на ноги, держась за дерево, ствол которого был холодным и шершавым под ладонью. Колени подогнулись, но я удержалась, переждала, пока ноги перестанут дрожать, и отпустила опору.

Стою.

Это уже что‑то.

Я огляделась снова, на этот раз внимательнее, и что‑то внутри начало медленно, методично сжиматься.

Никаких зданий. Никаких дорог. Никаких следов цивилизации. Только камни, мох и деревья.

Воздух был неправильным.

Не таким, как в Дублине, где всегда пахло морем и дождём, даже когда солнце светило. Не таким, как в лесах Ирландии, где воздух был густым от запаха торфа, мха, сырой земли после дождя.

Здесь пахло... ничем. Просто влажностью, камнем и чем‑то затхлым, старым, словно этот мир давно забыл, что такое жизнь.

Деревья тоже были неправильными – тонкими, кривыми, словно что‑то согнуло их в неестественных позах и оставило так. Кора серая, и ни одного листа. Даже почек не было – словно эти деревья умерли столетия назад, но забыли упасть.

Я подошла ближе к одному из них, провела рукой по стволу. Холодный. Сухой. Мёртвый.

Тишина стояла абсолютная.

Только моё дыхание – хриплое, неровное – и стук сердца, который отдавался в ушах.

Я замерла, прислушиваясь, надеясь услышать хоть что‑то – шорох, писк, далёкий крик птицы.

Ничего.

Мёртвая тишина.

Я не в Ирландии.

Мысль пришла тихо, вкралась незаметно, словно змея, а потом ударила с силой кувалды, выбивая воздух из лёгких.

Я не в Ирландии.

Портал был сломан. Я знала это – чувствовала, как он треснул подо мной, как белый свет взорвался и выплюнул меня в хаос. Но где‑то в глубине души я надеялась – отчаянно, глупо надеялась – что всё равно окажусь там, куда шла. В Дублине. У тёти. Дома.

Но нет.

Я чёрт знает где.

В мире, который пах смертью и выглядел как забытое кладбище.

Мурашки побежали по коже, и я почувствовала, как пальцы начинают неметь. Сначала кончики, потом ладони – покалывание, словно их отсидела.

Паника ударила волной, и я почувствовала, как руки начинают неметь сильнее. Пальцы покалывало, словно по ним пустили слабый ток. В глазах потемнело по краям – мир сузился до серого пятна перед лицом. Ноги подкосились, и я схватилась за дерево, чтобы не упасть.

Я одна.

Я не знаю, где я.

Я не знаю, как выбраться.

Дыхание сбилось. Я хватала воздух ртом, но его словно не хватало – лёгкие не наполнялись, грудь сжималась, и каждый вдох давался с усилием. В ушах зазвенело. В горле встал ком, и я не могла сглотнуть.

Метка молчит – никто не найдёт меня.

Я сдохну здесь. Одна. В этом мёртвом мире, который даже не знает моего имени.

Мысли неслись хаотично, наползали друг на друга, не давая зацепиться ни за одну.

Я женщина. Хрупкая. Без оружия. Без еды. Без понятия, что меня окружает и насколько это место опасно.

Сколько я протяну? День? Два?

Нет.

Нет, нет, нет.

Из груди вырвался звук – не крик, не стон, что‑то среднее, сдавленное и животное.

Я попыталась сдержать его, оттолкнуть панику обратно, запихнуть куда‑то вглубь, но она рвалась наружу, заполняла грудь, давила на рёбра, не давала дышать.

А потом что‑то внутри сорвалось.

Я закричала.

Громко, яростно, со всей силой, что осталась в лёгких.

Кричала в пустоту, в серое небо, в мёртвые деревья, которые стояли вокруг безмолвными свидетелями. Кричала, пока голос не сорвался, не охрип, пока горло не запылало острой, жгучей болью, пока лёгкие не опустели полностью.

Крик затих.

Эхо не вернулось. Мир поглотил звук и остался таким же тихим, как и был.

Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как в горле саднит – острая, режущая боль при каждом вдохе. Руки тряслись ещё сильнее, чем до крика. В ушах звенело от собственного голоса.

Но в груди стало легче.

Как будто что‑то вышло вместе с криком – не страх, не паника, а просто... давление. Невыносимое давление, которое копилось с момента падения, с момента, как я поняла, что всё пошло не так.

Легче не стало.

Но хотя бы дышать можно было.

Я вытерла лицо рукой и только тогда поняла, что щёки мокрые.

Слёзы?

Когда я успела заплакать?

Не важно.

Я заставила себя выдохнуть – медленно, дрожащим выдохом – и огляделась снова.

Паника не поможет. Надо думать, действовать.

Вода. Еда. Укрытие.

Потом – искать портал.

Если он вообще здесь есть.

Я двинулась вперёд, выбрав направление наугад – туда, где деревья росли чуть гуще и земля казалась менее каменистой.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги были босыми – ботинки я потеряла где‑то в мирах – и камни впивались в подошвы, оставляя болезненные следы. Туника была изодрана по краям, а штаны покрыты грязью и тёмными пятнами крови.

Я шла, опираясь на толстую ветку, которую подобрала с земли, и внимательно смотрела по сторонам.

Всё казалось подозрительным.

Деревья – слишком тихие, слишком мёртвые, словно наблюдали за мной пустыми глазницами.

Воздух – слишком плотный, слишком влажный, давил на кожу липкой плёнкой.

Даже мох под ногами выглядел странно – серый, жёсткий, словно высохший, хотя земля была влажной на ощупь.

Я прислушивалась к каждому звуку, всматривалась в каждую тень между деревьями, ожидая, что что‑то выпрыгнет, нападёт, попытается убить.

Но ничего не происходило.

Только тишина. Только серость. Только ощущение, что этот мир наблюдает за мной, ждёт, когда я ослабну.

Минут через двадцать – или час, я не могла сказать точно, потому что время здесь словно застыло – я услышала воду.

Тихий плеск, едва различимый, но такой знакомый, что сердце дрогнуло от чего‑то похожего на надежду.

Я ускорилась и вышла к небольшому ручью.

Узкий, мелкий, вода в нём была сероватой и мутноватой. Я присела на корточки и зачерпнула воду ладонями, поднесла к лицу.

Пахло землёй, камнем, чем‑то затхлым, но не гнилым.