Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 137 (всего у книги 188 страниц)

Двадцать воинов в чёрных доспехах, что поглощали свет свечей. Плащи развевались за спинами бесшумно. Шлемы закрывали лица полностью, оставляя видны только глаза – холодные, как зимняя ночь.

Они шли синхронно, сапоги стучали по разбитому мрамору в едином ритме, и звук разносился эхом по мёртвому залу.

Остановились у входа. Замерли, как статуи.

И тогда он вошёл.

Король Тьмы.

Высокий – на голову выше воинов. Широкоплечий. В доспехах из чёрного металла, что переливался тёмно‑синим отливом в свете догорающих свечей. Плащ из тяжёлого бархата волочился по полу, собирал пыль, пепел и кровь. Корона из чёрного металла с острыми шипами венчала голову.

Лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в суровую линию. Глаза – серебряные, точь‑в‑точь как у Морикая, но холодные, пустые, в них не плескалось ничего живого.

Без крыльев. Спина ровная, прямая, закованная в чёрные пластины доспехов.

Он остановился на пороге. Посмотрел на зал.

Молчание.

Ни один воин не пошевелился. Никто не вздохнул.

Я не дышала, вцепившись в подлокотники трона так сильно, что шипы впились в ладони, оставили новые порезы.

Взгляд короля скользнул по руинам медленно, методично, оценивающе – профессионал, что читает поле боя.

По трещинам в стенах и потолке, откуда осыпалась штукатурка.

По телам, что усеивали пол – сотни трупов фейри, солдат, слуг.

По лужам крови, что залили мрамор, текли между плитами тёмными реками.

По близнецам‑статуям из роз и шипов, что стояли у дальней стены с широко распахнутыми живыми глазами, полными вечного ужаса.

По телу Дориана у подножия трона – бледному, опустошённому, с разорванным горлом.

По мне – голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.

Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.

Взгляд короля двинулся дальше – к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.

К статуе.

Я видела, как что‑то дрогнуло в серебряных глазах – что‑то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.

Боль.

Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте – никто не последовал за королём.

Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.

Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность – тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.

Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.

Встал перед статуей и протянул руку – медленно, почти неуверенно, что было странно видеть у такого могущественного существа. Пальцы коснулись каменной щеки, скользнули вниз к застывшим губам.

Холодный камень. Мёртвый.

Рука дрогнула, пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались.

Он обошёл статую, изучая каждую деталь – протянутые руки, клинок в груди, лицо, застывшее в боли, – остановился сзади и посмотрел на каменные крылья.

На проклятие, что он сам наложил когда‑то в гневе.

Рука поднялась, легла на мёртвый камень и замерла там в безмолвном признании вины.

Потом обошёл обратно, встал перед лицом сына и посмотрел в каменные глаза, что смотрели мимо него – на трон, на меня, на того, кого он любил в последние мгновения жизни.

Наклонился ближе, прижал лоб к холодному камню лба статуи и закрыл глаза. Губы шевельнулись беззвучно – слова, что никто не услышал, молитва или прощание, что пришло слишком поздно.

Постоял так долгую минуту, потом отстранился, выпрямился, и лицо снова стало каменной маской.

Сошёл с возвышения, развернулся и посмотрел на меня через зал – серебро в серебро, холод в пустоту.

Он изучал меня долго и молча: смертную девушку, сломленную и истекающую кровью, коронованную шипами, сидящую на троне среди моря трупов. Убийцу Дориана. Новую королеву. Или, может быть, просто ту, кого любил его сын.

Медленно кивнул – один раз, едва заметно, и жест был полон уважения, признания, понимания того, что здесь произошло.

Потом развернулся и размеренно пошёл к выходу держа спину неестественно прямо. У порога остановился, обернулся через плечо и посмотрел на статую в последний раз.

– Я не желал ему смерти, – голос прозвучал тихо, но разнёсся по залу гулким эхом. – Ехал вернуть. Не убить. Вернуть домой.

Пауза, и что‑то в голосе надломилось – едва заметно, но я услышала.

– Опоздал.

Он шагнул за порог, и воины двинулись за ним синхронно – развернулись строем, и сапоги застучали по камню в едином ритме. Процессия покинула зал так же бесшумно, как вошла, и двери закрылись с глухим стуком.

Тишина вернулась, тяжёлая и абсолютная.

Я сидела на троне, смотрела на закрытые двери, и слёзы текли сами – беззвучные, горячие, за всех нас, кто опоздал спасти тех, кого любили.

Затем медленно протянула руку вперёд – через пространство зала, через реку крови, что разделяла нас. Зеркально его жесту. Словно наши пальцы могли соприкоснуться сквозь воздух и смерть.

– Прости, – прошептала я, и голос надломился впервые за всю эту ночь. – Я не смогла спасти тебя. Не смогла сказать правду, когда это было важно. Не смогла защитить то, что ты оставил во мне.

Слеза упала на мою руку и смыла каплю крови Дориана, оставив чистое пятнышко кожи у сгиба локтя.

И там, где она коснулась, вспыхнула серебряная искра – яркая, живая, пульсирующая.

Метка.

Я посмотрела на руку. Под слоем запёкшейся грязи и крови светились тонкие линии – кружева тьмы и серебра, узор, что он нарисовал своей магией в последнюю ночь, когда мир ещё был целым.

Защитная метка.

Она всё ещё жива, пульсирует в такт моему сердцу, светится мягким светом в темноте разрушенного зала.

Связь не умерла.

Даже когда он стал камнем. Даже когда его сердце остановилось. Даже когда он думал, что я предала.

Метка живёт.

А значит... где‑то в этом камне... он тоже ещё жив.

Я подняла окровавленную руку выше – медленно, с усилием, – пальцы дрожали от усталости и боли, но я держала её твёрдо.

Голос вырвался из груди – хриплый, надломленный, но полный такой силы, что стены зала содрогнулись.

– Клянусь своей кровью, что пролилась этой ночью.

Кровь, что текла по руке, вспыхнула – изумрудным и чёрным, жизнь и смерть слились в одно пламя.

– Клянусь своей силой, что родилась из боли и ярости.

Земля под троном затряслась, лозы вырвались из трещин в полу, обвили подножие, словно закрепляя клятву в самой сути этого места.

– Клянусь своим троном, что взяла кровью и местью.

Мертвецы в зале опустились на колени – все, как один, в знак признания новой королевы и её слов.

– Я верну тебя, Морикай. Принц Тьмы. Каратель. Мой любимый.

Голос сорвался на последнем слове, но я продолжала, выплёвывая каждое слово как проклятие, как обещание, как молитву:

– Даже если придётся разорвать завесу между мирами. Даже если придётся поднять всех мёртвых этой земли. Даже если придётся отдать то, что от меня осталось.

Серебряная метка на запястье вспыхнула ярче – так ярко, что свет разлился по залу, отразился в каменных глазах статуи.

И на секунду – всего одно мгновение – мне показалось, что каменные пальцы дрогнули, потянулись ко мне навстречу.

Он слышит.

– Я найду способ, – прошептала я, и слёзы текли свободно теперь, смывали кровь с лица. – Клянусь тебе. Клянусь нам. Клянусь тому, что мы потеряли.

Ладонь сжалась в кулак, прижалась к груди – там, где должно было биться сердце, но теперь была только зияющая рана и ярость.

– Жди меня. Где бы ты ни был – в камне, за завесой, в царстве мёртвых – жди. Я приду за тобой.

Последние силы покинули меня разом. Ноги подкосились, руки обмякли, и мир поплыл перед глазами, потерял фокус, превратился в размытое пятно серых камней, красной крови и мёртвых лиц.

Темнота накрыла меня волной – мягкой, убаюкивающей, обещающей покой и забвение после бесконечной боли.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в небытие – серая статуя в центре разрушенного зала, окружённая морем крови и тел, с протянутой ко мне рукой.

И серебряная искра на моей коже, что продолжала светиться в темноте, пульсировать, жить.

Связь не разорвана.

Клятва дана.

Начинается охота за способом вернуть мёртвого.

Темнота поглотила всё.

Глава 17

Зуд начался как шёпот смерти.

Тихий, настойчивый, будто костлявые пальцы скользнули по внутренней стороне запястья – там, где кожа тонкая, где вены просвечивают зелёными нитями под бледностью, где когда‑то жила метка, а потом десять тысяч лет была мёртвой.

Я повернулась на бок, сбрасывая руку с подушки. Шёлк простыни был прохладным под щекой, пах лавандой и чем‑то более тяжёлым – мускусом, потом, остатками ночных утех, что не приносили ничего, кроме забвения на несколько часов.

Зуд усилился, стал жгучим, требовал внимания, и пустота внутри меня – там, где когда‑то билось сердце, – дрогнула.

Глаза распахнулись.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые изумрудные занавеси, превращал комнату в подводное царство – зелёное, мерцающее, холодное, как моя душа.

На сгибе локтя горело.

Я неспешно подняла руку, точно боялась, что движение разрушит иллюзию, поднесла к лицу, и дыхание оборвалось. Тонкие линии светились под кожей – яркие, пульсирующие, живые. Кружева тьмы и света переплетались в узор, что я помнила наизусть, видела каждую ночь последние десять тысячелетий в кошмарах.

Метка.

Его метка.

Защитный узор, нарисованный Морикаем на моей коже в последнюю ночь, когда мир ещё был целым, когда я ещё была способна любить, когда во мне ещё жило что‑то кроме пустоты и ярости.

Печать, что погасла в тот день, когда Двор Тьмы пал.

Почему она вернулась сейчас?

Осторожно, боясь спугнуть призрак, я провела пальцами по узору. Кожа под ним была горячей, почти обжигающей, и прикосновение отдалось волной тепла, прокатившейся от запястья к локтю, к плечу, и осевшей в груди тяжёлым камнем.

Живая.

Метка была живой.

В груди вспыхнула надежда – нет, я похоронила надежду тысячелетия назад в подземелье рядом с его статуей, – но нечто похожее, опасное, разрушительное

прорастало. То, что могло сломать меня снова, если я позволю.

Я отрицательно качнула головой сама себе – движение механическое, привычное, как тысячи раз за эти годы в разговорах с пустотой. Но кожа зудела невыносимо, будто тысячи муравьёв кусали изнутри. Я отчаянно царапала её ногтями, оставляя красные полосы, но зуд шёл из самой магии.

– Верена? – слева раздался обеспокоенный голос.

Золотоволосый фейри приподнялся на локте, протянул руку к моему плечу, и одновременно, с другой стороны, темноволосый сонно прижался ближе, ладонь скользнула по моей обнажённой груди собственнически, его бедро накрыло моё под шёлковой простынёй.

Тепло окружало с обеих сторон – две фигуры, две пары рук, прикосновения, что должны были успокаивать, дарить близость.

Но я чувствовала только холод.

Холодную, абсолютную пустоту там, где когда‑то жило что‑то живое.

– Моя королева, что случилось? – золотоволосый склонился ближе, и его дыхание коснулось моей шеи.

– ВОН! – крик вырвался прежде, чем я успела сдержаться, и слово эхом отразилось от высоких потолков спальни. – Оба! Сейчас же! ВОН!

Я не ждала, пока они поймут, не давала времени на вопросы.

Из ладони взорвалась сила – изумрудная волна магии весны хлынула по простыням, и из воздуха мгновенно вырвались лозы, обвили их лодыжки крепко и жёстко швырнули обоих с кровати на пол.

Испуганные вздохи, стук тел о мрамор, топот босых ног, спешащих к двери.

Хлопок и тишина.

Я же сорвалась с места, на бегу схватила халат, набросила на плечи, даже не завязывая, и босиком побежала через комнату к стене. К гобелену с вышитыми оленями.

Рванула ткань в сторону, прижала ладонь к камню. Магия откликнулась, разлилась под стеной, и камень растаял, открывая тёмный проход. Крутые ступени вели вниз. Босые ноги находили их автоматически – я проходила этот путь каждый день за всё это время.

Воздух становился холоднее, сырой, давящий, он оседал в лёгких тяжестью, застревал в горле комом. Пах старой землёй и чем‑то сладковатым, тошнотворным – ладаном, горевшим здесь столетиями, кровью, въевшейся в белый мрамор намертво, и временем, застывшим в этих стенах, где само понятие движения потеряло смысл.

Внизу вспыхнул свет – не от факелов, а от самой магии, что я вплела в руны когда‑то давно.

Предо мной раскрылось святилище: круглый зал, вырубленный в скале глубоко под дворцом. Белый мрамор пола был покрыт рунами, что я нанесла своей кровью, своей болью, своими молитвами, которые никто никогда не услышал.

И в центре стояла статуя.

Серая, каменная, мёртвая. Морикай на коленях, руки протянуты вперёд. Лицо его застыло в агонии – губы приоткрыты в беззвучном крике, а глаза, даже каменные, смотрели прямо на вход, на меня, всегда только на меня.

Я замерла на пороге, тяжело дыша, и воздух вырывался хрипло, царапал горло изнутри.

Посмотрела на руку – узор пульсировал под кожей ритмично, раз, два, три, как сердце, больше не бившееся в его груди.

Потом перевела взгляд на статую.

– Нет, – прошептала я, и речь эхом отразилась от каменных стен, вернулась ко мне насмешкой. – Это не может быть правдой.

Шагнула вперёд неуверенно, боясь приблизиться и разрушить то, что могло оказаться всего лишь иллюзией, жестокой насмешкой разума.

Ещё шаг, и мрамор был холодным под босыми ногами, каждое прикосновение отдавалось ледяным уколом.

Ещё один, и тишина звенела в ушах так громко, что я слышала собственное сердцебиение.

Дошла до статуи, и колени подогнулись сами – я не решала упасть, просто вдруг оказалась на полу перед ним, как тысячу раз до этого, как каждый день последние десять тысячелетий.

Протянула руку, дрожа всем телом, точно боялась, что одно неверное движение погасит печать, вернёт всё обратно в мёртвое молчание, длившееся так долго.

Пальцы предательски дрожали, но я заставила их двигаться, заставила преодолеть последние дюймы.

Коснулась каменной ладони.

Холод ударил мгновенно – пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставившей содрогнуться. Абсолютный, мёртвый, безжизненный холод, известный мне наизусть.

Как всегда.

Ничего не изменилось, камень оставался камнем – твёрдым, неподвижным, равнодушным к моим прикосновениям, к моим слезам, к моей боли.

Но метка вспыхнула при прикосновении так ярко, что я зажмурилась.

Узор разлился по коже ослепительно, жёг, пульсировал, живой и яростный, будто бы пробудился после долгого сна. Тонкие нити потянулись от моего запястья к его каменным пальцам, переплетались в воздухе, пытаясь дотянуться, соединиться сквозь смерть и время.

Слёзы хлынули сами: горячие, они обожгли щёки, размыли мир вокруг в бесформенное пятно серого и белого, и я не пыталась их остановить, не вытирала.

Какой смысл притворяться сильной здесь, в этом месте, где никто не видел меня настоящую?

Только он, только этот бездушный камень – когда‑то мужчина, которого я любила больше жизни.

– Прекрасное место для свиданий, – речь разорвала тишину, как удар хлыста по коже – язвительная, насмешливая, до боли знакомая. – Или для сокрытия трупов. Хотя, учитывая твою репутацию, Верена, второе кажется гораздо более вероятным.

Я замерла, всё ещё прижимая каменную руку к груди, и сердце пропустило удар.

Обернулась, не отпуская статую, словно она могла исчезнуть, если я перестану держать.

У входа в святилище стоял Лис – высокий силуэт в мерцающем свете магических рун, рыжие волосы рассыпались по плечам, ловили свет и превращали его в жидкий огонь.

Но не тот Лис, которого я держала на цепи перед всем двором когда‑то.

Сейчас корона Света не сверкала на его голове – он редко носил её вне церемоний, – но власть читалась в каждой линии его тела, в том, как он стоял у входа в святилище, как смотрел на меня сверху вниз.

Больше не пленник.

Король.

Равный.

Опасный.

Серебристые глаза смотрели на меня с той самой насмешкой, знакомой слишком хорошо, но под ней читалось что‑то ещё – понимание, может быть даже сочувствие, хотя он никогда бы не признал это вслух.

Ярость вспыхнула мгновенно – горячая, спасительная, она заглушила панику и страх на несколько драгоценных секунд.

Я вскочила на ноги так резко, что мир качнулся, но устояла.

– ЛИС! – слово вырвалось как рык, эхом прокатилось по залу. – Какого демона ты тут делаешь?!

Он усмехнулся, с той дьявольской искрой в глазах, что всегда предвещала неприятности. Усмешка, которую я ненавидела и по которой скучала одновременно – парадокс, необъяснимый даже для себя.

Взгляд скользнул по моей фигуре в халате – оценивающе, но без намёка на желание.

– О, да ладно, Верена. – Тон был лёгким, почти игривым, но в нём читалась сталь, способная разрезать насквозь. – Ты же прекрасно знаешь – я умею находить секреты. Особенно твои. Всегда находил, даже когда ты так старательно их прятала.

Он щёлкнул пальцами небрежно, и воздух вокруг него вспыхнул белым светом на мгновение, осветил лицо снизу, придал чертам что‑то жутковатое.

– Ты выглядишь ужасно, – констатировал он, и в речи не было осуждения.

Я фыркнула:

– А ты выглядишь раздражающе довольным собой. Корона Света тебе к лицу. Почти скрывает, каким жалким ты был, когда я держала тебя на цепи.

Улыбка не дрогнула. Стала шире, обнажая белые зубы.

– О, милая Верена. – Лис продолжил, делая шаг внутрь святилища, и звук его босых ног по мрамору был до жути громким в мёртвой тишине. – Мы оба знаем, что происходило за закрытой дверью. И кто из нас действительно держал цепь.

Что‑то внутри меня дёрнулось – острое, болезненное, как крючок, зацепившийся за ребро и потянувший.

Воспоминание вспыхнуло быстро, яркое: его руки на моих запястьях за закрытой дверью моих покоев, когда цепь падала на пол. Крепкие, тёплые, как кандалы из плоти. Мой голос, молящий – не о пощаде, о чём‑то другом, не названном вслух. Слёзы, вытираемые его большими пальцами так нежно – будто верил, что могут стереть боль, накопившуюся за тысячелетия, и сделать меня снова чистой.

Я оттолкнула воспоминание силой воли, выпрямила спину.

– Зачем пришёл, Алистор? – Слова вышли ровнее, чем я ожидала, холоднее. – Говори быстрее, пока я не сделала из тебя удобрение для моего сада.

Лис усмехнулся – коротко, но усмешка не коснулась глаз.

– Скучал и я по тебе, дорогая. – Он сделал ещё шаг, и выражение лица изменилось, стало серьёзнее. – Но я пришёл не для того, чтобы вспоминать старые времена.

Взор скользнул на печать на моей руке, всё ещё светившуюся в полумраке святилища.

– Я почувствовал сегодня ночью, – произнёс он, и шутливость исчезла из речи полностью. – Сдвиг в балансе между Светом и Тьмой. Что‑то огромное, древнее... активировалось. Проснулось впервые за три долгих года.

Он посмотрел на меня прямо, и в серебристых глазах плескалось понимание.

– Двор Тьмы. Магия вернулась по‑настоящему. Не как тень прошлого, а как живая сила. – Пауза. – И твоя метка ожила. Впервые за всё это время. Впервые с того дня, как Двор Тьмы пал в великой войне.

Он остановился в нескольких шагах, наклонил голову, изучая моё лицо с тем вниманием, что всегда заставляло чувствовать себя обнажённой.

– Три года, Верена. Три года ты проверяла её каждый день, приходила в это святилище, ждала хоть какого‑то знака. – Пауза. – И вот сейчас она проснулась.

В глазах плескалось любопытство.

– Почему именно сейчас? Почему не тогда, когда Морфрост умер за Элизу и воскрес Королём Тьмы? Когда Двор вернулся, и магия хлынула в мир?

Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони.

– Ты знаешь, – прошептала я наконец, и речь вырвалась хрипло. – Скажи мне. Ты же не просто так пришёл сюда, не просто чтобы посмеяться надо мной. У тебя есть ответ?

Лис усмехнулся, но в усмешке не было злорадства, только какое‑то странное уважение.

– У меня есть теория, – произнёс он, скрещивая руки на груди. Тон понизился до заговорщицкого шёпота.

– Тьма – это не просто корона на голове и титул перед именем, – продолжил он, и речь стала похожа на лекцию древнего мудреца. – Это магия, которая должна прорасти сквозь душу, как корни дерева сквозь землю. Стать частью самой сущности короля. Открыть врата не только в мир мёртвых, но и внутри самого носителя короны – врата между его смертной душой и бездной Тьмы.

Он остановился напротив меня, по другую сторону статуи, и наши взгляды встретились над каменной головой Морикая.

– Три года Морфрост боролся с этой силой. Отказывался принять её полностью, боялся того, во что она может превратить его, что она сделает с его душой, с его любовью к Элизе. Он пытался остаться собой, держал Тьму на расстоянии, использовал её только когда абсолютно необходимо. – Усмешка стала шире, в ней появилось что‑то хищное. – Но этой ночью что‑то изменилось. Что‑то заставило его наконец открыться полностью, впустить Тьму без остатка, позволить ей течь свободно.

Его взор вновь упал на печать на моей руке, светившуюся всё ярче.

– И когда он это сделал, когда врата внутри него распахнулись настежь... магия, хлынула наружу мощным потоком. Достигла всех уголков мира, где когда‑либо существовали связи с Двором Тьмы. Всех древних артефактов, всех забытых ритуалов, всех меток, нанесённых силой предыдущих королей.

Он кивнул с чем‑то похожим на торжество.

– Включая твою метку, Верена. Знак, нанесённый принцем Тьмы десять тысячелетий назад, когда этот мир был совсем другим.

Мир остановился.

Я смотрела на Лиса, и дыхание вырвалось из груди резким, болезненным вздохом.

– Он принял силу, – прошептала я, и слова с трудом проходили сквозь сжатое горло. – Полностью? Морфрост наконец впустил Тьму без остатка?

Лис кивнул.

– Этой ночью, всего несколько часов назад. Я почувствовал это. Сдвиг в балансе был настолько мощным, что разбудил меня среди ночи. Тьма вернулась в мир по‑настоящему, не как призрак прошлого, а как живая, дышащая сила.

Он посмотрел на статую, потом обратно на меня, и в серебристых глазах плескалось понимание.

– А это значит, Верена, что теперь... врата могут открыться. Настоящие врата между миром живых и царством неупокоенных душ.

Сердце ударило так сильно, что я почувствовала боль в рёбрах.

– Врата, – выдохнула я, и слово прозвучало как молитва, как проклятие, как надежда одновременно. – В царство мёртвых. Туда, где...

Я не договорила, но Лис понял и без слов.

Он усмехнулся, и в усмешке была смесь восхищения и беспокойства.

– Именно, – подтвердил он мягко. – Туда, где его душа ждёт уже столько лет. Если ждёт, конечно. Если не растворилась в бесконечности мёртвых.

Он сделал паузу, давая словам осесть, потом продолжил более деловым тоном.

– И у меня есть кое‑что, что тебя очень заинтересует, Верена.

Я шагнула к нему быстро, обогнув статую, и остановилась в дюйме от его лица.

– Что? – выдохнула я. – Говори, сейчас.

Лис достал из‑за пояса свиток – старый, пожелтевший от времени, края обтрёпаны, исписанный древними рунами, светившимися тускло в полумраке.

– Последние три года я не сидел сложа руки, – произнёс Лис, разворачивая свиток частично, чтобы я могла видеть письмена. – Копался в руинах под Двором Света. В катакомбах, погребённых под завалами тысячелетиями. Старые хранилища, куда обвал запечатал доступ.

Он провёл пальцем по краю свитка, и я увидела обугленные края, пятна от воды, места, где текст почти стёрся.

– Архивы были почти уничтожены, – продолжил он тише. – Пожары, наводнения, время. Большая часть рассыпалась в прах, когда я коснулся. Но кое‑что сохранилось. Фрагменты, обрывки знаний, считавшихся утерянными навсегда.

Он замолчал, давая мне взять свиток.

Я схватила его дрожащими руками, развернула полностью.

И увидела заголовок, выведенный жирными чёткими линиями:

«О проклятии Каменной Тюрьмы. Механика заключения тела в камень с сохранением души»

– Это... – прошептала я, и пальцы задрожали на краях свитка.

– Ритуал, – подтвердил Лис тихо, наблюдая, как я жадно читаю текст. – Тот самый, превративший Морикая в статую. И там же ответ как обратить проклятие вспять. Нашёл я его довольно давно, просто ждал подходящего случая что бы отдать.

Мой взор метался по строкам, впитывая каждое слово.

Сердце ухнуло вниз.

– Нет, – выдохнула я. – Нет, это не может быть...

Я смотрела на свиток, и слёзы снова выступили на глазах – но на этот раз не от отчаяния, а от чего‑то похожего на надежду, которую я боялась называть вслух.

– Морфрост, – прошептала я. – Мне нужен Кейлан!

Лис качнул головой, и выражение его лица стало серьёзным.

– Он тебя ненавидит, Верена. После игры, устроенной тобой для Элизы три года назад. После того, как ты пыталась разлучить их, манипулировала, лгала. После твоей стрелы... – Он не договорил, но я знала, что он хотел сказать.

Что‑то в груди кольнуло – острое, болезненное воспоминание о том моменте, когда я поняла, что натворила.

Но я оттолкнула боль силой воли.

– Неважно, – произнесла я, и речь вышла холодной и твёрдой. – Он откроет врата, чего бы мне это ни стоило, и после проведёт ритуал.

Я подняла руку, показала печать.

– Метка жива, Лис. После столетий молчания она вернулась, – голос стал жёстче, наполнился решимостью, двигавшей мной тысячелетия. – Это знак. Морикай где‑то там, в царстве мёртвых. Его душа ждёт меня. Я чувствую это каждой клеткой того, что осталось от моего сердца.

Сжала свиток так сильно, что края затрещали.

– Я спущусь за ним. Пройду через врата, через царство неупокоенных, через миллионы потерянных душ. Найду его среди всех мёртвых этого мира. – Речь надломилась на секунду, потом снова окрепла. – Любой ценой.

Лис смотрел на меня долго молча, и в серебристых глазах плескалась смесь эмоций – уважение, беспокойство, печаль, понимание.

Потом он кивнул.

– Тогда собирайся, – произнёс он деловито. – Я помогу тебе добраться до Морфроста и проконтролирую, чтобы он тебя не убил на месте.

Он развернулся к выходу, сделал несколько шагов, потом остановился и обернулся через плечо.

– И Верена... – Тон стал серьёзнее, почти предостерегающим. – Морфрост, которого ты помнишь, больше не существует. Три года Тьмы изменили его. Сделали жёстче, холоднее, опаснее. Он не тот Ледяной Король, с которым ты когда‑то играла в любовь. – Пауза. – Будь готова встретить чудовище. Возможно, такое же, каким стала ты сама.

Он растворился в белом свете, исчез так же внезапно, как появился. И в святилище я осталась одна.

Последний раз посмотрела на статую, на протянутые каменные руки, на лицо, застывшее в вечной агонии. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони и пошла к выходу.

Маска Королевы Шипов легла на лицо обратно: холодная, твёрдая, непроницаемая, как ледяной панцирь.

Чудовище в короне из шипов и роз проснулось окончательно. Вот и пришло время нам встретиться. И боги пощады Кейлана, если он посмеет мне отказать.

Потому что я пройду через него, через его ненависть, через его презрение, через любые препятствия, поставленные на моём пути, но получу то что мне нужно!

***

Мир взорвался белым светом, и на секунду я перестала существовать – растворилась в потоке магии, что нёс меня сквозь пространство со скоростью мысли.

Потом реальность вернулась резким ударом.

Ноги коснулись холодного камня, мир сфокусировался обратно, и я оказалась в длинном коридоре из чёрного обсидиана, освещённом факелами с пламенем цвета полуночи – не синим, не фиолетовым, а абсолютно тёмным огнём, что поглощал свет вокруг себя.

Обсидиановая Крепость. Сердце Двора Тьмы.

Место, что не существовало десять тысяч лет, пока Кейлан Морфрост не воскрес и не вернул его к жизни своей жертвой.

Лис материализовался рядом со мной через мгновение – рыжие волосы всё ещё искрились остатками магии телепортации, и он поморщился, оглядываясь.

– Забыл, как здесь мрачно, – пробормотал он. – Кейлан хотя бы свечи зажигал иногда.

Я поправила тёмно‑зелёное платье, расправила плечи.

– Готова? – спросил Лис тихо, и в серебристых глазах плескалось беспокойство.

– Родилась готовой, – ответила я ровно.

Впереди, в конце коридора, возвышались массивные двойные двери из металла цвета ночи, покрытые рунами, что пульсировали тусклым серебром. Тронный зал.

Я двинулась вперёд уверенным шагом – каблуки отбивали чёткий ритм по обсидиану, эхо разносилось по стенам, множилось, превращалось в зловещую какофонию.

Лис шёл рядом, чуть позади – королевский эскорт, прикрытие, свидетель.

Когда мы приблизились, двери вдруг с грохотом распахнулись, что заставил сумрачные факелы затрепетать, выбросили искры мрака. И из проёма выбежали стражники.

Шестеро воинов Двора Тьмы в доспехах из металла, что поглощал свет, мечи обнажены, лица скрыты под шлемами с прорезями для глаз, из которых сочился тёмный туман.

Они выстроились стеной между нами и входом в зал.

– Стоять! – рявкнул командир, выставив меч вперёд, и голос звучал как скрежет камня о камень. – Королева Весны не имеет права входить без...

Он не договорил.

Я даже не остановилась, не замедлила шаг, просто подняла руку небрежным движением, и сила взорвалась из ладони мгновенно, изумрудная волна магии весны хлынула вперёд и ударила в пол перед стражниками с такой мощью, что обсидиан треснул с оглушительным грохотом.

Из трещин вырвались толстые лозы, покрытые шипами, они росли с невероятной скоростью, обвили лодыжки воинов, взметнулись выше, оплели руки и шеи, обезоружили их в считанные секунды так, что мечи с лязгом упали на пол.

Стражники дёрнулись, попытались вырваться, но лозы в ответ сжались сильнее, и шипы впились в доспехи, нашли щели в металле, царапнули под ними кожу, оставили тонкие красные линии на обнажённой плоти.

– Тихо, – сказала я холодно, проходя мимо них не останавливаясь. – Я не пришла убивать. Сегодня.

Лозы удерживали их крепко, но не душили, не ранили серьёзно – просто обездвиживали.

Лис рядом усмехнулся, но ничего не сказал – просто шёл следом, руки сложены за спиной, вид абсолютно расслабленный.

Мы вошли в тронный зал Двора Тьмы. И я на секунду замерла на пороге, потому что то, что я увидела, было... неожиданным.

Зал был огромен – обсидиановый пол отражал тусклый свет факелов, стены из тёмного камня поглощали звук, колонны высокие уходили в сумрачный потолок, откуда свисали люстры из костей и металла. Факелы горели вдоль стен с тем же пламенем, что не давало света, а высасывало его.