Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 164 (всего у книги 188 страниц)

– Но, – голос его стал резче, властнее, обрывая мои мысли, – хватит мучений.

Он долго выдохнул, и белые глаза полыхнули ярче.

– Быстрее, – приказал он, и рука его тоже ускорилась, синхронизируясь с моей. – Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня, сейчас. Кончай для меня, Аделин. Покажи, как твоё тело предаёт разум.

Пальцы ускорились отчаянно, надавливая сильнее, скользя быстрее по влажности, что росла и стекала.

Волна начала подниматься – неизбежная, всепоглощающая, поднимавшаяся от пальцев ног, захлёстывавшая бёдра, живот, грудь.

Его рука двигалась в том же ритме – жёстко, отчаянно, почти жестоко, – и я видела, как напрягаются все мышцы тела, как спина отрывается от спинки кресла, как бёдра подаются вперёд, ища кульминации.

Магия вокруг него бушевала. Серебряные вспышки, потрескивание, гром. Свет заливал каюту, слеплял.

Связь между нами горела. Я чувствовала его приближающийся оргазм – острый, требовательный, смешивавшийся с моим, усиливавший, закручивавший спираль до невыносимости.

– Оближи пальцы, – прорычал он сквозь стиснутые зубы, и голос сорвался на рык. – Сейчас. Хочу видеть, как ты пробуешь себя. Как слизываешь то, что я сделал с тобой.

Что я сделал. Точно это его пальцы касались меня.

Рука поднялась сама. Пальцы, мокрые от собственной влаги, коснулись губ – горячие, липкие.

Язык скользнул наружу, коснулся кончиков, а потом я обхватила пальцы губами, втянула в рот, и его рычание усилилось до рёва.

– Боги! Аделин! – заорал он, запрокидывая голову, и семя вырвалось из него толчками – сильными, пульсирующими, – пачкая руку, живот, брызгая на пол, на штаны.

Магия взорвалась так ярко, что я зажмурилась, прикрывая глаза руками, но свет проникал сквозь веки – белый, ослепляющий, выжигающий сетчатку.

Моя рука вернулась к влажности между бёдер, и это прикосновение разорвало меня на части.

– Алистор! – сорвалось с губ криком, его имя, как молитва, как проклятие, и тело выгнулось дугой, оторвалось от простыней. Пальцы продолжали двигаться, продлевая оргазм, катившийся волнами, захлёстывавший, не дававший дышать.

Свет стал невыносимым – белым, абсолютным, стирающим всё вокруг, а потом...

***

Я проснулась резко – задыхаясь, словно выныривая из глубины, где не хватало воздуха, и сердце колотилось так бешено, что грудь болела от каждого удара.

Потолок качался надо мной – деревянные балки, знакомые, но на секунду я не могла собрать мысли в единое целое, понять, где нахожусь и что произошло.

Корабль, каюта, моя каюта.

Медленно, пробиваясь сквозь пелену, что застилала разум, я начала собирать кусочки реальности – койка подо мной, скомканное одеяло, влажные от пота простыни, что пропитал ткань насквозь.

Я лежала одетая – туника, штаны, всё на месте, только ткань прилипла к коже, тяжёлая, неприятная.

Но как?

Последнее, что я помнила...

Его каюта, кровать. Я была обнажённая. Он смотрел, приказывал. Я делала то, что он велел.

Воспоминание ударило – яркое, чёткое, слишком реальное, чтобы быть просто сном.

Его голос, бархатный и опасный. Белый огонь в глазах, что пожирал меня. Магия, что взрывалась вокруг серебряными вспышками. Жар между ног, что нарастал волнами, пока не...

Нет.

Я резко села, и мир качнулся, поплыл по краям, заставив схватиться за край койки, удерживая равновесие.

Провела дрожащими руками по лицу, по волосам – влажные от пота, прилипшие к вискам, шее.

Сон? Это был... сон?

Мысль пришла медленно, пробиваясь сквозь туман.

Я хотела злиться на него, ненавидеть, проклинать за то, что он сделал, за то, как унизил, заставил делать вещи, о которых невозможно думать без стыда, что жёг щёки.

Но если это был сон...

Не может быть. Слишком реально. Слишком подробно.

Руки сами потянулись вниз, проверяя то, что я боялась проверить.

Одета полностью. Туника застёгнута, штаны на месте, ремень затянут.

Но между ног пульсировал жар – настойчивый, требующий разрядки, и влажность напоминала о том, что только что происходило, даже если это было не наяву.

Нет. Это фокусы. Его проклятая магия.

Или...

Мысль ударила внезапно, как молния, что прорезает ночное небо.

Связь. Проклятая связь, что он наложил на меня.

Она всё же работает, несмотря на его слова о том, что она спит. Связала нас общим сном, соединила разумы через что‑то, чего я не понимаю.

Ярость вспыхнула горячая, выжигающая всё остальное: стыд, смущение, остатки сна.

Мне плевать, был ли это сон.

Мне плевать, случилось ли это по‑настоящему.

Он не имел права так со мной поступать! Вторгаться в разум, заставлять делать то, что он заставил, видеть меня такой, слышать, как я...

Я вскочила с койки, и ноги задрожали под весом тела, но я не дала себе слабости, заставила стоять, двигаться.

Праведный гнев кипел в венах, требовал выхода, действия, ответов.

Он ответит за каждое слово, каждый приказ, каждую секунду, что длился этот кошмар.

За сон или реальность – не важно. Он ответит.

Руки сами потянулись к ремню с клинками, что лежал на стуле рядом с койкой. Пристегнула на пояс, проверила, что лезвия скользят свободно в ножнах – автоматически, по привычке охотницы, что знает: оружие успокаивает, даёт уверенность, когда всё остальное рушится.

Босиком, с растрепанными волосами, с яростью, что клокотала внутри и требовала выхода, я рванула к двери, распахнула её с грохотом и выбежала в коридор.

Пустой, тихий, только скрип дерева под ногами и далёкий плеск волн о борта.

Но мне было всё равно.

Я побежала – мимо чужих кают, мимо лестницы, ведущей наверх, к его двери в конце коридора, к нему, к ублюдку, что посмел вторгнуться в мой разум, в мои сны, в самые тёмные уголки, что я прятала даже от себя.

Он ответит. Сейчас.

***

Толкнула его дверь – не заперта, поддалась легко, словно приглашая войти, – и я ворвалась внутрь, готовая к конфронтации, к крику, к тому, чтобы выплеснуть всю ярость, что кипела в венах.

Но каюта была пуста.

Кровать не тронута – простыни ровные, идеально заправленные, подушки на месте, как будто никто не спал здесь неделями.

Я замерла на пороге, тяжело дыша, и взгляд метнулся к креслу,  тому самому, где он сидел во сне, где подлокотники дымились под его пальцами, где магия бушевала вокруг него белым светом.

Кресло было целым.

Подлокотники из тёмного резного дерева – гладкие, без единой царапины, без обугленных следов, без малейшего намёка на то, что здесь происходило что‑то из того, что я помнила.

Я шагнула ближе, не веря глазам, и рука сама потянулась, коснулась поверхности – прохладная, гладкая, идеальная.

Ничего.

Воздух в каюте был чистым, свежим, пахло только лёгким ароматом его одеколона – что‑то с нотками кедра и моря, – словно он был здесь недавно, но ненадолго, не оставаясь на ночь.

Никакого запаха озона, паленого дерева, мускуса, что я помнила так ярко.

Сон. Это действительно был просто сон.

Облегчение и разочарование ударили одновременно, смешались в комок, что застрял в горле и не давал вдохнуть полной грудью.

Я отступила на шаг, резко развернулась – слишком резко, мир качнулся, – и выбежала в коридор, едва не врезавшись в фигуру, что появилась из‑за угла.

– Эй! – голос Эша, мальчишки‑юнги с всклокоченными волосами и веснушками на носу, прозвучал испуганно, и я увидела, как он отшатнулся, глядя на мои руки, что инстинктивно легли на рукояти клинков.

Его карие глаза расширились, лицо побледнело.

– Что... что происходит? – заикался он, прижимаясь спиной к стене. – Аделин, ты... ты в порядке? Почему ты... почему с оружием?

Я опустила взгляд – пальцы сжимали рукояти так сильно, что вены на предплечьях вздулись.

Разжала пальцы с усилием, отпустила, и руки упали вдоль тела.

– Где этот ублюдок? – голос вышел хриплым, злее, чем собиралась, и мальчишка вздрогнул, словно я ударила его.

– Кто? – пролепетал он, съёживаясь.

– Король Света! – рявкнула я, не сдерживаясь больше, и Эш подпрыгнул. – Где Алистор?!

– Я... я... – он запнулся, сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее. – В кают‑компании! С матросами! Они там... ну... бухают с ночной вахты. Пришли, отдыхают.

Я не стала слушать дальше, развернулась и побежала.

Кают‑компания была дальше по коридору. Сквозь щель между дверью и косяком пробивался приглушённый гул голосов – низкий бас чьего‑то рассказа, взрывы смеха, звон кружек о дерево, запах табачного дыма.

Я остановилась перед дверью, тяжело дыша, и ярость, что кипела в венах минуту назад, столкнулась с необходимостью контроля.

Не при всех. Не при команде, что и так смотрит на меня слишком внимательно последние дни.

Выдохнула долго, заставляя пульс замедлиться, разжала кулаки, что сжались так сильно, что ногти оставили красные полумесяцы на ладонях.

Выдавила на лицо подобие улыбки – натянутой, неубедительной, но достаточной, чтобы не вызвать вопросов.

Толкнула дверь.

Несколько голов лениво повернулись, кто‑то приветственно кивнул, кто‑то даже не отвлёкся от своей кружки. Атмосфера была расслабленной, уставшей – команда с ночной вахты отдыхала перед следующим дежурством, и никто не ждал драмы.

Внутри было душно – низкий потолок давил, воздух густой от дыма трубок и испарений рома, фонари под балками отбрасывали тёплый, тусклый свет на лица матросов, что сидели вдоль стола.

Человек десять, может, двенадцать. Уставшие мужчины с красными глазами и небритыми щеками. Кто‑то дремал, положив голову на скрещённые руки, кто‑то курил, выпуская дым к потолку медленными кольцами, кто‑то перебирал карты для следующей партии.

И в центре этой картины усталости и рутины, откинувшись спиной к стене на скамье, с кружкой рома в одной руке и полуулыбкой на губах, сидел он.

Лис.

Рубашка расстёгнута до середины груди, обнажая загорелую кожу и линию ключиц. Рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы растрепаны так, будто он провёл рукой по ним сотню раз за ночь. Щёки чуть розовее обычного – не от жара, а от алкоголя, что окрасил кожу лёгким румянцем.

Глаза – серебряные, ясные, но с тем характерным блеском, что появляется после нескольких кружек хорошего рома, – смотрели на матроса слева, что рассказывал какую‑то историю, размахивая руками.

Лис слушал, усмехался в нужных местах, качал головой, глотнул из кружки и сказал что‑то в ответ, что вызвало новый взрыв смеха.

Он выглядел... обычно, расслабленно, беззаботно.

Ни следа белого огня в глазах, ни магии, что бушевала вокруг, ни напряжения, что я помнила из сна.

Просто Лис. Король Света, что бухал с командой после долгой ночи.

Что‑то внутри меня дрогнуло, сквозь ярость прокралась неуверенность.

А если это действительно был просто сон? Если я ошибаюсь? Если сейчас подойду, обвиню его, а он посмотрит на меня с искренним непониманием?

Если весь этот стыд, весь этот гнев – только из‑за собственного подсознания, что выдало желания, которые я прячу даже от себя?

Нет.

Нет, это был он, я знаю.

Я шагнула вперёд, обходя стол, и направилась к нему – медленно, спокойно, стараясь не привлекать внимания.

Он поднял взгляд, когда я оказалась в двух шагах, и улыбка стала шире – тёплая, радушная, без единого намёка на то, что между нами что‑то изменилось.

– А, Аделин! – голос прозвучал легко, приветливо, с той лёгкой хрипотцой, что появляется от долгого разговора и алкоголя. – Доброе утро! Или уже день? Честно говоря, потерял счёт времени. Не спал всю ночь, знаешь ли.

Он похлопал ладонью по скамье рядом с собой.

– Садись, составь компанию! Ром у Рэдли отличный, она не жалеет для своих измученных матросов. И королей тоже, – добавил с усмешкой, подмигнув кому‑то из команды.

Несколько матросов захихикали.

Я остановилась напротив него, не садясь, и натянутая улыбка на моём лице стала ещё более фальшивой.

– Нам нужно поговорить, – голос вышел ровнее, чем ожидала, тихо, но с нажимом, что не оставлял места для отказа.

Лис приподнял бровь, наклонив голову с любопытством, и в движении читалась лёгкая пьяная расслабленность.

– Поговорить? – переспросил он, сдув с лица рыжую прядь. – О чём таком важном с утра пораньше? Если о вчерашней игре – я выиграл честно, спроси любого. Вейрон сам подтвердит, хоть и был зол как демон.

Он глотнул из кружки, облизал губы.

– Или ты пришла, чтобы я научил тебя играть в Теневой Блеф? Могу устроить мастер‑класс прямо сейчас, – усмехнулся, обводя стол взглядом. – Свидетелей достаточно.

Матросы снова захихикали, переглянулись.

– Не об игре, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, и улыбка исчезла с моего лица.

Он изучал меня секунду – серебряные глаза скользнули по лицу, задержались на сжатых кулаках, вернулись к моим глазам, – и что‑то в его взгляде изменилось. Стало внимательнее и острее.

Потом кивнул, будто понял.

– Ребята, – повернулся он к матросам, и голос стал мягче, почти извиняющимся, – дайте нам минутку, а? Дамы любят приватность для серьёзных разговоров. Знаете, как это бывает.

Матросы недовольно заворчали – кто‑то пробормотал что‑то про «всегда в самый интересный момент», кто‑то тяжело вздохнул, – но поднялись, потягиваясь и зевая, забирая свои кружки и трубки.

Один за другим вышли, бросая на меня любопытные взгляды, и последний – старый боцман с седой бородой – прикрыл дверь за собой, оставив нас наедине.

Тишина обрушилась мгновенно, тяжёлая, наполненная невысказанным.

Лис откинулся назад, скрестив руки на груди, и улыбка не исчезла – стала чуть меньше, но всё ещё лёгкая и беспечная.

– Ну что, красавица, – протянул он, и голос был спокойным, почти ленивым, – о чём хотела поговорить? Я весь во внимании.

Я шагнула ближе, положила обе руки на стол, наклонилась к нему так, что расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких дюймов.

– Ты был там, – голос вышел тихим, опасным, дрожащим от сдерживаемой ярости. – В моём сне. Ты пришёл. Использовал магию. Заставил меня делать...

Слова застряли в горле, стыд обжёг изнутри, не давая продолжить.

Лис нахмурился – искренне, будто действительно не понимал, о чём речь.

– В твоём сне? – переспросил он медленно, и брови сошлись на переносице. – Аделин, я... я не спал вообще. Всю ночь здесь просидел, можешь спросить у ребят. Мы играли в кости, потом в карты, потом просто пили и травили байки. Я физически не мог...

– Не ври мне! – рявкнула я, ударив ладонью по столу так сильно, что кружки подпрыгнули.

Он моргнул, и нахмуренность исчезла мгновенно, уступив место улыбке – той самой, лисьей, что обещала игру, загадку, что‑то скользкое и неуловимое.

– Ах, вот оно что, – протянул он мягко, и в голосе зазвучал сарказм, переплетённый с чем‑то тёплым, почти добрым. – Я тебе приснился. Ничего себе.

Он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, и серебряные глаза сверкнули озорством.

– Должен признаться, мне льстит. И что я делал в этом твоём сне? Что‑то интересное, судя по тому, как у тебя щёки горят и дрожат руки?

– Ты знаешь, что делал, – прошипела я сквозь стиснутые зубы. – Перестань играть словами! Перестань увёртываться! Перестань врать!

Он рассмеялся – легко, беспечно, и звук эхом отразился от низкого потолка.

– Аделин, милая, – голос стал мягче, почти ласковым, но насмешка никуда не делась. – Сны – это просто сны. Подсознание, фантазии, то, что мы прячем глубоко, потому что боимся признать даже себе.

Он пожал плечами.

– Если я тебе приснился, делал что‑то... эдакое... – усмешка стала шире, – ...может, это просто проявились твои желания? Ничего постыдного в этом нет. Все мы видим странные сны. Иногда очень странные.

Ярость вспыхнула так ярко, что на секунду я перестала соображать.

Рука метнулась вперёд сама, схватила его за ворот рубашки, притянула к себе резко, и наши лица оказались так близко, что я чувствовала запах рома от его дыхания, видела золотые искорки в серебре глаз.

Он не сопротивлялся. Просто позволил мне притянуть себя, и усмешка стала ещё шире.

– Ты ублюдок, – выдохнула я прямо в лицо ему, и голос дрожал. – Увёртываешься, играешь, врёшь мне в глаза и делаешь вид, что я сумасшедшая!

– Всегда, – согласился он легко, и в тоне не было ни капли вины. – Я фейри, красавица. Ложь, игра, увёртки – это то, что мы делаем. Это в нашей природе. Ты же знаешь.

И тут я увидела.

Взгляд упал ниже, на его грудь, обнажённую под распахнутым воротом рубашки, и там, на загорелой коже, на тонкой серебряной цепочке, висел медальон.

Круглый, размером с крупную монету, с резным узором, что переливался в тусклом свете фонаря – переплетение линий, символов, что казались знакомыми, древними.

Тот самый, что я видела во сне.

Когда он сидел в кресле, когда магия бушевала вокруг белым светом, когда маска Света пульсировала на лице.

Тот же. Абсолютно, чёртов тот же самый.

Рука сама метнулась вперёд – быстрее, чем он успел среагировать, – схватила медальон, дёрнула резко вниз.

Цепочка лопнула с тихим звоном, серебряные звенья рассыпались на пол, а медальон остался в моей ладони – тёплый от его кожи, тяжёлый, пульсирующий слабой магией.

Лис замер абсолютно. Усмешка мгновенно исчезла. Лицо стало пустым, напряжённым.

А потом – удар.

Волна эмоций обрушилась на меня с такой силой, что я задохнулась, пошатнулась, схватилась за край стола свободной рукой, удерживая равновесие.

Стыд. Жгучий, разъедающий, что скручивал внутренности и выжигал всё изнутри.

Желание. Тёмное, голодное, что пульсировало между ног, требовало прикосновения, близости, запретного.

Ярость. Чёрная, направленная на себя, на неё, на ситуацию, на то, что он не мог контролировать, на магию, что вырвалась наружу.

Вина. Острая, болезненная, за каждое слово, каждый приказ, каждую секунду, что он заставил её делать то, что никогда не должно было случиться.

И что‑то ещё – сложное, многослойное, что невозможно было назвать одним словом.

Одержимость. Нужда в ней, что пугала его самого. Страх потерять. Страх ранить. Страх, что она узнает, насколько глубоко он увяз.

Всё его. Всё, что он прятал под масками, шутками, беспечностью.

Я задохнулась, отшатнулась, выпустила медальон, и он упал на стол, звякнув о дерево.

Лис смотрел на меня – не улыбаясь больше, не играя, просто смотрел, и в серебряных глазах плясало что‑то обнажённое, уязвимое, что он не успел спрятать.

Потом выдохнул долго, медленно, откинулся назад на скамье, и расслабленность вернулась – но теперь я видела, насколько она наиграна, натянута, фальшива.

– Ладно, ладно, – голос прозвучал лениво, примирительно, но с краем усталости. – Ты меня поймала, красавица. Молодец, хорошая работа.

Он протянул руку, забрал медальон со стола медленным движением и спрятал в карман штанов.

И в ту же секунду завеса снова опустилась.

Связь оборвалась, поток эмоций исчез, словно кто‑то захлопнул дверь, отрезав меня от всего, что я только что чувствовала.

Пустота, холод, ничего.

Он смотрел на меня спокойно, и усмешка вернулась – лёгкая, беспечная, защитная.

– Что хочешь услышать? – спросил он тихо, и в голосе не было издёвки, только усталость. – Признание? Извинения? Объяснения, почему я сделал то, что сделал?

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него – на лицо, что вернулось к привычной маске беспечности, на серебряные глаза, в которых плясали отголоски чего‑то, что он так старательно прятал.

Он признал.

Наконец‑то признал.

Но вместо облегчения, которое должно было прийти, внутри бурлила смесь ярости, стыда и чего‑то ещё – того самого жара, что я почувствовала через связь секунду назад, когда держала медальон.

Его желание. Его одержимость.

Она была настоящей. Такой же сильной, как моя, которую я боялась признать даже себе.

– Зачем? – голос вышел хрипло, сломанно. – Зачем ты это сделал?

Лис откинулся ещё дальше, запрокинув голову к стене, и на секунду закрыл глаза – жест усталости, что выглядел слишком человечным для кого‑то, кто только что играл в игры.

– Потому что магия требовала выхода, – ответил он тихо, не открывая глаз. – После драки с Вейроном она бушевала. Демоны Света, что живут в этой силе, требовали... – он замолчал, сжав челюсти. – Они требовали тебя. Твоего тела. Твоего подчинения. Твоих криков.

Глаза открылись, и белое пламя мелькнуло на секунду перед тем, как он взял себя в руки.

– И у меня был выбор, – продолжил он ровно. – Прийти к тебе по‑настоящему. Забрать долг силой, через магию, что подчинила бы твоё тело, даже если разум кричал бы «нет». – Пауза. – Или сделать это во сне.

Он наклонился вперёд, положил локти на колени, и взгляд стал пронзительным.

– Что, по‑твоему, было меньшим злом, Аделин? Изнасиловать тебя наяву или дать нам обоим то, чего мы хотели, в месте, где это не имело последствий?

Слова ударили, как пощёчина.

– Я не... я не хотела... – начала я, но он оборвал резко.

– Хотела, – голос стал тверже. – Ты хотела так же сильно, как и я. Может, не признавала этого себе, но во сне... – усмешка вернулась, горькая, – ...во сне мы не можем лгать сами себе. Подсознание честнее сознания.

Он встал, обошёл стол и остановился передо мной – близко, но не касаясь.

– Я чувствовал твоё желание, Аделин. Через связь, что ты так старательно отрицаешь. Я знал, что ты думаешь обо мне в те ночи, когда не можешь уснуть. Знал, как пальцы скользят вниз, находят то место, что пульсирует моим именем.

Щёки вспыхнули так сильно, что кожа горела.

– Ты... ты не имел права... – выдавила я.

– Имел, – возразил он спокойно. – Ты должна мне долг. Последний. И я мог забрать его когда угодно, как угодно. – Пауза. – Но я выбрал сон. Выбрал место, где ты могла сказать «нет» и проснуться. Где твоё тело не было бы подчинено против воли.

Он протянул руку, коснулся моего подбородка кончиками пальцев, приподнимая так, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Ты не проснулась, Аделин. Ты осталась. Ты сделала всё, что я просил. Ты кончала, крича моё имя. И знаешь, что самое смешное?

Голос упал до шёпота.

– Часть тебя рада, что это случилось. Часть тебя хочет, чтобы это повторилось. Снова и снова.

Я отшатнулась, вырвав подбородок из его пальцев.

– Ты ублюдок, – прошипела я.

– Уже говорила, – усмехнулся он. – Но честный ублюдок. В отличие от тебя, я не лгу себе о том, чего хочу.

Тишина повисла тяжёлая, наполненная невысказанным.

Потом я спросила то, что жгло язык с того момента, как поняла правду:

– Долг всё ещё действует?

Лис замер. Усмешка не исчезла, но стала другой – острее, опаснее.

Кивнул.

– Да, всё, что происходит во снах, не считается по законам магии фейри.

Он откинулся назад, скрестив руки на груди.

– Но знаешь что? – Голос стал мягче, почти задумчивым. – Я его прощаю.

Я моргнула, не веря.

– Зачем?

Лис усмехнулся – той самой лисьей усмешкой, что обещала подвох.

– Потому что ты верила, что это было по‑настоящему. Пришла сюда готовая разорвать меня на части. Значит, в твоей голове долг уже выплачен. – Пауза. – А я не из тех, кто требует дважды за одно.

Он наклонился вперёд, и серебряные глаза сверкнули озорством.

– И потому что, красавица, мне надоело слушать твои оправдания.

– Какие оправдания? – выдавила я.

– Те, что ты придумываешь для себя каждый раз, когда смотришь на меня слишком долго, – ответил он легко. – «Это из‑за долга. Это магия. Это связь. Это что угодно, только не я сама хочу.»

Голос стал тише, интимнее.

– Так вот, Аделин, теперь долга нет. И оправданий больше нет. Когда ты придёшь ко мне – а ты придёшь, не сомневайся, – тебе придётся признать правду.

Он выпрямился, и усмешка стала торжествующей.

– Что это ты. Только ты. Твой выбор. Твоё желание.

Его рука легла на ручку двери, но он не открыл её сразу. Замер, спиной ко мне, и плечи напряглись под тонкой тканью рубашки.

Тишина растянулась – долгая, тяжёлая.

Потом он выдохнул, опустил руку и медленно развернулся.

Усмешка исчезла. Лицо стало серьёзным, открытым – без масок, без игр, без той беспечности, что он носил как броню.

– Знаешь что, Аделин, – голос прозвучал тихо, устало, – наверное, ты заслуживаешь настоящей честности, хоть раз.

Он прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди, и серебряные глаза смотрели прямо, не отводя взгляда.

– Эти дни... с тех пор, как мы на корабле... я играл по твоим правилам, – начал он медленно, словно подбирая слова. – Отдалился от тебя, не давил. Старался лишний раз не пересекаться. Был максимально... – он замолчал, поморщившись, – ...безопасным, предсказуемым, не тем, кем являюсь на самом деле.

Пауза, и он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее.

– Ты дала понять ещё в моём Дворе, что не хочешь ничего между нами. Что едешь за Джаспером. Что я – временная неприятность, которую нужно перетерпеть, пока не вернёшь своего возлюбленного и не разорвёшь связь.

Слова не звучали обвиняюще, просто констатировали факт.

– И я принял это, – продолжил он тише. – Решил дать тебе пространство. Не лезть туда, куда не зовут. Держать связь закрытой. Не использовать то, что чувствую через неё, против тебя или для своей выгоды.

Он оттолкнулся от двери, шагнул ближе.

– Я старался, Аделин. Честное слово фейри. Старался быть тем, кого ты могла бы терпеть рядом без отвращения.

Голос стал жёстче.

– Но вчера... после этой чёртовой игры... когда он перешёл границы...

Я моргнула.

– Границы? – переспросила я тихо. – Какие границы?

Лис усмехнулся – холодно, без тени веселья.

– Вейрон захотел большего, – ответил он просто. – Сблизиться с тобой. Показать себя с лучшей стороны, пока я, по его мнению, веду себя как безразличный ублюдок.

Пауза, и серебряные глаза вспыхнули чем‑то тёмным.

– И я понял, что больше не хочу играть по твоим правилам. Отступать, прятаться, делать вид, что мне всё равно.

Он шагнул ещё ближе, и голос упал до шёпота.

– Потому что мне не всё равно, Аделин, совсем. И мне хватает твоего невидимого Джаспера, что стоит между нами как проклятый призрак.

Слова ударили, выбили воздух из лёгких.

– Я не... – начала я, но он оборвал, подняв руку.

– Не надо, – голос стал мягче. – Я не прошу тебя выбирать меня вместо него. Не прошу обещаний, клятв или чего‑то ещё, что связывает навечно.

Он усмехнулся.

– Мне не нужна твоя любовь, Аделин. Не нужны обязательства. Я не из тех, кто цепляется за одного человека на века и строит планы на будущее.

Серебряные глаза сверкнули.

– Я просто хочу сейчас. Эти дни, эти ночи. Тебя – настоящую, без оправданий и самообмана. Вот и всё, что я хочу. Момент, честность, не больше.

Пауза.

– Поезжай за своим Джаспером. Найди его. Живи с ним долго и счастливо, если захочешь. – Пожал плечами. – Но оставшиеся дни до того, как мы доберёмся до Карброка... я буду тем, кто я есть на самом деле.

Он достал медальон из кармана, покрутил между пальцев.

– Я буду использовать нашу связь, – сказал он тихо, и в голосе не было угрозы, только честность. – В полной мере. Буду чувствовать твои эмоции. Твои желания. Твой гнев, твой страх, твоё возбуждение, когда смотришь на меня и думаешь, что я не замечаю.

Щёки вспыхнули, но я не отвела взгляда.

– И буду приходить к тебе во снах, – добавил он мягче. – Не каждую ночь, не всегда, но когда почувствую, что ты хочешь этого, даже если не признаёшь себе.

Он шагнул вплотную, и расстояние между нами сократилось до дюйма.

– Считай это честным предупреждением, – прошептал он. – Я больше не буду безопасным. Не буду держаться в стороне. Не буду притворяться, что связь между нами не существует.

Голос стал ещё тише, интимнее.

– Я буду бороться за каждую секунду твоего внимания. За каждый взгляд. За каждую мысль обо мне, что проскальзывает в твоей голове, когда ты одна.

Пауза, и он наклонился так, что губы почти касались моего уха.

– И когда мы доберёмся до Карброка, когда ты найдёшь своего Джаспера... – Я отпущу тебя.

Он отстранился, и усмешка вернулась – но теперь в ней читалась не насмешка, а что‑то другое. Решимость и вызов.

– Это честно? – спросил он тихо.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и сердце колотилось так громко, что заглушало всё.

Честно?

Это самая безумная, самая опасная, самая...самая честная вещь, что он мог сказать.

– Ты ублюдок, – выдавила я хрипло.

Он рассмеялся – легко, искренне.

– Уже третий раз за утро, – заметил он. – Но на этот раз звучит почти как комплимент.

Развернулся, открыл дверь.

– А теперь, красавица, иди в свою каюту. Отдохни, подумай, прими то, что я сказал.

Голос стал мягче.

– И приготовься, потому что следующий сон, в который я приду... – он обернулся через плечо, и серебряные глаза полыхнули, – ...ты не захочешь просыпаться.

И вышел, закрывая дверь за собой.

Я осталась стоять посреди кают‑компании, и мысли путались, сердце билось бешено, а между ног пульсировал предательский жар.

Он объявил войну.

Честную. Открытую.

И самое страшное...

...я не была уверена, что хочу сопротивляться.