Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 111 (всего у книги 188 страниц)

Красный свет, лишившийся своего источника, завис на мгновение – дрожащий, беспомощный, будто не понимая, что произошло, а потом начал распадаться.

Рассыпался на искры, гас, словно пламя свечи, задутое сильным ветром.

К тому времени, как голова статуи с глухим стуком упала на траву и повернулась пустыми глазницами к тому месту, где я стояла, красный свет исчез полностью – не осталось даже отблеска, только запах гнили ещё висел в воздухе, медленно развеиваясь.

А потом голова треснула.

Тихо. Почти нежно. Словно что‑то внутри камня сдалось, приняло неизбежное.

Трещины побежали паутиной – от лба к подбородку, от виска к уху – и голова начала осыпаться. Сначала мелкими осколками, потом крупнее, пока не превратилась в горстку чёрного пепла, что ветер подхватил и унёс прочь.

Тело статуи последовало за ней – руки отвалились, грудь раскололась, ноги подломились, и всё рассыпалось в воздухе чёрной пылью, не успев коснуться земли.

Меньше чем за минуту от статуи Аны‑Бхáн, что возвышалась на этом месте тысячелетия, принимала жертвы, внушала страх и благоговение, не осталось ничего.

Только пепел, чёрный и мелкий, что ветер уже уносил прочь, развеивал, словно стирая память о том, что здесь когда‑то стояла Богиня.

Тишина, упавшая на поляну, была не просто отсутствием звука – она была живой, давящей, плотной, как вата, заложившая уши, заставляющая слышать только собственное сердцебиение, только хриплое дыхание, только звук крови, что капала с моих ран на траву.

Рианна стояла там, где была секунду назад, но больше не смотрела на меня, на зверя, на алтарь.

Только на то место, где была статуя. На пепел. На пустоту.

Рот приоткрыт, глаза расширены настолько, что зрачки видны полностью, и на лице такое потрясение, такой всепоглощающий, парализующий шок, что казалось, она забыла, как дышать, как двигаться.

– Нет, – выдохнула она, и слово вышло беззвучным, одними губами. – Нет, это... не может быть правдой... это иллюзия... обман... кто‑то пытается обмануть меня...

Она шагнула вперёд – неуверенно, пошатываясь, протянула руку к пеплу, словно хотела проверить, реален ли он, действительно ли Богиня исчезла.

– Ана‑Бхáн бессмертна, – голос окреп, стал громче, наполнился отчаянием, что граничило с безумием. – Вечна. Не может умереть от простого клинка. Невозможно. Я служила Ей столетия, приносила жертвы, лила кровь, пела молитвы, и Она обещала... обещала вернуться... обещала, что я буду рядом, когда Она проснётся...

Голос сорвался, перешёл на крик:

– ВЕРНИ ЕЁ! КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ! ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

– Или ты что? – раздался голос, лёгкий, небрежный, с лёгкой насмешкой, что звучала неуместно в этой атмосфере смерти и разрушения.

Прямо там, где секунду назад был только воздух, где осел пепел статуи, пространство дрогнуло, замерцало, и из ничего начала проступать фигура.

Медленно, словно кто‑то рисовал её невидимой кистью, добавляя детали штрих за штрихом – сначала размытый силуэт, потом чёткие контуры, потом цвета, текстуры, пока не материализовался полностью.

Мужчина. Высокий, но не настолько, как Рован – стройнее, изящнее, с той гибкостью движений, что выдавала в нём либо танцора, либо бойца, либо вора, привыкшего двигаться бесшумно, не привлекая внимания.

Одет в тёмное – кожаные штаны, облегающие, подчёркивающие длинные ноги, высокие сапоги, что видели немало дорог, рубашка расстёгнута наполовину, открывая точёный торс, на котором проступали шрамы – тонкие, белые, старые, каждый рассказывал историю битвы или чего похуже. Поверх рубашки наброшен длинный тёмный плащ, что развевался на лёгком ветру, хотя ветра почти не было, словно ткань жила собственной жизнью.

Волосы рыжие, но не тёмно‑медные, как у Рована, а светлее, почти огненные, растрёпаны, падают на лоб, закрывают один глаз.

Глаза серо‑голубые, с оттенком, что менялся в зависимости от света: то серые, как грозовые тучи, то серебристые, будто расплавленное лунное сияние, то с голубым проблеском, едва уловимым, мерцающим. Переливающиеся, живые, полные такого озорства, такого неуместного в этой ситуации веселья, что хотелось либо засмеяться вместе с ним, либо ударить за то, что смеет улыбаться, когда вокруг смерть, кровь и разрушение.

В руке он держал меч – и этот клинок заставлял магию во мне, даже в звериной форме, сжиматься, пятиться, прятаться в самые дальние уголки сознания.

Лезвие было из чёрного стекла – или чего‑то, что выглядело как стекло, полупрозрачное, мерцающее изнутри тусклым серебристым свечением, покрытое рунами, которые двигались, текли по поверхности, словно живые. Длинное, изогнутое, заточенное с обеих сторон, оно не отражало свет, а поглощало его, создавая ореол тьмы вокруг себя.

От клинка исходило что‑то неправильное, противоестественное, что заставляло инстинкты кричать: опасно, беги, не приближайся.

Незнакомец, с лисьими чертами лица и усмешкой, что была слишком самодовольной для того, кто только что убил Богиню, – небрежно опирался локтем на воздух. Словно там была невидимая стена. Или перила. Что‑то, чего я не видела, но что для него, судя по расслабленной позе, было таким же твёрдым и реальным, как камень под моими лапами.

Вертя меч в руке и любуясь тем, как лезвие ловит лунный свет и гасит его, он усмехнулся сам себе.

– Значит, старая ведьма не врала, – пробормотал он, обращаясь скорее к мечу, чем к кому‑то конкретно. – "Убийца богов", говорила. "Последний в своём роде". Я, честно говоря, решил, что она просто спихивает хлам за три мешка зерна. – Он провёл пальцем по лезвию, и руны вспыхнули. – Но, похоже, иногда даже проклятые болотные ведьмы говорят правду.

Лезвие вошло в божественную сущность, как нож в тёплое масло. Чик – и нет головы. Весьма, весьма впечатляюще.

Подняв взгляд от меча, он окинул поляну неторопливым взором – меня в звериной форме, истекающую кровью, Рианну, застывшую в шоке, пепел, что был Богиней минуту назад, Рована на алтаре, тела воительниц, разбросанные вокруг, – и присвистнул негромко, качнув головой с притворным сожалением.

– Однако, отец, ты действительно умеешь попадать в передряги, – прокомментировал он, и в голосе звучало искреннее, хоть и слегка ироничное восхищение. – Не прошло и месяца с твоего исчезновения, как я уже вытаскиваю тебя из лап религиозных фанатиков, которые решили устроить из тебя главное блюдо на празднике. Может, стоит быть осторожнее с выбором мест для прогулок?

Переведя взгляд на Рианну, что всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, он усмехнулся шире, и в усмешке появилось что‑то острое, опасное, скрытое под маской легкомыслия.

– А ты, должно быть, Верховная Жрица? – Произнёс он с деланной вежливостью, слегка поклонившись. – Или как там тебя величают последователи? Прости, что так невежливо ворвался посреди важного ритуала, не дождавшись приглашения. Но, видишь ли, получилось несколько неловко – ты собралась убить моего отца на алтаре, а я, как ни крути, не одобряю, когда родственников пытаются прирезать, как жертвенных ягнят. Дурная привычка, согласись.

Рианна смотрела на него, и губы шевелились, открывались, закрывались, но звука не выходило, слова застревали где‑то в горле, не в силах пробиться.

Потом взгляд упал на пепел, на пустое место, где возвышалась статуя тысячелетиями, и что‑то внутри неё надломилось, треснуло, посыпалось.

– Нет, – прошептала она, и голос задрожал, наполнился таким отчаянием, такой глубокой, невыносимой болью, что даже зверь во мне дрогнул. – Нет, это неправда... ты не мог... Она бессмертна... вечна... не может умереть от простого клинка...

Голос начал повышаться, срываться на визг:

– ВЕРНИ ЕЁ! – Рианна шагнула вперёд, протягивая руки, и магия взорвалась вокруг неё – синяя, отчаянная, последние остатки силы, что ещё оставались. – ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

Лис вздохнул – театрально, с преувеличенным сожалением, – и покачал головой, прерывая её на полуслове.

– Прости, милая, но твоя Богиня мертва, – произнёс он, и тон стал мягче, почти сочувственным, хотя усмешка никуда не делась. – Окончательно и бесповоротно. Обсидиан Первого Рассвета убивает даже бессмертных, стирает божественные сущности без следа. Такая вот штука. Редкая, кстати. Наверное, последний клинок в мире, способный на такое.

Небрежно взмахнув рукой, он отразил магию Рианны, что летела на него, даже не глядя, словно отмахнулся от надоедливой мухи, и сила рассеялась, испарилась, не достигнув цели.

Рианна пошатнулась, схватилась за голову, и лицо исказилось, стало не просто бледным – землистым, серым.

– Всё зря, – прошептала она, и слова дрожали, ломались. – Столетия служения... тысячи жертв... всё... всё ради того, чтобы Она вернулась... а теперь... теперь...

Голос оборвался, и она упала на колени, не в силах больше стоять.

И тогда кожа на её лице дрогнула, потемнела, словно под ней проступала тень, чернота, что поднималась из глубины. Затрещала, как пересохшая земля после долгой засухи, покрылась сетью тонких морщин, что углублялись, расползались паутиной от глаз, от губ, от лба.

Волосы, что были чёрными, блестящими, густыми, начали седеть – прядь за прядью, из корней к кончикам, цвет вымывался, заменялся серым, потом белым, и они истончались, редели, начали выпадать, падая на плечи, на траву мелкими клочками.

Руки, протянутые вперёд, что секунду назад были гладкими, сильными, покрылись пятнами – тёмными, неровными, – вены проступили, вздулись под кожей, что обвисла, стала дряблой и морщинистой.

– Что... что со мной происходит... – Рианна подняла руки, увидела, и голос сорвался на хрип ужаса. – Нет... нет, я не старею... не должна... магия Богини сохраняла меня... держала молодой... столетия...

Лис, наблюдавший за происходящим с тем же выражением лёгкого любопытства, вздохнул и присел на корточки неподалёку, положив меч на колени.

– Видишь ли, в чём проблема, Верховная, – начал он, и голос был мягче теперь, почти сочувственным, хотя усмешка не исчезла полностью. – Твоя Богиня мертва. А вместе с ней умерла вся магия, что поддерживала тебя, питала, не давала времени коснуться. Без неё ты обычная лианан ши, которой, если я правильно прикинул по количеству морщин, что сейчас проступают, около... двести лет? Может, чуть меньше?

Он почесал подбородок, делая вид, что подсчитывает.

– И всё это время настигает за раз. Быстро и безжалостно, как обычно бывает, когда магическое долголетие обрывается.

Рианна смотрела на свои руки, и на лице был не просто ужас – осознание неотвратимого.

Кожа продолжала чернеть, трескаться, осыпаться тонкими хлопьями, обнажая что‑то высохшее, мумифицированное под ней.

Спина согнулась, плечи ссутулились, тело уменьшилось, съёжилось, словно высыхало изнутри.

– Нет... – Прошептала она, и голос стал старческим, дребезжащим. – Это несправедливо... я посвятила всю жизнь служению... всё отдала... каждый день, каждую ночь... принесла столько жертв... не могу... не должна умирать так... не сейчас... не когда так близко была к цели...

Поднимая голову, она посмотрела на меня, и глаза – всё ещё яркие, горящие в увядающем, разрушающемся лице, – были полны мольбы, отчаяния.

– Дочь моя... Мейв... прошу... помоги мне... останови это... ты сильна... можешь... не дай матери умереть... прошу...

Протянув руку – уже почти скелет, обтянутый чёрной, потрескавшейся кожей, пальцы дрожали, – она тянулась ко мне, умоляя взглядом, голосом, всем, что ещё оставалось от неё.

Зверь стоял, глядя на неё, и внутри не шевельнулось ничего.

Ни жалости. Ни сочувствия. Ни капли того, что могло бы заставить шагнуть вперёд, помочь.

Только холодное, звериное удовлетворение.

Враг умирает. Угроза исчезает. Правильно.

Рианна поняла это по взгляду – по золотым, безжалостным, нечеловеческим глазам, – и рука опустилась и безвольно повисла.

– Значит, так, – прошептала она, и слёзы потекли, оставляя чистые дорожки на почерневших, растрескавшихся щеках. – Всё... всё зря...

Тело начало разрушаться быстрее – кожа отваливалась целыми кусками, обнажая кости, что тут же начинали крошиться, превращаться в пыль. Волосы исчезли полностью. Глаза запали, потускнели, но всё ещё смотрели – на меня, на пепел Богини, на разрушенную мечту.

– Прости... дочь моя... – Последние слова вышли еле слышным шёпотом, и губы, что превратились в тонкие черные линии, едва двигались. – Прости, что... не дала тебе... стать собой...

Голос оборвался, перешёл в хрип, потом в тишину.

Тело рухнуло вперёд, и не успев коснуться земли, рассыпалось – полностью, мгновенно, превратилось в облако чёрной пыли, что ветер подхватил, закружил, унёс прочь, смешав с пеплом Богини.

Через мгновение от Рианны, Верховной Жрицы, что правила общиной лианан ши, не осталось ничего.

Только пепел на траве, неотличимый от всего остального.

Тишина стала ещё глубже, плотнее, такой, что казалось, мир замер, перестал дышать, ожидая, что будет дальше.

Фейри поднялся, отряхнул колени – небрежно, словно только что сидел на пыльной лавке, а не был свидетелем смерти древней жрицы, – и перевёл взгляд на меня.

Усмешка стала мягче, но не исчезла.

– Ну что, зверушка, – произнёс он, и голос был легче, почти дружелюбным. – Может, вернёшься в человеческую форму? Неудобно как‑то разговаривать с... э‑э... медведоволком? Или это волкомедведь? Забавное создание, честно говоря, но диалог вести сложновато.

Зверь зарычал – низко, предупреждающе, не признавая его своим, не доверяя.

Чужой. Опасный. С клинком, что убивает.

Фейри вздохнул, поднял свободную руку ладонью вперёд, показывая отсутствие угрозы.

– Эй, спокойно. Я не враг. Наоборот. Видишь того парня на алтаре? – Кивнул в сторону Рована. – Это мой отец. По крови. Долгая история, не буду вдаваться в подробности сейчас. Суть в том, что ты, судя по всему, защищаешь его довольно яростно, что делает нас... союзниками? Или как минимум теми, кто заинтересован в том, чтобы он не умер на этом камне. И зовут меня Алистор, но можно просто Лис.

Зверь не двигался, рычание не стихало, но инстинкт колебался – враг или не враг?

Лис, видя сомнение, усмехнулся шире.

– Упрямая. Ну, наследственность, что с тобой поделаешь.

Обходя зверя широкой дугой, не делая резких движений, не приближаясь слишком быстро, он направился к алтарю, и меч исчез, растворился в воздухе, освобождая руки.

– Так, посмотрим, что у нас тут, – пробормотал он, склоняясь над Рованом, изучая цепи, раны, бледное лицо. – Магическое истощение, кровопотеря, несколько дней без еды и воды, судя по виду. Классика. Ничего смертельного, если действовать быстро.

Потянувшись к цепи на правом запястье, он коснулся металла, и тот нагрелся, засветился, потом щёлкнул, раскрылся и упал.

Зверь дёрнулся вперёд, зарычал громче.

Не трогай!

Лис обернулся, поднял руку.

– Эй! Я освобождаю его, а не добиваю! Видишь? Цепи снимаю!

Продемонстрировав разомкнутый металл, он повернулся к левому запястью, коснулся, и оно тоже раскрылось.

– Хотя, если честно, мог бы и сам их разорвать, если бы проснулся, – добавил Лис, переходя к ногам. – Но отец, похоже, решил поспать во время собственного жертвоприношения. Типично для него, кстати. Всегда любил драматичные выходы в последний момент.

Сняв последнюю цепь, он выпрямился, и лицо стало серьёзнее.

– Ты ранена, тебе нужна помощь. Много помощи. А для этого нужно, чтобы ты вернулась в себя, Мейв.

Произнеся моё имя, он посмотрел прямо в глаза зверя.

– Знаю, страшно. Знаю, зверь помог выжить, и отпустить контроль кажется опасным. Но он нужен тебе. Сейчас. Живой. А для этого нужна человеческая форма, человеческие руки, чтобы остановить кровь, дать магии восстановиться.

Голос стал тише, убедительнее.

– Так что прошу. Вернись. Для него. Для себя.

Зверь смотрел, и где‑то глубоко, там, где человеческое сознание пряталось, свернувшись, сжавшись до размеров искры, зашевелилось что‑то.

Он прав.

Нужно вернуться.

Отпусти. Вернись. Ради него.

Команда пришла не извне – изнутри, из той крошечной искры сознания, что всё ещё была мной, Мейв, женщиной, что любила больше, чем боялась умереть.

Я призвала человеческое – осторожно, нежно, боясь, что зверь не отпустит, будет цепляться, рычать, защищая единственное, что помогло выжить.

Но он не сопротивлялся.

Отступил легко, почти с достоинством, словно выполнил свою задачу, защитил, и теперь уступал место той, кому это тело принадлежало по праву.

Человеческое сознание хлынуло обратно, заполнило каждый уголок, вытесняя звериное, и вместе с ним вернулись мысли – не простые инстинкты "бей", "беги", "защищай", а сложные, многослойные, полные сомнений, страхов, надежд.

Тело начало меняться.

Не так мучительно, как в первый раз, когда каждая кость ломалась, каждая клетка разрывалась, переписывалась заново. Теперь трансформация шла мягче, быстрее, словно тело запомнило обе формы и путь между ними был проложен, протоптан, не требовал прорубаться сквозь боль и сопротивление.

Шерсть втянулась под кожу – медная, густая, исчезла, оставив только гладкую, бледную кожу, исцарапанную, покрытую ссадинами, но человеческую. Когти укоротились, истончились, превратились обратно в ногти – сломанные, окровавленные, но свои. Морда сжалась, сплющилась, кости лицевого черепа встали на место с глухими щелчками, и нос, губы, подбородок вернули привычные очертания.

Позвоночник выпрямился – болезненно, тянуще, но выпрямился, и я рухнула на колени, согнувшись пополам, тяжело дыша, пытаясь привыкнуть к тому, что тело снова было человеческим, маленьким, хрупким после мощи звериной формы.

Голая. Окровавленная. Дрожащая.

И боль ударила волной, всей массой разом.

Каждая рана, что воительницы нанесли в бою, вспыхнула одновременно, словно кто‑то поднёс факел к коже: меч, что вошёл глубоко в бок, прорезал мышцу, задел ребро; кинжал в бедре, что пронзил насквозь; стрела в плече, древко всё ещё торчало, застряло; десятки порезов, царапин, ссадин по всему телу, и из каждой текла кровь – горячая, липкая, не останавливающаяся.

Слишком много крови.

Слишком много ран.

Я падала – вперёд, беспомощно, и не было сил даже выставить руки, чтобы смягчить удар.

Но чьи‑то руки подхватили – крепко, уверенно, не дали удариться о камни, о траву.

– Эй, эй, полегче, – голос мужчины, близко у уха, обеспокоенный, но твёрдый. – Не вздумай сейчас терять сознание. Рано ещё. Слишком рано.

Опустив меня на траву, он придержал голову одной рукой, а другой стянул с плеч плащ и накрыл меня, после чего присвистнул, оглядывая раны, что кровоточили, окрашивая ткань.

– Ну и влипла же ты, – пробормотал он, и хотя голос звучал легкомысленно, пальцы, что проверяли пульс на шее, дрожали. – Драться с целым отрядом в одиночку. – Присвистнул. – Либо очень храбрая, либо совсем безумная. Склоняюсь ко второму. Но в любом случае очень подходишь нашей безумной семейке.

Голос доносился откуда‑то издалека, сквозь нарастающий шум в ушах – гул, похожий на шелест волн, что накатывают на берег, поглощая всё остальное.

Я попыталась ответить – губы шевельнулись, но слова застряли где‑то в горле, не вышли, превратились в хрип.

Холод пополз по телу – медленно, неуклонно, замораживая конечности, пальцы, руки, ноги, поднимался выше, к груди, к сердцу.

Умираю.

Теряю слишком много крови, и магии не хватает залечить.

Прости, малыш. Прости, что не смогла защитить нас лучше.

Мир начал темнеть по краям – не резко, постепенно, чернота наползала, сужая зрение до тоннеля, что становился всё меньше, короче.

Из горла вырвался хриплый вдох – последний, которым я смогла наполнить лёгкие, – но воздух был таким холодным, таким тяжёлым, что не помещался, застревал где‑то на полпути.

Выдохнуть не получилось.

Грудь застыла, замерла, и сил вдохнуть снова не было.

Голова закружилась, наклонилась в сторону, и я почувствовала, как начинаю заваливаться, но руки удержали, не дали упасть окончательно.

Сквозь темнеющее, расплывающееся зрение, словно смотрела сквозь мутное стекло, увидела движение.

Кто‑то бежал через поляну – быстро, отчаянно, серое платье развевалось за спиной, как крылья, седые волосы растрепались, падали на лицо.

Дейрдре.

Она бежала, спотыкаясь о тела, о камни, падала на колени, поднималась, бежала дальше, и лицо было искажено таким ужасом, таким всепоглощающим страхом, что даже сквозь темноту я узнала это выражение.

Губы шевелились, выкрикивали что‑то – моё имя, может, или мольбу, или заклинание, – но звука не доносилось, только беззвучное движение рта, и руки протягивались, тянулись, пытались достать, но расстояние было слишком велико.

Позади неё, на алтаре, дёрнулся Рован.

Резко, судорожно, всем телом разом, словно невидимый кнут ударил, вырвал из остатков магического сна, что держал после снятия кандалов.

Веки распахнулись – широко, и янтарные глаза, ясные теперь, без малейшей пелены, метнулись по поляне – по пеплу, по телам, по опустевшему пространству, где была статуя, – искали, пока не нашли.

Меня.

Окровавленную, завёрнутую в чужой плащ, в руках Лиса.

Лицо исказилось так, что на мгновение он перестал быть похожим на себя – шок, ужас, первобытный, животный страх, что стирал всё остальное, оставлял только одно: она умирает.

– МЕЙВ! – Голос взорвался, разорвал тишину, эхом ударился о деревья, вернулся многократно усиленным.

Он сорвался с алтаря – неловко, не рассчитав, что ноги ослабли, – упал на колени, ударился о камень, но поднялся, пошатнулся, сделал шаг.

Ещё шаг.

– НЕТ! НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, ОТКРОЙ ГЛАЗА!

Побежал – спотыкаясь, падая на руки, поднимаясь, снова падая, но бежал, и каждое движение стоило усилия, но он не останавливался, и в глазах был такой ужас, такое отчаяние, что сердце, ещё бившееся где‑то в груди слабо, пропустило болезненный удар.

Прости.

Прости, что не смогла остаться.

Что оставляю тебя одного.

Дыхания не было. Грудь не поднималась.

Темнота наползала, и я уже почти ушла в неё, готовая отпустить, – но вдруг чьи‑то руки вырвали меня из объятий Лиса.

Грубо. Отчаянно. Яростно.

– НЕТ! – Голос, что я узнала бы среди тысяч, сорванный, надломленный, полный такого первобытного ужаса, что даже сквозь темноту достиг меня. – НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, СЛЫШИШЬ?! НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ!

Рован. Это был Рован.

Он прижал меня к груди – крепко, отчаянно, словно мог удержать силой рук, не дать душе уйти, и я чувствовала, как его сердце колотится – быстро, панически, как дрожат руки, что держали.

– Вернись. Прошу. Вернись ко мне. – Голос сорвался. – Не оставляй меня. Не сейчас. Не после всего.

Губы прижались к моему лбу – горячие, влажные, и я поняла, что он плачет.

Рован. Король, что не знал слёз столетиями, плакал.

Надо мной.

– Я не отпущу тебя, – прошептал он, и слова дрожали, ломались. – Слышишь? Не отпущу. Даже если придётся вырвать тебя из лап самой Смерти.

Рот прижался к моему – отчаянно, грубо, и он выдохнул в меня, пытаясь вдохнуть жизнь обратно, отдать то, что осталось от его магии, от его силы.

Тепло вспыхнуло – слабое, мерцающее, но оно было.

Искра. Крошечная искра в темноте.

И я ухватилась за неё.

Не отпущу. Ты не отпустишь – и я не отпущу.

Останусь. Для тебя. Ради тебя. Ради нас и нашего малыша.

Грудь дёрнулась. Вздох вошёл – хриплый, болезненный, но вошёл.

– Вот это уже лучше, – донёсся голос Лиса откуда‑то сбоку, и в нём прорезалось облегчение, что он пытался скрыть под привычной иронией, но не смог. – Продолжай дышать, пожалуйста. Это, знаешь ли, довольно важно для продолжения существования.