Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 188 страниц)

Провела по одной, потом по другой, прочертила весь путь от сгиба локтя до запястья, где пульс бился сильнее.

– Красиво, – пробормотала я тихо. – Как река на карте.

– Что красиво?

– Ты. – Прижалась ближе. – Всё в тебе красиво. Даже то, что должно пугать.

Он замолчал, пальцы на моей талии начали рисовать свои узоры – круги, линии, что-то похожее на руны.

– А ты не боишься, – произнёс он наконец, и в голосе прозвучало удивление. – Даже сейчас. Даже после всего, что я сделал. Должна бы бояться.

– Наверное, – согласилась я. – Но не боюсь.

Тишина снова, но она была наполненной, живой, связывала нас крепче любых слов.

Пальцы продолжали блуждать по его коже – по животу, где мышцы напрягались под прикосновением, по боку, где нашла шрам, едва заметный, провела по нему.

– Откуда? – спросила тихо.

– Давно, – коротко ответил он. – Другая жизнь. Другая война.

Не стала расспрашивать дальше. Наклонила голову, поцеловала шрам – легко, невесомо.

Почувствовала, как он вздрогнул, как дыхание сбилось на мгновение.

– Элиза, – прошептал он предупреждающе, и в голосе прозвучало что-то тёмное. – Не делай этого.

– Чего?

– Не целуй меня так. Не прикасайся. Не… – Он замолчал, сглотнул тяжело. – Иначе я не смогу держать себя в руках.

– А кто сказал, что я хочу, чтобы ты держал? – прошептала я, улыбаясь в его кожу.

Пальцы скользнули ниже, по животу, провели по линии, что вела вниз, к тому месту, где…

И замерла.

Почувствовала что-то твёрдое, горячее, настойчивое.

Уже? Серьёзно?

Мир качнулся от осознания.

– Уже? – вырвалось вслух, голос прозвучал ошеломлённо, с недоверием. – Но мы только что… ты только что… как?

Он усмехнулся в мои волосы, и в смехе была гордость, удовольствие, что-то первобытное.

– Я не просто мужчина, Элиза, – прошептал он низко, и голос обрёл бархатные нотки. – Я фейри. У нас… другая выносливость. Другие потребности.

Рука скользнула с моей талии ниже, провела по бедру, по изгибу ягодицы, сжала, притянула ближе к твёрдости, что требовала внимания.

– И ты, – продолжил он, губы коснулись моего уха, дыхание обожгло, – действуешь на меня как наркотик. Один раз недостаточно. Десяти не хватит. Хочу тебя снова. Сейчас. Медленно.

Сердце ударило так сильно, что перехватило дыхание.

Он перекатился, развернул меня осторожно – спиной к своей груди, притянул так, что мы лежали на боку, я прижалась к нему полностью. Одна его рука подложена под мою голову, вторая обвивала талию, держала крепко.

– Хочешь остановиться? – прошептал он в мою шею, губы скользнули по коже. – Скажи слово, и я просто буду держать тебя. Ничего больше.

– Не хочу, чтобы ты останавливался, – прошептала я, и голос дрожал – не от страха, от предвкушения.

Он застонал низко, довольно.

– Тогда расслабься для меня, – велел он мягко. – Просто лежи. Позволь мне заботиться о тебе.

Рука скользнула между моих ног, провела легко, проверяя. Нашла влажность, что всё ещё была там, смешанную с его семенем от первого раза.

– Всё ещё готова, – пробормотал он с удовлетворением. – Идеально.

Приподнял мою ногу, закинул на свою, открывая доступ. Твёрдость прижалась ко входу – медленно, без спешки, давая почувствовать каждое мгновение.

И начал входить.

Медленнее, чем в первый раз. Дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, но осторожно, внимательно к каждой моей реакции.

Я вздохнула, когда он погрузился полностью. Было легче на этот раз – тело привыкло, приняло, хотя чувство наполненности всё ещё ошеломляло.

– Дыши, – прошептал он в мою шею, и губы прошлись по коже, оставляли горячий след. – Просто дыши и чувствуй.

Начал двигаться – медленно, размеренно, без спешки и ярости первого раза. Выходил почти полностью, потом погружался обратно – глубоко, полностью, давая почувствовать каждый дюйм.

Рука на моей талии скользнула выше, нашла грудь, сжала мягко. Большой палец провёл по соску, что мгновенно затвердел под прикосновением.

– Так хорошо, – пробормотал он в мою шею, между поцелуями. – Так идеально. Как будто ты создана для меня. Только для меня.

Ритм был медленным, почти ленивым, но от этого не менее интенсивным. Каждое движение продуманное, каждый толчок задевал то место внутри, что заставляло мир сужаться.

Его рука, что была подложена под моей головой, переместилась, пальцы вплелись в мои волосы, легонько потянули, заставляя запрокинуть голову назад, к его плечу.

Губы нашли мою шею, целовали, покусывали, двигались к уху.

– Элиза, – прошептал он моё имя как молитву. – Ты чувствуешь? Как мы соединены? Как идеально подходим друг другу?

Не могла ответить. Только стонала тихо, когда он толкался особенно глубоко.

Рука скользнула с груди вниз, между моих ног, нашла чувствительную точку, начала ласкать – медленно, кругами, в такт своим движениям.

Удовольствие наращивалось – медленнее, чем в первый раз, но глубже, интенсивнее, наполняло каждую клетку, каждый нерв, не оставляло ничего нетронутым.

– Кейлан, – простонала я, когда ритм чуть ускорился, стал настойчивее.

– Я здесь, – прошептал он в мою шею. – Прямо здесь. С тобой. Чувствуешь меня?

Температура в комнате начала падать снова – постепенно, медленно. Иней пополз по стенам новыми узорами, более нежными, изящными. Воздух наполнился холодком, но я не мёрзла – его тело согревало сзади, жар между нами не давал замёрзнуть.

Метки на моей коже вспыхнули снова – мягче, чем в первый раз, пульсировали в такт нашим движениям.

Связь открылась снова, и я почувствовала его – его удовольствие, его желание растянуть этот момент как можно дольше, его страх, что скоро рассветёт и всё закончится.

А он почувствовал меня – моё наслаждение, мою привязанность, что росла с каждым его прикосновением, мой страх того же самого – что это последние часы.

– Не думай о завтра, – прошептал он, словно прочитал мысли. – Сейчас есть только мы. Только эта ночь.

Пальцы на чувствительной точке ускорились, надавили сильнее. Толчки стали глубже, настойчивее, хотя ритм оставался медленным, изнуряющим.

Удовольствие поднималось волной, сжималось внизу живота тугой спиралью.

– Кейлан, я… сейчас…

– Давай, – прошептал он, и голос был нежным, но требовательным. – Кончи для меня. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня.

Толкнулся особенно глубоко, пальцы надавили точно, и я разлетелась на части.

Третий оргазм был другим – медленным, прокатывался волнами, что начинались где-то глубоко внутри и расходились по всему телу, не давали дышать, думать, существовать отдельно от него.

Я сжалась вокруг него, стонала его имя тихо, прерывисто.

В воздухе снова закружились снежинки – мягче, нежнее, оседали на кожу, таяли от нашего жара. Иней вспыхнул ярче на мгновение, потом погас до мерцания.

Почувствовала, как он толкнулся последний раз – глубоко, замер, прижал меня к себе так крепко, будто боялся, что исчезну.

Горячие волны заполнили изнутри снова, пульсировали, смешивались с тем, что осталось от первого раза.

Он застонал в мою шею – низко, протяжно, и звук был полон облегчения, удовлетворения, чего-то большего.

Мы замерли так – он внутри, я в его объятиях, дыхание выравнивалось медленно.

Снежинки продолжали падать тихо, невесомо, окутывали нас в свой собственный мир.

Он не вышел. Остался внутри, обнимал крепко, одна рука под моей головой, вторая на талии, держала собственнически.

– Спи, – прошептал он в мои волосы, и голос был сонным, удовлетворённым. – Я здесь. Никуда не уйду.

Глаза закрывались сами, тяжесть наваливалась, тянула в темноту.

Последнее, что я почувствовала – его губы на моём плече, лёгкий поцелуй, и шёпот, что едва различила сквозь сон:

– Моя.

И провалилась в темноту – тёплую, безопасную, наполненную им.

Глава 32

Я проснулась, и первое, что почувствовала – его запах на подушке. Хвоя и что-то холодное, чистое, как первый снег. Он впитался в ткань, в мои волосы, в саму кожу, и я зарылась лицом глубже в простыни, вдыхая, запоминая. Тело было тяжёлым, расслабленным, мышцы приятно ныли там, где он касался, где его пальцы впивались в бёдра, где губы оставляли горячие следы на шее.

Я улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась – медленно, как кошка на солнце. Простыни скользнули по голой коже, мягкие и прохладные, контрастируя с теплом, что всё ещё пульсировало внутри. Каждая клеточка моего тела помнила прошлую ночь. Как он смотрел на меня в полумраке свечей, будто я была чем-то невозможным, недостижимым. Как его дыхание срывалось, когда я касалась его груди. Как он шептал моё имя – снова, и снова, и снова – словно заклинание, которое мог разрушить любой неверный звук.

Не хочу забывать это. Никогда.

Но мысль пришла следом – острая, как ледяной осколок, вонзившийся прямо под рёбра.

Сегодня последний день.

Я замерла, всё ещё лёжа на боку, обнимая подушку. Неделя прошла. Семь дней в стране фейри, семь дней игр и охоты, испытаний и страха. Я выжила. Доказала, что не хрупкая смертная девчонка, которую можно сломать за пару часов. Я выдержала всё – их жестокость, их магию, их правила.

И теперь должна была быть свободна.

Скоро я вернусь домой. К маме, которая, наверное, не спала все эти ночи. К папе, который обзванивал всех, кого только мог. К Хлое, которая… боже, Хлоя, наверное, сходила с ума от страха. Домой. В свою комнату с выцветшими обоями и стопкой недочитанных книг на тумбочке. В свою кровать, где пахнет стиральным порошком и ванилью от свечи на подоконнике.

Я должна была считать минуты до возвращения. Должна была прыгать от радости, планировать, что скажу, как объясню своё исчезновение.

Но вместо этого в груди рос тяжёлый, давящий ком – плотный, как свинец, холодный, как лёд в зимнем озере. Он лежал где-то между рёбрами и не давал вдохнуть полной грудью.

Почему мне так страшно?

Потому что уйду и забуду. Всё сотрётся – магия, этот мир, снег, зима, весна, лето.

Его мир.

Сердце сжалось так резко, что я прижала ладонь к груди, будто это могло остановить боль.

Я забуду Кейлана.

Забуду, как его глаза меняют оттенок – из ледяного голубого в серебристый, когда он смотрит на меня. Как уголки его губ чуть приподнимаются, когда он пытается не улыбаться, но не может удержаться. Как его голос становится хриплым, низким и бархатным, когда он что-то шепчет мне на ухо. Как его руки – холодные на ощупь, но такие нежные – скользят по моей коже, оставляя за собой мурашки.

Я забуду прошлую ночь. Как пришла к нему сама, дрожащая от страха и решимости. Как он замер, глядя на меня так, будто увидел призрак. Как медленно подошёл, касаясь так осторожно, словно боялся, что я исчезну, если сожмёт слишком сильно. Как его дыхание становилось всё более рваным, когда я притянула его ближе. Как он целовал меня – глубоко, отчаянно, будто пытался выпить каждый вздох, каждый звук, что срывался с моих губ.

Всё сотрётся. Останется только смутное ощущение чего-то потерянного. Тоска без причины. Боль без объяснения.

И тогда, наверное, легче будет жить.

Правда?

Я выдохнула – долго, дрожаще – и открыла глаза.

Комната была залита утренним светом. Он пробивался сквозь высокие окна, падал на каменный пол, превращая пыль в воздухе в танцующие золотые искры. Камин ещё тлел, угли мерцали тускло-красным, но тепла от них почти не оставалось. Воздух был прохладным, свежим, пах золой и хвоей.

Кейлан ушёл.

Конечно, ушёл. Король не может валяться в постели до полудня, даже после такой ночи.

У него дела. Обязанности.

А я… я просто смертная девушка, которая провела с ним одну ночь.

Я села, откидывая простыню, и посмотрела на свою правую руку.

Вчера там была метка. Серебристый узор, тонкий и сложный, обвивал кожу от локтя до кончиков пальцев – завитки, линии, символы, что пульсировали лёгким холодным светом. Я помнила, как он касался её кончиками пальцев, прослеживая каждый изгиб, как смотрел на меня с чем-то вроде благоговения.

Сейчас моя рука была чистой.

Гладкая, ровная кожа. Ни следа магии.

Сердце ёкнуло – один пропущенный удар, резкий и болезненный.

Я быстро осмотрела предплечье. Чисто. Потом плечи, грудь, бедро. Ничего. Везде гладкая кожа, тёплая под прикосновением, обычная.

Он снял их.

Все шесть меток.

Сдержал обещание. Отпустил.

Я свободна.

Нужно было радоваться. Вскочить с постели, кричать от облегчения, смеяться. Я выиграла. Я могу уйти.

Но вместо радости грудь сжималась всё сильнее – тисками, что не давали дышать. Горло перехватывало. Глаза начало щипать.

Почему так больно?

Почему хочется плакать?

Всё правильно, сказала я себе, сжимая пальцы на груди. Именно так и должно было быть. Он выполнил своё слово. Он честен. Он справедлив.

Теперь я просто девушка. Без меток, без магической связи, которая тянула меня к нему, как компас к северу.

Без него.

Нужно одеться. Собрать вещи. Подготовиться к отъезду.

Я завернулась в простыню плотнее – она была мягкой, пахла им, и от этого стало ещё хуже – встала и направилась к двери. Ноги ступали босыми по холодному каменному полу, и от этого прикосновения мурашки побежали вверх по икрам.

Но тут услышала звук.

Из соседней комнаты.

Возня. Потом приглушённый голос – низкий, мужской. И смех – женский, мелодичный, довольный.

Я замерла в шаге от двери, нахмурилась.

Осторожно, стараясь не издавать ни звука, я потянула ручку на себя. Дверь открылась бесшумно – тяжёлая, массивная, но петли были смазаны. Я приоткрыла её на пару дюймов – ровно настолько, чтобы заглянуть в щель.

И моё сердце остановилось.

Кабинет.

Большой, просторный, залитый утренним светом. Массивный стол у окна, заваленный бумагами и картами. Книжные полки до потолка – тома в кожаных переплётах, старые, зачитанные.

И Кейлан.

Он стоял у стола, спиной ко мне. На нём был халат – тёмно-синий, почти чёрный, из тяжёлого шёлка. Халат был небрежно завязан на поясе и распахивался на груди, открывая бледную кожу и линию мышц. Волосы растрепаны – падали на плечи серебристым водопадом, спутанные, будто он только что встал и не удосужился расчесаться. Он был босой, и в его позе, в том, как он стоял, было что-то расслабленное, сонное.

Но он был не один.

Верена.

Она сидела на столе прямо перед ним. И она была… она была в полном параде.

Платье алое – глубокого, кроваво-красного оттенка, что сиял в утреннем свете, как рубин. Оно облегало каждый изгиб её фигуры, с глубоким вырезом на груди и длинным разрезом сбоку. Ткань была расшита золотыми нитями – узоры вились по подолу, поднимались выше, к талии, мерцали при каждом движении. На голове – корона. Изящная, из переплетённого серебра, инкрустированная рубинами размером с вишню. Они горели, как капли крови. Волосы уложены в сложную причёску, ни единого выбившегося локона.

Она выглядела так, словно собралась на коронацию. Или на бал. Или на приём послов.

Но сейчас она сидела на столе, откинув голову назад, и улыбалась.

А он стоял между её ног.

Руки упирались в столешницу по обе стороны от её бёдер – широко расставленные, напряжённые. Тело наклонено вперёд, зажимая её между собой и столом. Лицо в дюйме от её лица.

Он что-то шептал ей.

Я не могла разобрать слов – только обрывки, что долетали сквозь тишину.

– …всегда…

– …знаешь…

– …желал…

Его губы двинулись ниже – медленно, лениво – коснулись её щеки. Задержались там на мгновение. Потом скользнули к уху, к шее.

Верена закрыла глаза и закатила их под веками – от удовольствия, от предвкушения. Улыбка на её губах стала шире, торжествующей.

Его губы опустились на её ключицу. Лёгкий поцелуй. Потом ещё один, чуть ниже.

– Я знала, – её голос прозвучал громче, отчётливо. – Знала, что ты желаешь меня. Что рано или поздно ты вернёшься ко мне.

Он поднял голову. Медленно. Посмотрел ей прямо в глаза.

И улыбнулся – медленно, темно, совсем не так, как улыбался мне.

– Конечно, – его голос был низким, бархатным, с хрипотцой, что посылала мурашки по коже. Но сейчас он звучал иначе. Холоднее. Жёстче. – Как я мог променять королеву…

Его рука скользнула ей на талию. Пальцы сжались властно, притягивая ближе.

– …на жалкую смертную?

Мир взорвался.

Нет – он не взорвался. Он просто… остановился.

Моё сердце перестало биться – я знала, что это невозможно, но клянусь, оно просто замерло в груди, будто кто-то сжал его ледяной рукой и не отпускал. Лёгкие перестали работать. Я не вдыхала, не выдыхала. Просто стояла, вцепившись в дверной косяк, и эти слова медленно, мучительно проникали в сознание, пробивались сквозь шок, впивались, как ледяные иглы.

Жалкую смертную.

Он притянул её к себе – резко, требовательно.

Их губы встретились.

Поцелуй был жёстким, голодным, без намёка на нежность. Он целовал её так, будто пытался поглотить, подчинить, заявить права. Она ответила мгновенно – обвила руками его шею, притянула ближе, запустила пальцы в его волосы – те самые волосы, что я гладила прошлой ночью, когда он лежал рядом и шептал моё имя.

А я просто стояла.

И смотрела.

И чувствовала, как что-то внутри меня ломается.

Не быстро. Не громко. Медленно, мучительно, как лёд под весом, что трескается сначала тихо, потом всё громче, пока не проваливается совсем.

Грудь сдавило – настолько сильно, что я не могла вдохнуть. Воздуха не хватало. Я открыла рот, пытаясь втянуть хоть немного кислорода, но горло сжалось, как будто чья-то рука обхватила его и душила. Глаза начало жечь – сначала лёгкое покалывание, потом сильнее, острее, пока не выступили слёзы, горячие и жгучие.

Я хотела закричать. Ворваться туда, оттолкнуть её, потребовать объяснений. Но голос не слушался. Тело не двигалось. Я просто стояла, вцепившись в холодное дерево дверного косяка так сильно, что ногти готовы были сломаться.

Я хотела отвернуться. Захлопнуть дверь, убежать, чтобы не видеть, как он целует её, как его руки скользят по её талии, как она улыбается в поцелуй.

Но не могла.

Я смотрела – как завороженная, как проклятая – и не могла оторваться.

Он целовал её.

После прошлой ночи. После того, как смотрел на меня в темноте так, будто я была чем-то невозможным, недостижимым, драгоценным. После того, как его дыхание срывалось, когда я касалась его груди. После того, как он шептал моё имя – снова и снова – словно молитву, которую нельзя прерывать.

Жалкую смертную.

Эти слова эхом отдавались в голове, громкие, резкие, как удары колокола. Они вибрировали где-то под черепом, расползались по сознанию, уничтожая всё, к чему прикасались.

Жалкую.

Смертную.

Вот кем я была для него. Всегда.

Не особенной. Не уникальной. Не той, ради кого можно было рискнуть чем-то большим.

Просто развлечением на одну ночь. Игрушкой, которую интересно изучить, попробовать на вкус, а потом отложить в сторону, когда надоест.

Последним трофеем перед тем, как отпустить.

А я… боги, я поверила. Я действительно поверила, что прошлая ночь значила что-то. Что его взгляды, его прикосновения, его слова были искренними. Что между нами было что-то настоящее, пусть и невозможное, пусть и обречённое.

Дура.

Наивная, слепая, жалкая дура.

Первая слеза скатилась по щеке – медленно, обжигающе горячая. Она оставила за собой жгучий след, добралась до подбородка, упала на простыню, что я всё ещё сжимала вокруг себя. Потом вторая, третья. Они текли всё быстрее, быстрее, пока я не почувствовала, как лицо становится мокрым, как соль разъедает губы.

Колени подкосились.

Дышать. Мне нужно дышать.

Но лёгкие не слушались. Грудь поднималась и опускалась рывками, судорожно, воздух застревал где-то на полпути и не доходил до конца. Мир поплыл перед глазами – размылся, исказился сквозь слёзы. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко, грохотало в ушах, заглушая все остальные звуки.

Чья-то рука легла мне на рот – тёплая, твёрдая – заглушив всхлип, что вырвался из горла прежде, чем я успела его остановить.

Меня развернули – быстро, но осторожно – и прижали спиной к стене.

Лис.

Его глаза были на уровне моих. Широко распахнутые, полные ярости и боли – ярости, которая клокотала где-то там, прямо под поверхностью, готовая выплеснуться наружу; и боли, глубокой, сочувствующей, той, что бывает, когда видишь страдание близкого человека и не можешь ничего сделать.

– Элиза, – прошептал он. – Дыши. Слышишь меня? Пожалуйста, дыши.

Я не могла. Я пыталась – боги, я пыталась – но воздух не шёл. Горло сжималось, грудь горела, и всё, что я могла – это стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и трястись.

Лис убрал ладонь с моего рта и осторожно, медленно прикрыл дверь в кабинет. Она закрылась бесшумно – плотно, отрезая вид на них, на это. На него.

Потом он взял меня за плечи – крепко, но не больно.

– Смотри на меня, – приказал тихо. – Только на меня. Ни на что больше. Дыши со мной. Вдох.

Он втянул воздух – медленно, демонстративно, чтобы я видела, как поднимается его грудь.

– Выдох.

Я попыталась. Вдохнула – судорожно, с всхлипом, что застрял где-то в горле. Выдохнула – дрожаще и рвано.

– Ещё раз, – его голос был твёрдым, спокойным, якорем посреди шторма. – Вдох. Выдох.

Я послушалась. Вдох. Выдох. Ещё раз. И ещё.

Медленно – мучительно медленно – лёгкие начали слушаться. Воздух стал проходить глубже. Грудь перестала гореть. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так безумно.

Но боль не ушла.

Она оставалась – острая, живая, пульсирующая где-то под рёбрами, там, где ещё час назад было тепло и счастье.

Я уткнулась лицом в его плечо.

Первый всхлип вырвался из меня – громкий, отчаянный – и Лис замер.

– Тихо, – прошептал он быстро, почти испуганно. – Элиза, тихо—

Но я не могла.

Слёзы хлынули потоком, рыдание поднялось из груди – такое сильное, что я задохнулась.

Лис выругался вполголоса, схватил меня за руку и резко потянул к двери.

– Идём.

Он вывел меня из комнаты – быстро, решительно – и едва за нами закрылась дверь, я сломалась окончательно.

Я плакала так, как не плакала, наверное, никогда – безудержно, отчаянно, всем телом. Слёзы лились потоком, горячие и солёные. Я не могла остановиться. Не хотела останавливаться.

Боль выходила наружу вместе с каждым всхлипом, вместе с каждым рваным выдохом, но её не становилось меньше. Она росла, заполняла всё пространство внутри, душила.

Лис притянул меня к себе, прижал мою голову к своей груди, обнял крепко – так, будто пытался удержать меня от распада.

– Тихо, – шептал он мне в макушку. – Элиза, я здесь. Всё будет хорошо. Я обещаю. Я здесь.

Но ничего не было хорошо.

Ничего не будет хорошо.

Потому что я отдала ему часть себя прошлой ночью – часть, которую нельзя вернуть. Не метки, не магию. Что-то другое. Что-то глубже.

И он просто… выбросил это.

Променял на неё.

На королеву.

На ту, кто подходит ему по статусу, по силе, по бессмертию.

Жалкую смертную.

Новая волна слёз хлынула с такой силой, что я не смогла сдержать стон – тихий, жалкий звук, что вырвался из горла помимо воли.

– Нам нужно уходить, – голос Лиса стал жёстче, решительнее. Он взял меня за плечи и отстранил, чтобы посмотреть в глаза. – Прямо сейчас, Элиза. Быстро. Если хочешь вернуться домой…

Дом.

Слово пробило сквозь пелену боли и отчаяния, зацепилось за что-то внутри – за тонкую нить здравого смысла, что ещё не порвалась окончательно.

Дом. Мама. Папа. Хлоя.

Место, где меня любят. Где я не жалкая смертная, а просто Элиза. Где не нужно доказывать, что я чего-то стою. Где мне не будут лгать, играть со мной, ломать сердце.

Я кивнула – резко, отчаянно, всё ещё не в силах выдавить слова.

Лис выдохнул с облегчением.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. – Он говорил быстро, тихо, но чётко, чеканя каждое слово. – Ты сейчас идёшь в свою комнату. Одеваешься. Берёшь только самое необходимое – рюкзак, тёплую одежду, всё, без чего не можешь обойтись. Ничего лишнего. Встречаемся у задних ворот через десять минут. Поняла?

Я кивнула снова.

– Десять минут, Элиза. Не больше. Если ты опоздаешь…

Он не закончил фразу. Не нужно было. Я поняла.

Если опоздаю – меня найдут. Остановят. И тогда я не смогу уйти.

Я оттолкнулась от него, вытерла лицо тыльной стороной ладони и побежала.

Босая, в одной простыне, с мокрым от слёз лицом.

Но я бежала.

По коридору – длинному, пустому, залитому утренним светом. Мимо высоких окон, за которыми цвели сады. Мимо картин на стенах и статуй в нишах. Камень под ногами был холодным, почти ледяным, но я не чувствовала боли. Только пустоту.

Добежала до своей комнаты. Ворвалась внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Десять минут.

У меня есть десять минут, чтобы собраться и уйти из этого проклятого места навсегда.

Я оттолкнулась от двери и огляделась лихорадочным взглядом.

Одежда. Мне нужна одежда.

Бросилась к шкафу, распахнула дверцы. Внутри висели платья – красивые, дорогие, расшитые. Я смела их с вешалок на пол, роясь в поисках чего-то простого, удобного.

Нашла штаны – тёмно-серые, плотные. Тунику – чёрную, с длинными рукавами. Натянула на себя, не глядя в зеркало. Руки дрожали так сильно, что не могла застегнуть пуговицы с первого раза.

Сапоги. Стояли у кровати. Натянула их, зашнуровала кое-как.

Плащ. Висел на крючке у двери. Подарок Морфроста.

Рюкзак. Лежал в углу, там, где я его бросила.

Схватила его, открыла. Фотоаппарат. Он всё ещё был там, обёрнутый в мягкую ткань, целый и невредимый. Я провела пальцами по корпусу – единственная вещь из дома, что осталась.

Всё.

Больше ничего не нужно.

Я не хотела брать ничего, что напоминало бы об этом месте. О нём.

Накинула рюкзак на плечо, поправила уцелевшую лямки и выскользнула из комнаты.

Коридоры всё ещё были пусты. Слуги, видимо, ещё не проснулись, или занимались делами в других частях дворца. Хорошо. Никто не остановит, не спросит, куда я иду.

Я бежала – быстро, но тихо, стараясь не стучать сапогами по камню. Петляла по коридорам, спускалась по лестницам, пробиралась через залы.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дворец.

Наконец добралась. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железом. За ней – двор, конюшни, а дальше – лес.

Свобода.

Толкнула дверь. Она подалась со скрипом, пропуская внутрь порыв теплого воздуха и кружащие лепестки цветов.

Лис уже ждал.

Он стоял у ворот, держа под уздцы двух лошадей – обе оседланы, готовы к дороге. Увидев меня, он кивнул коротко.

– Вовремя. Молодец. – Подвёл ко мне гнедую кобылу. – Садись. Быстро.

Я схватилась за седло, вставила ногу в стремя и с трудом забралась наверх. Руки всё ещё дрожали. Взяла поводья, сжала их так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Лис вскочил на своего жеребца легко, одним движением, развернул его к воротам.

– Поехали.

Я пришпорила кобылу.

И мы помчались.

Прочь от дворца.

Прочь от боли.

Прочь от него.

Копыта стучали по зеленой траве, ветер бил в лицо, жёг щёки, сдувал слёзы, что всё ещё текли.

Но я не оглядывалась.

Ни разу.

Потому что оглядываться было не на что.

Меня ничего не держало.

Ничего.

И мне нужно было уйти.

Пока сердце окончательно не разбилось.

***

Мы ехали долго.

Сквозь мёртвые земли, что простирались вокруг, бесконечные и безмолвные.

Сначала весна ещё пыталась цепляться за жизнь – деревья стояли голыми, но в их ветвях чувствовалось ожидание. Земля была влажной, мокрой от талого снега, и кое-где сквозь грязь проступали первые робкие ростки. Воздух пах талой водой, мокрой корой и чем-то зелёным, просыпающимся.

Но чем дальше мы уходили от границ весеннего двора, тем больше мир вокруг погружался в безмолвие.

Деревья становились ниже, искривлённее. Ветви – чёрными, голыми, словно обугленными. Появился снег, сначала тонкими пятнами, потом всё гуще, плотнее, холоднее. Он больше не таял. Он лежал, как саван, укрывая всё живое, душил его под своей тяжестью.

Мы въехали в пограничье.

Место, где весна не доходила. Где время застыло, как вода в проруби, и ждало – чего-то, кого-то, неизвестно.

Здесь не было птиц. Не было зверей. Даже ветер, что гнал нас вперёд, казалось, боялся задержаться слишком долго. Он свистел между стволами – тонко, жалобно, словно плакал по тем, кто когда-то здесь жил и больше не вернётся.

Я ехала, и с каждым ударом копыт мир становился всё более мёртвым.

Лес превратился в кладбище.

Деревья стояли, как скелеты – чёрные, изломанные, с ветвями, что тянулись к небу, точно просили пощады. Кора отслаивалась лохмотьями, обнажая мёртвую древесину. Корни торчали из-под снега, как кости, выброшенные из могилы.

Снег здесь был не белым. Он был серым, грязным, с вкраплениями чего-то тёмного – пепла? золы? – будто небо когда-то горело и осыпалось на землю хлопьями смерти.

Холод здесь был другим.

Не таким, как во владения Морфроста – чистым, острым, обжигающим. Нет. Этот холод был гнилым. Он проникал под кожу медленно, методично, въедался в кости и оставался там, тяжёлым грузом, что тянул вниз, на дно, под лёд, под землю.

Я дышала – и воздух резал лёгкие, словно я вдыхала осколки стекла.

Каждый вдох был болью. Каждый выдох – облаком пара, что сразу же замерзал в воздухе и оседал инеем на губах, на ресницах.

Кобыла подо мной дрожала. Её бока вздымались и опускались тяжело, судорожно. Из ноздрей валил густой пар. Копыта проваливались в снег, и она спотыкалась, но шла. Шла, потому что я не давала ей остановиться.

Потому что если остановлюсь – всё рухнет.

Боль. Непонимание. Та картина.

Он целует её.

Руки на её талии. Губы на её губах. Глаза закрыты, будто он наслаждается этим. Будто она – это то, чего он ждал всю жизнь.

А я?

Жалкая смертная.

Слова стучали в висках, пульсировали в такт ударам копыт, резонировали в груди, где вместо сердца была рана – рваная, кровоточащая, зияющая.

Я думала, что после всех меток, после всей боли, которую я пережила, ничто уже не сможет ранить меня так глубоко.

Я ошибалась.

Потому что метки – это была физическая боль. Она обжигала, царапала, впивалась, но она проходила.

А это?

Это было как если бы кто-то взял моё сердце, положил его на ладонь и медленно, не спеша, сжал пальцы.

И я чувствовала, как оно лопается. Как из него вытекает что-то тёплое, живое, настоящее. Как на его месте остаётся пустота – холодная, тёмная, голодная.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Они замерзали на коже, превращаясь в ледяные дорожки, и каждая жгла сильнее, чем огонь.

Ветер бил в лицо, сдувал волосы, хлестал по глазам. Я зажмурилась, но картина всё равно была там, под веками – яркая, чёткая, невыносимая.

– Элиза.

Голос Лиса вырвал меня из забытья.

Я подняла голову, моргнула, прогоняя ледяные слёзы.

Он остановился впереди, развернул жеребца ко мне. Лицо его было напряжённым, бледным. Глаза – янтарные, яркие на фоне мёртвого леса – смотрели на меня с чем-то похожим на беспокойство.

– Слезай, – сказал он негромко. – Нам нужен привал.

Я хотела возразить. Сказать, что нужно ехать дальше. Что погоня может быть уже за нами. Что каждая потерянная минута – это ещё один шанс для Верены найти нас.

Но когда открыла рот, голоса не было.

Горло было сухим, обожжённым холодным воздухом. Губы потрескались. Я не могла говорить.