Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 96 (всего у книги 188 страниц)

Яд? Паразиты? Что‑то, что убьёт меня медленно, через несколько часов, когда я буду слишком слаба, чтобы понять, что происходит?

Я опустила руки, не выпив ни глотка.

Нет.

Не сейчас. Не пока у меня есть хоть какие‑то силы. Жажда ещё терпима – горло пересохло, губы потрескались, но я продержусь. День, может, два. А там посмотрю.

Тётка учила меня осторожности: в незнакомом месте лучше умереть от жажды, чем отравиться водой, в которой чёрт знает что плавает.

Я умылась – осторожно, стараясь, чтобы вода не попала в рот, – смывая кровь и грязь с лица. Ручей окрасился розовым.

Села на камень и осмотрела себя.

Тело болело так, словно меня пропустили через мясорубку. Синяки расцветали по рукам, по рёбрам, по ногам – тёмные, багровые, в некоторых местах почти чёрные. Порезы на коленях и ладонях саднили, кожа на костяшках была содрана.

Но самое странное – я помнила боль, которой быть не должно.

Помнила, как стеклянные осколки резали кожу, как капли света жгли руки, как кости пели на грани разлома. Помнила физически, всем телом.

Но когда я осмотрела себя, большинства ран не было.

Только один длинный порез тянулся от запястья к локтю – тонкий, но глубокий, словно память о стеклянном мире отпечаталась на коже. Кровь уже запеклась, оставляя воспалённые и красные края.

Ещё одна рваная царапина на бедре, там, где что‑то зацепило меня в падении.

Я выглядела как труп, который пропустили через мясорубку, кое‑как собрали обратно и забыли закопать.

Но я жива.

Пока жива.

И мне надо остаться такой достаточно долго, чтобы найти выход из этого проклятого места.

***

Я поднялась и заставила себя идти дальше, вдоль ручья, потому что другого выбора, к чёрту, не было.

Вода течёт куда‑то – к озеру, к реке, в преисподнюю, какая разница – но хоть куда‑то. А стоять здесь, на месте, ждать, пока этот мёртвый мир сожрёт меня – я не собиралась.

Ещё нет.

Ноги болели с каждым шагом – босые подошвы, исколотые камнями, горели так, будто я шла по битому стеклу. Я пыталась наступать осторожнее, выбирать более гладкие участки, но земля была усеяна острыми осколками породы и корнями, и каждый шаг отзывался новой вспышкой боли, которая стреляла от пяток к коленям.

Игнорируй. Просто игнорируй и иди.

Но игнорировать становилось всё труднее.

Лес вокруг не менялся – те же мёртвые деревья, то же серое небо, та же давящая тишина, от которой хотелось заорать просто чтобы услышать хоть какой‑то звук, хоть эхо собственного голоса.

Я шла и считала шаги, потому что если не считать, не цепляться за что‑то конкретное, можно было сойти с ума от этой бесконечной, однообразной серости.

Сто. Двести. Триста.

На двухсотом шаге ноги начали подкашиваться. Не сильно – просто колено вдруг подогнулось, и я едва успела схватиться за ветку, чтобы не упасть.

Усталость.

Голод.

Тело сдаётся.

Голод грыз изнутри – не просто дискомфорт, не просто неприятное ощущение. Настоящая, животная боль, которая скручивала желудок в узел, сжимала его так, что казалось, он пытается сожрать сам себя. Во рту выступила слюна, горло сжалось, и я сглотнула, пытаясь избавиться от тошноты, которая подкатывала волнами.

Когда я последний раз ела?

День назад? Два?

Не помню. В Осеннем Дворе – точно. Но сколько времени прошло с тех пор? Сколько я падала сквозь миры? Час? Сутки?

Не знаю.

На четырёхсотом шаге я увидела куст.

Низкий, колючий, растущий между камней. На ветках висели мелкие чёрные ягоды – десятки, может, сотни, блестящие и спелые, словно кто‑то специально положил их сюда, как приманку.

Я остановилась, глядя на них, и желудок сжался так сильно, что на секунду перехватило дыхание.

Съешь.

Ну же.

Одну. Всего одну.

Что может случиться?

Рука потянулась сама собой – я даже не успела подумать, не успела остановить себя. Пальцы уже почти коснулись ягоды, такой спелой, такой близкой, когда голос тётки ударил в голову, резкий и беспощадный:

"Незнакомое – это яд, пока не доказано обратное. Запомни, Мейв. В чужом лесу лучше сдохнуть от голода, чем съесть то, чего не знаешь. Яд убивает медленно. Ты даже не поймёшь, что отравилась, пока не станет слишком поздно."

Я замерла, пальцы в дюйме от ягоды, и смотрела на неё, чувствуя, как слюна наполняет рот, как желудок требует, кричит, чтобы я съела хоть что‑то.

Одну.

Всего одну ягоду.

Я не умру от одной ягоды.

А потом я вспомнила Шона О'Мэлли – соседского парня, который пошёл в лес и вернулся с полным карманом красных ягод. Тётка кричала, чтобы он их выплюнул, но он только смеялся, говорил, что она параноик.

Умер через три часа.

Корчился на полу, выплёвывал кровь, кричал, что внутренности горят.

Тётка не смогла его спасти.

Я отдёрнула руку так резко, словно ягода обожгла пальцы, и сжала кулак, пряча его за спину.

Нет.

Ни за что.

Не сегодня.

Я развернулась и пошла дальше, не оглядываясь, игнорируя то, как желудок скрутило ещё сильнее, как ноги задрожали от слабости.

Я продержусь.

Несколько дней без еды – не смертельно.

Неделю, если повезёт.

Главное – найти портал до того, как тело окончательно сдастся.

***

Небо начало темнеть, и я поняла это не сразу.

Серость просто стала чуть плотнее, тени между деревьями чуть длиннее, и только когда я с трудом различила собственные руки перед лицом, до меня дошло:

Ночь близко.

Паника кольнула под рёбрами, острая и холодная.

Укрытие.

Мне нужно найти укрытие немедленно.

Я огляделась, пытаясь найти хоть что‑то – дупло, нависающий камень, расщелину – и увидела скалу. Невысокую, метра три, с трещиной в основании.

Подошла ближе, присела на корточки – колени взорвались болью, но я сцепила зубы – и заглянула внутрь.

Темно, пахнет сыростью, камнем и чем‑то затхлым, но не гнилью. Не смертью.

Никаких костей. Никаких следов когтей на стенах. Ничего, что говорило бы, что здесь кто‑то живёт.

Я забралась внутрь, протиснулась между холодными стенами, царапая плечами о камень, и устроилась спиной к стене. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Ветку положила рядом, прямо под руку, чтобы в случае чего схватить её не глядя.

Не то чтобы она поможет.

Но лучше, чем ничего.

Темнота пришла не постепенно.

Она обрушилась – как занавес, который резко дёргают вниз, отрезая последние крохи света. Я перестала видеть собственные руки. Деревья снаружи исчезли. Мир сжался до этой крошечной расщелины – холодного камня за спиной, влажного воздуха, который лип к коже, и тишины, такой плотной, что она давила на уши.

Я сидела, не шевелясь, и пыталась дышать тихо, ровно, чтобы не выдать своё присутствие.

Кому?

Чему?

Не знаю.

Но что‑то здесь есть, я чувствовала.

Минуты тянулись. Или часы. В темноте время потеряло всякий смысл.

А потом раздался вой.

Низкий, протяжный, идущий откуда‑то слева – или справа? В темноте невозможно было понять. Он прокатился по лесу, цеплялся за деревья, за камни, пробирался под кожу, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом.

Я замерла, не смея дышать, и прислушалась.

Вой повторился ближе. Намного ближе. И ещё один откликнулся – с другой стороны, дальше, но такой же голодный, такой же ищущий.

Охота.

Они охотились. Стая чего‑то. Нескольких чего‑то.

На что?

Вопрос повис в голове без ответа, но внутренности скрутило от ледяного понимания:

На меня.

Они ищут меня.

Озноб пробежал по спине, и я прижалась к камню, сжимая ветку так сильно, что пальцы онемели, и не сводила глаз с того места, где должен был быть край расщелины.

Хотя, к чёрту, я ничего не видела. Только чернота, абсолютная и беспросветная.

Только не сюда. Пожалуйста, только не сюда. Пройдите мимо.

Вой продолжался – то ближе, то дальше, то справа, то слева, окружая меня со всех сторон невидимым кольцом.

Сколько их?

Три? Пять? Десять?

Сердце колотилось так громко, что я была уверена – они слышат его. Каждый удар отдавался в ушах, в горле, в висках, словно барабан, выстукивающий: здесь, здесь, здесь.

А потом раздался треск.

Близко.

Слишком близко.

Будто что‑то крупное, тяжёлое наступило на ветку в нескольких шагах от расщелины.

Я зажала рот рукой, сдерживая дыхание, и замерла, превратившись в камень.

Тишина.

Долгая, тягучая, звенящая тишина, в которой я слышала только бешеный стук собственного сердца.

А потом – шаги.

Медленные, тяжёлые. Звук когтей, царапающих камень, скрежет, от которого свело зубы.

Что‑то шло мимо расщелины.

Я не видела его. Но чувствовала – огромное, тёмное, голодное. Воздух сгустился, стал плотнее, тяжелее, пропитался запахом чего‑то дикого, хищного – смесь крови, земли и чего‑то гнилого.

Оно остановилось прямо у входа.

Я слышала его дыхание – низкое, хриплое, с каким‑то утробным рычанием на выдохе, словно в горле у него клокотала жидкость.

Не дышать.

Не двигаться.

Не существовать.

Секунды растянулись в вечность.

Я сидела, зажав рот рукой, и считала удары сердца, потому что если не считать – сойду с ума от страха.

Раз. Два. Три.

Существо вдохнуло – глубоко, шумно, улавливая запахи.

Оно чует меня.

Знает, что я здесь.

Сейчас заглянет внутрь и...

Четыре. Пять.

А потом оно ушло.

Шаги удалились – медленно, нехотя, словно оно знало, что я где‑то рядом, но не могло точно определить где. Звук растворился в темноте, и через мгновение вой возобновился – дальше, ещё дальше, пока не стих совсем вернув тишину

Я сидела, вжавшись в камень, и не могла пошевелиться. Руки тряслись. Всё тело тряслось – мелкой, неконтролируемой дрожью, которую невозможно было остановить, даже прижав колени к груди изо всех сил.

Я чуть не сдохла.

Только что.

Прямо здесь, в этой чёртовой дыре, зажатая в расщелине, как крыса в норе.

И самое страшное – никто бы не узнал.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Только сидела, сжав зубы, и ждала, когда дрожь отпустит.

Не сейчас.

Не здесь.

Я не сдамся.

Но страх не отпускал. Он держал меня в тисках, не давая расслабиться ни на секунду. Каждый шорох снаружи – ветка, упавшая где‑то вдалеке, шелест, который мог быть ветром или чем‑то ещё – заставлял сжиматься в комок, готовую бежать.

Хотя бежать было некуда.

Часы тянулись.

Или минуты.

Я не знала.

Просто сидела в темноте, сжимая ветку, и ждала рассвета.

***

Свет вернулся так же медленно, как ушёл.

Чернота начала бледнеть по краям – сначала до тёмно‑серого, потом до обычного серого, и я наконец увидела край расщелины, деревья за ней, камни.

Ничего не изменилось.

Мир остался таким же мёртвым и пустым, как был.

Я медленно разжала пальцы – они онемели, побелели от того, как долго я сжимала ветку. Попыталась пошевелить ногами, и боль полоснула от бёдер до ступней – всё затекло, мышцы окоченели от холода и неподвижности.

Я выбралась из расщелины – медленно, осторожно, опираясь на ветку, потому что ноги почти не держали. Встала, и мир качнулся перед глазами. Пришлось схватиться за камень, подождать, пока головокружение не пройдёт.

Голод.

Жажда.

Истощение.

Тело сдавалось. Медленно, но верно.

Я выжила первую ночь в этой чёртовой дыре, сжимая палку и молясь чему‑то, во что даже не верила, чтобы то, что выло в темноте, прошло мимо.

Поздравляю, Мейв.

Медаль тебе.

Или венок на могилу – если не найдёшь воду, еду и портал в ближайшие день‑два.

Я огляделась, пытаясь решить, куда идти дальше.

Ручей был где‑то слева – я слышала слабый плеск воды. Может, вернуться туда, всё‑таки рискнуть и напиться? Жажда царапала горло всё сильнее, губы потрескались так, что на них выступила кровь.

Или подняться на холм? Осмотреть окрестности с высоты, может, увидеть хоть что‑то, что выглядит иначе, чем этот бесконечный серый лес?

Я выбрала холм.

Потому что если портал здесь есть, его будет видно издалека.

А если нет...

Тогда хотя бы я умру, зная, что попыталась.

Что не сдалась просто так.

Я двинулась вперёд, опираясь на ветку, и каждый шаг отдавался болью в ступнях, в коленях, в рёбрах.

Что бы ни выло ночью, оно всё ещё где‑то здесь.

И в следующий раз мне может не повезти.

Но я шла.

Потому что другого выбора не было.

***

Холм оказался выше, чем я думала. Или я была слабее, чем рассчитывала. Скорее всего, и то, и другое.

Я карабкалась вверх, цепляясь за камни, за узловатые корни мёртвых деревьев, которые торчали из земли, как сломанные пальцы, и каждый шаг отдавался болью в ногах, в рёбрах, в руках. Дыхание сбивалось, хрипело в груди, лёгкие горели, и я несколько раз останавливалась, просто чтобы не упасть лицом в камни.

Давай, Мейв. Ещё немного. Почти наверху.

Ложь, конечно. До вершины было ещё метров двадцать, а может, и все тридцать. Но я повторяла это про себя снова и снова, потому что если остановлюсь сейчас, если позволю телу сдаться – больше не встану.

Когда я наконец добралась до вершины, ноги подкосились сами собой, и я рухнула на колени, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Голова кружилась. В глазах темнело по краям, мир сужался до серого пятна перед лицом. Желудок скрутило так сильно, что на секунду я подумала – меня вырвет. Хотя рвать‑то нечем. Внутри одна пустота да боль.

Дыши.

Просто дыши и не сдавайся.

Я закрыла глаза, ждала, пока мир перестанет вращаться, а потом медленно – очень медленно – подняла голову и открыла глаза.

И сердце ухнуло куда‑то вниз.

Передо мной простиралось... ничего.

Бесконечная серая пустошь, расползающаяся во все стороны, насколько хватало глаз. Чахлые леса, такие же мёртвые, как тот, через который я продиралась. Каменистые равнины, покрытые жёстким серым мхом. Холмы – один за другим, уходящие к горизонту, где серое небо сливалось с серой землёй в одну неразличимую линию. Вдалеке виднелись горы – тёмные, острые, как зубья гигантской пилы, – но они были так далеко, что казались нереальными, нарисованными на фоне этого мёртвого мира.

Ни зданий, ни дорог, ни огней вдалеке. Ни дыма от костров. Ни хоть какого‑то, самого крошечного признака, что здесь когда‑либо жили люди.

Ничего.

Только серость, тишина и ощущение, что этот мир забыл – или никогда не знал – что такое жизнь.

Холод пополз по коже, липкий и вязкий, проник под тунику, обвился вокруг рёбер.

Портала нет.

Здесь нет ничего.

Я точно здесь сдохну.

Мысль пришла тихо, почти спокойно, словно простая констатация факта. А потом ударила – выбила воздух из лёгких, оставив только пустоту и ужас.

Одна. Голодная. В мире, который даже не знает моего имени и не заметит, когда я умру.

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони так сильно, что пораненная кожа лопнула, и я почувствовала тёплую влагу крови.

Нет.

Нет, нет, нет, к чёрту это.

Я не прошла через всё это – через Рована и его метку, через падение сквозь миры, через стекло и медуз, через время, которое разрывало меня на части, – чтобы сдохнуть здесь, в этой серой, мёртвой дыре, которая даже не удостоит меня могилы.

Я встала.

Медленно, с трудом, чувствуя, как ноги дрожат и грозят снова подкоситься, но всё‑таки встала.

Огляделась ещё раз, на этот раз заставляя себя смотреть внимательнее, искать хоть что‑то – хоть малейшую деталь, которая выглядела бы иначе.

Там.

Слева, вдалеке, за линией мёртвого леса.

Что‑то... блестело?

Я прищурилась, всматриваясь в серую даль, пытаясь понять, не обман ли это зрения, не игра ли изможденного мозга.

Нет.

Определённо что‑то отражало свет – слабо, почти незаметно, но оно было.

Вода? Озеро?

Или...

Портал?

Надежда вспыхнула в груди – острая, почти болезненная, такая яркая на фоне отчаяния, что на секунду перехватило дыхание.

Может, это он. Может, это выход. Может, я не умру здесь.

Или может, это просто мираж. Обман. Ещё один способ этого мира сломать меня окончательно.

Не важно.

Я пойду туда.

Потому что других вариантов у меня, к чёрту, нет.

Я начала спускаться с холма, держась за камни, стараясь не поскользнуться, не упасть, не сломать ногу и не убить себя раньше, чем это сделает голод или что‑то ещё.

К тому времени, как я добралась до подножия холма, серость вокруг стала темнее.

День – если здесь вообще можно было назвать это днём – клонился к концу.

А я всё ещё была в лесу, далеко от того блеска, который видела с вершины.

Надо идти быстрее.

Но тело отказывалось слушаться. Ноги волочились, словно налитые свинцом. Каждый шаг требовал усилия, которого почти не оставалось. Голова кружилась. Голод перестал быть просто болью – он превратился в слабость, которая разливалась по телу, делая мышцы ватными, мысли вязкими. Но я не собиралась сдаваться.

Ещё нет.

Даже если тело требовало лечь прямо здесь, на холодных камнях, и просто... перестать бороться.

***

Звук пришёл неожиданно.

Шорох слева, между деревьями – лёгкий, почти незаметный, но достаточно отчётливый, чтобы заставить меня замереть на полушаге. Я медленно повернула голову в ту сторону, сжимая ветку обеими руками.

Ничего. Только деревья, камни и серая мгла, расползающаяся между стволами.

Показалось. Просто ветер.

Хотя ветра здесь не было. Никогда.

Я сделала ещё шаг, стараясь дышать тихо, и прислушалась к тишине, которая вдруг показалась слишком плотной, слишком настороженной.

Шорох повторился, на этот раз ближе, и почти сразу же откликнулся ещё один – с другой стороны, справа.

Мурашки побежали по спине, и я медленно, очень медленно развернулась, прижимаясь спиной к ближайшему дереву, и подняла ветку, чувствуя, как сердце начинает колотиться где‑то в горле.

Не одно. Их несколько, и они меня окружают.

Тишина затянулась – долгая, тягучая, звенящая от напряжения, – а потом из‑за дерева слева медленно, почти осторожно вышло что‑то, от чего желудок сжался от отвращения и страха.

Это было похоже на собаку, если собаку пытали, морили голодом и потом оживили, забыв вернуть половину плоти. Худое настолько, что под серой, облезлой шкурой проступали рёбра, позвоночник, каждая кость. Лапы длинные и тонкие, словно готовые сломаться при первом же шаге, но при этом жилистые, с выступающими сухожилиями. Голова была слишком большой для тела, с вытянутой мордой, из которой торчали кривые жёлтые клыки.

Но самыми страшными были глаза – белёсые, мутные, без зрачков, и всё же оно смотрело прямо на меня.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло, и сжала ветку сильнее, пытаясь унять дрожь в руках.

Что это, к чёрту, такое?

Существо шагнуло вперёд медленно и осторожно, словно проверяя, жива я или мертва, и его голова склонилась набок, а из глубины груди донеслось низкое, утробное рычание.

А потом из‑за дерева справа вышло второе, такое же худое, такое же уродливое, такое же голодное, и ещё одно появилось сзади.

Я обвела их всех взглядом и поняла, что я в окружении и у меня нет ни единого шанса против троих.

Холод сковал грудь, но я заставила себя дышать ровно и не показывать страх, потому что они чуют его, все хищники чуют.

– Пошли прочь, чёртовы твари, – крикнула я хриплым, сорванным, но твёрдым голосом.

Существо слева склонило голову ещё сильнее, словно пытаясь понять, откуда исходит звук, а потом его пасть распахнулась слишком широко, челюсть буквально разъехалась, обнажив ряды кривых, острых зубов, испачканных чем‑то тёмным. Из горла вырвался низкий и голодный хрип, полный такого первобытного хищного желания, что волосы на затылке встали дыбом, и остальные твари подхватили это рычание, окружая меня со всех сторон.

Я подняла ветку выше, чувствуя, как руки дрожат, и попыталась оценить свои шансы, хотя прекрасно понимала, что их нет.

Никаких. У меня нет ни единого шанса против троих.

Но я не собиралась сдаваться без боя, и если умру, то хоть с веткой в руках и их кровью на зубах.

Существа начали сжимать кольцо медленно, методично, не спеша, словно зная, что добыча уже их и можно растянуть удовольствие. Они играли со мной, смаковали страх, который, наверное, исходил от меня волнами, несмотря на все попытки держаться.

А потом то, что было слева, сорвалось с места молниеносно, быстрее, чем я ожидала.

Я взмахнула веткой изо всех сил, и она встретилась с мордой твари с глухим, мясистым хрустом, который отдался в руках. Существо взвизгнуло высоко и пронзительно, отлетело в сторону, но тут же вскочило на лапы, тряхнуло головой и снова оскалилось.

И в этот момент остальные ринулись вперёд.

Одновременно.

Со всех сторон.

Чёрт…

Я размахивала веткой, била наугад, чувствуя, как что‑то острое царапает икру, впивается в бедро, рвёт ткань туники на плече. Боль вспыхнула острая, жгучая, множественная, и я закричала от ярости, от отказа умирать вот так, разорванной этими тварями в мёртвом лесу.

Ветка встретилась с чем‑то твёрдым, и я вновь услышала треск и вой, но их было слишком много, слишком много, и они продолжали наваливаться, царапать, кусать.

Четвёртая вышла из‑за дерева справа.

Потом пятая.

Я не видела, сколько их всего, только чувствовала, как кольцо сжимается, как клыки готовятся меня убить. И в этот момент, душащего отчаяния, раздалось рычание – другое, низкое и гортанное, полное такой ярости и мощи, что воздух, казалось, задрожал от звука.

Твари разом замерли, отпустили меня и развернулись в сторону звука, и я увидела, как шерсть на их хребтах встаёт дыбом.

И тогда из‑за деревьев вышел медношёрстый зверь, и сердце моё ухнуло куда‑то вниз.

Тот самый зверь из Старого леса. Огромный, с золотыми глазами, которого послал за мной Рован, который преследовал меня, когда я прыгала в портал.

Из‑за которого я здесь.

Он остановился на краю поляны, и его золотые глаза – те самые, горящие и слишком разумные – впились в меня. Одно мгновение, всего одно, но я почувствовала этот взгляд всей кожей, как прикосновение, и что‑то внутри сжалось от смеси ярости, страха и чего‑то ещё, чему я не хотела давать имя.

А потом он ринулся вперёд прямо на тварей.

Первая даже не успела отпрыгнуть, потому что зверь сбил её с ног одним ударом массивной лапы, придавил к земле, и я услышала хруст костей и визг, оборвавшийся на полуслове, когда клыки сомкнулись на горле. Рывок, короткий и жестокий, и голова твари болталась под неестественным углом, а кровь брызнула чёрным фонтаном, залила камни и рыжую шерсть зверя, который отбросил труп в сторону, словно тряпку.

Вторая тварь попыталась убежать, но зверь настиг её в два прыжка, каждый из которых сопровождался глухим ударом лап о землю. Он вцепился ей в хребет, встряхнул один раз, и я услышала треск позвоночника, раскалывающегося, как сухая ветка.

Остальные твари развернулась и побежала в лес, визжа от ужаса, и на этот раз зверь не погнался. Просто остановился посреди поляны, тяжело дыша, а из приоткрытой пасти капала кровь, чёрная и густая, пропитывающая землю под его лапами.

Тишина вернулась, и я стояла, прижавшись спиной к дереву, сжимая ветку дрожащими руками, чувствуя, как внутри бурлит коктейль из страха, ярости, облегчения.

Он спас меня. Или просто убрал конкурентов? А теперь что?

Зверь сделал шаг вперёд, и мышцы под рыжей шерстью, испещрённой старыми шрамами, перекатились мощно и смертоносно, а кровь продолжала стекать с клыков.

Я сжала ветку сильнее, хотя прекрасно понимала, что против него она бесполезна.

– Стой, не подходи, – прохрипела я, и голос предательски задрожал.

Он не остановился.

Словно не слышал, словно мой голос был просто ещё одним звуком в этом мёртвом лесу, не заслуживающим внимания. Глаза горели – не золотом больше, а алым, тлеющие угли, в которых не было ни капли разумности, только голод, ярость, инстинкт.

Зверь присел, мышцы напряглись под окровавленной шерстью, и я поняла, что он прыгнет, за секунду до того, как он это сделал.

Одним прыжком он преодолел расстояние между нами – молниеносно, так быстро, что я даже не успела отпрянуть, только прижалась спиной к дереву ещё плотнее.

Он навис надо мной.

Огромный, окровавленный, пахнущий смертью и чем‑то диким, первобытным. Передние лапы оперлись о ствол по обе стороны от моей головы, когти вонзились в кору, и я оказалась в клетке из мышц, шерсти и клыков.

Рычание шло низкое, вибрирующее, прямо над моим лицом.

Я не дышала. Не шевелилась. Только смотрела в алые глаза, которые смотрели в ответ.

Я умру.

Сейчас.

Добил тварей – теперь моя очередь.

Ноги подкосились, и я начала сползать вниз по стволу, медленно, неконтролируемо, пока не оказалась на земле, сидя, прижавшись спиной к дереву, а зверь склонился следом, не давая уйти, не давая даже думать о побеге.

Морда опустилась ближе, ближе, пока горячее дыхание не обожгло лицо, и я закрыла глаза, сжалась, ожидая боли.

А потом холодный нос коснулся моей шеи. И что‑то тёплое и влажное провелось по коже.

Один раз.

Язык.

Медленно, от ключицы до подбородка, и прикосновение было таким неожиданно мягким, что я застыла, не понимая, что происходит.

Зверь отстранился, поднял голову, и алое свечение в глазах начало медленно гаснуть, уступая место золоту.

Разумность вернулась – я видела, как она просыпается, как дикость отступает.

А потом он зарычал прямо мне в лицо.

Громко, яростно, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу, а звук ударил в уши, оглушил, заставил сжаться всем телом.

Не угроза.

Ярость.

Чистая, неразбавленная ярость – не на меня как на добычу, а на меня как на... что? Я не понимала.

Рычание не стихало, только усиливалось, становилось громче, злее, и я видела, как клыки оскалены, как шерсть на загривке встала дыбом, как всё его огромное тело вибрирует от этого звука.

Что я сделала?

Почему он рычит?

Он сейчас убьёт меня!

Я закрыла лицо руками, пытаясь хоть как‑то защититься, но рычание продолжалось – долго, слишком долго, – заполняло голову, не давало думать, не давало дышать.

Остановись.

Пожалуйста, остановись.

Но он не останавливался.

Не просто не останавливался – усиливался.

С каждым разом рык становился мощнее, яростнее, раскатывался громом по мёртвому лесу, словно он обвинял меня во всех грехах этого мира, словно я была виновата в том, что мы оба застряли здесь. Словно имел полное право рычать на меня, пока я не сломаюсь окончательно, пока не сдамся.

И что‑то внутри меня взорвалось.

Ярость.

Чистая, белая, такая жгучая, что на секунду затмила всё остальное – боль, страх, истощение.

Он всё ещё стоял надо мной, огромный и окровавленный, но рычание наконец стихло, и в золотых глазах читалось что‑то, чего я не могла – не хотела – понимать.

Мне было всё равно.

– ХВАТИТ!

Крик вырвался из груди с такой силой, что горло взорвалось болью, голос сорвался, охрип, но я орала, потому что если не выпущу это сейчас – взорвусь изнутри.

Зверь дёрнулся, словно от удара, его глаза прищурились.

– Хватит на меня рычать! – Слова рвались наружу, горячие и неконтролируемые. – Хватит пугать! Хватит смотреть на меня так, словно я во всём виновата! Я устала! Слышишь?! УСТАЛА!

Я оттолкнулась от дерева и встала – ноги дрожали, подкашивались, но я встала, потому что не собиралась орать на него, сидя на земле как побитая собака.

– Ты хочешь меня убить?! – Я шагнула вперёд, и зверь – зверь размером с медведя – отступил на шаг. – Тогда убивай! Давай! Чего ты ждёшь?! Разорви меня! Сожри! Закончи то, что начал!

Руки сжались в кулаки, готовые колотить.

Зверь застыл, глядя на меня широко раскрытыми золотыми глазами, и в них мелькнуло что‑то – удивление? шок? – но я не остановилась, не дала себе остановиться.

– Ты сам виноват! – Я шагнула ещё ближе, и он снова отступил. – ТЫ! Ты прыгнул в портал! Ты врезался в меня своим неповоротливым телом и сбил с курса!

Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться, только смотрела на зверя, чувствуя, как ярость, боль и что‑то ещё – что‑то отчаянное и сломанное – кипит в груди.

– Портал и так был нестабильным! – Голос дрожал, но я продолжала. – Он трещал! Разваливался на части! А ты влез! Прыгнул следом, и теперь мы оба здесь! В этой мёртвой дыре!

Я сделала ещё шаг, и зверь отступил снова, уши прижаты к голове, но глаза – эти чёртовы золотые глаза – не отрывались от моих.

– И ты ещё рычишь на меня?! – Смех вырвался истерический, надломленный. – Серьёзно?!

Я остановилась в шаге от него, задрала голову.

– Так что если хочешь кого‑то винить, – прошипела я сквозь сжатые зубы, – вини себя. Я не просила тебя прыгать за мной. Не просила спасать. Не просила ничего!

Голос сорвался окончательно, охрип, задрожал на грани рыдания, и я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как ноги начинают дрожать от усталости, как слёзы всё‑таки прорываются.

Мы смотрели друг на друга.

Секунда растянулась в вечность – я и зверь, человек и чудовище, два существа, застрявшие в мёртвом мире.

Каждый инстинкт кричал: отведи глаза, не смотри на хищника, он убьёт тебя.

Но я не отвела.

Потому что если умру – то не как трус, а глядя ему прямо в глаза.

Пусть видит, кого убивает. Пусть запомнит.

Зверь не шевелился. Только смотрел, и в золотых глазах мелькало столько всего – вина, ярость, что‑то ещё, – что на секунду я забыла дышать.

А потом он резко дёрнул головой, в последний раз оскалился – клыки всё ещё были испачканы чёрной кровью – и фыркнул.

Громко. Недовольно. Словно я была проблемой.

И это – этот чёртов фырк – сломало последнюю ниточку.

Ноги подкосились. Просто сдались – адреналин схлынул разом, оставив только пустоту, боль и осознание, что я выжила. Чудом. Дважды за один день.

Я рухнула на колени – боль взорвалась, но я даже не почувствовала. Ветка выпала из рук, стукнулась о камни.

Дышать было трудно. Слишком быстро, слишком поверхностно, воздух застревал в горле. Руки тряслись. Я вся тряслась – мелкой дрожью, которая шла из самых костей.

Зверь подошёл ближе, остановился, посмотрел на меня – долго, тяжело, – а потом закатил глаза так выразительно, словно молил высшие силы о терпении.

Недовольно фыркнул и лёг рядом, устроившись так, что его массивное тело прикрыло меня от ветра, от холода, от пустоты этого мёртвого мира.

Голова опустилась мне на живот – тяжёлая, тёплая, пахнущая кровью и чем‑то диким.

Тепло.

Впервые за день мне было тепло.

И меня прорвало.

Слёзы хлынули – горячие, горькие, неудержимые. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать всхлипы, но они рвались наружу – из самой глубины, где копились страх, отчаяние, ярость и что‑то ещё, чему я не хотела давать имя.

Зверь не шевелился. Просто лежал, огромный и тёплый, и его дыхание – ровное, мерное – вибрировало сквозь мой живот, успокаивало, как далёкий барабан.

Я плакала, пока не опустошилась до дна, пока не осталось ничего, кроме усталости и странного, почти истерического спокойствия.

А потом просто лежала, слушая его дыхание, и думала о том, насколько абсурдной стала моя жизнь.

Неделю назад я собиралась замуж.

Позавчера – или вчера? – упала сквозь миры и чуть не развалилась на части.

Сегодня чуть не сдохла от зубастых мутантов. Наорала на зверя, который мог убить меня одним ударом лапы. А теперь лежу, прижавшись к нему, и плачу, потому что он тёплый, а я замерзаю.

Охренительный план выживания, Мейв. Просто охренительный.

Смех не вышел. Только тяжёлый выдох.