Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 120 (всего у книги 188 страниц)

Низ живота свело судорогой – отголосок желания, которое, казалось, должно было угаснуть, но вместо этого разгоралось снова.

– Хочешь остановиться? – спросил он тихо, и во взгляде был вопрос. – Ты устала. Тебе больно. Я пойму...

– Нет, – прервала я, и голос был тверже, чем ожидала. – Не хочу, чтобы ты останавливался.

Глаза вспыхнули, потемнели, и что‑то в нём изменилось.

Осторожность, с которой он держал меня, начала уступать место чему‑то другому – голоду, который больше не прятался, не сдерживался.

– Тогда позволь мне сделать это по‑другому, – прорычал он низко, и руки обхватили мою талию, развернули меня спиной к себе.

Я ахнула от неожиданности, вцепилась в край бассейна, чувствуя, как его тело прижалось к моему сзади – палящее, стальное, возбуждённое.

Губы коснулись моего плеча, зубы слегка прикусили.

– В этот раз я не буду осторожным, – выдохнул он в ухо, и голос был тёмным, полным обещания. – В этот раз я покажу тебе, кто я на самом деле. И если тебе станет слишком много – скажи. Одно слово, и я остановлюсь. Понимаешь?

Я кивнула, дыхание застряло в горле, сердце билось безумно.

– Скажи это, – приказал он, и рука двинулась к моему горлу, обхватила – не сдавливая, просто удерживая. – Хочу услышать.

– Понимаю, – произнесла я на выдохе, и голос содрогался.

– Хорошая девочка.

Рука отпустила горло, спустилась вниз по животу, между бёдер, и пальцы нашли меня – чувствительную, но... готовую принять его снова.

Он провёл по складкам, собрал влагу, и я услышала, как низкий стон сорвался с его губ.

– Всё ещё влажная, – пробормотал он с удовлетворением. – Всё ещё хочешь меня.

Палец проник внутрь – быстрее, чем в первый раз, – и я ахнула, выгнулась.

Второй присоединился почти сразу, растягивая, готовя, и ритм был жёстче, требовательнее.

– Морикай... – еле слышно произнесла я, и не узнала свой голос – надломленный, полный мольбы.

Третий палец присоединился, и давление усилилось, граничило с дискомфортом, но я не остановила его.

Доверяла.

Он знал, что делает.

Пальцы двигались быстрее, глубже, искали то место внутри, и когда нашли, я вскрикнула, вцепилась в камень.

– Вот так, – пробормотал он, и губы поползли по моей спине, оставляя жгучий след. – Сожмись вокруг моих пальцев. Покажи мне, как сильно ты хочешь мой член.

Слова были грязными, запретными, но они разжигали огонь, который пылал ярче с каждой секундой.

Пальцы вынырнули, и стон вырвался от потери. А потом я почувствовала, как он прижался ко мне, обжигающий и налитый.

– Готова? – спросил он сипло.

– Да.

Толкнул вперёд – одним движением, глубоко, заполняя до предела.

Я вскрикнула, выгнулась, и руки метнулись назад, вцепились в его бёдра.

Полнота была... невероятной. Ещё больше, чем в первый раз, потому что угол другой, и он достигал мест, которых не касался раньше.

Руки обхватили мою талию, удерживая на месте, и он начал двигаться.

Быстрее. Жёстче. Без той осторожности, что была раньше.

Толчки были глубокими, мощными, и с каждым я чувствовала, как теряю себя – растворяюсь в ощущениях, звуках, запахе.

Вода плескалась вокруг нас, волны бились о край бассейна, камни.

Звук его дыхания – рваного, отчаянного, – смешивался с моим.

Звук плоти о плоть – мокрый, непристойный, – эхом отражался от стен грота.

– Боги, – прорычал он, и одна рука поднялась выше, обхватила мою грудь, сжала. – Ты такая узкая. Так идеально сжимаешься вокруг меня.

Большой палец провёл по соску, сдавил, и я задохнулась, бёдра дёрнулись навстречу.

– Нравится? – прорычал он в ухо, и зубы прикусили мочку. – Нравится, когда я беру тебя так?

– Да... – произнесла я на выдохе, и голос сорвался. – Да, Морикай...

– Хорошая девочка. Моя хорошая, смелая девочка.

Рука двинулась между бёдер, нашла то место, и пальцы начали кружить – быстро, требовательно, синхронно с толчками.

Удовольствие закручивалось туже, выше, стремительнее, чем раньше.

Я была близко. Так близко.

– Морикай... я... снова...

– Знаю, – прорычал он. – Чувствую. Ты сжимаешься вокруг меня. Кончай, Верена. Кончай на моём члене, пока я трахаю тебя.

Слова были последней каплей.

Оргазм разорвал меня на части – ослепительный, разрушительный, – мышцы стянулись в судорогах, и я кричала, теряя себя в волнах, которые накатывали снова и снова.

Он толкнул ещё раз – глубоко, до предела, – и застыл, тело напряглось, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, изливаясь глубоко, на этот раз не выходя.

Из его горла вырвалось низкое, животное рычание, и крылья распахнулись, взмахнули мощно, посылая во все стороны брызги воды.

Магия взорвалась снова – ослепительной вспышкой, которая залила грот серебристым светом, заставила воду вокруг нас светиться.

Руны на его коже горели, как солнце, и я закрыла глаза, не в силах выдержать яркость.

А потом темнота.

Тишина.

Только звук воды, что медленно успокаивалась, и наше рваное дыхание.

Он обнял меня сзади – крепко, отчаянно, – лицо зарылось в моё плечо, и я чувствовала, как он содрогается.

– Верена, – прошептал он надломленно. – Что ты делаешь со мной...

Я не ответила.

Не могла.

Просто откинулась на него, позволяя воде и его рукам держать меня, пока мир медленно возвращался в фокус.

***

Он осторожно и нежно вынес меня из воды и положил на тёплый камень у края бассейна.

Я лежала, бессильная, глядя в своды, где тени плясали в свете свечей, которые он зажёг снова взмахом руки.

Тело было тяжёлым, размякшим, каждая мышца пульсировала усталостью и остатками удовольствия.

Между ног было больно. Тупая, ноющая боль, которая напоминала о том, что я больше не девственница.

Но я не жалела.

Ни на секунду.

Он опустился рядом, притянул меня к себе, и я свернулась на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Быстро, неровно, как и моё.

Рука легла на мои волосы – неспешно, успокаивающе, – и губы коснулись макушки.

– Спи, – прошептал он. – Я здесь. Никуда не уйду.

Мои глаза сами сомкнулись, и меня поглотила темнота – мягкая, тёплая и безопасная.

Последнее, что я почувствовала, это его губы на моём лбу и шёпот, который едва дотянулся сквозь сон:

– Моя. Навсегда моя.

Глава 6

Я проснулась в тепле.

Грот погрузился в полумрак – свечи давно погасли, и лишь термальный источник слабо светился, откуда мягкими облаками поднимался пар. Тишина окутывала плотно, нарушаемая только далёким капаньем воды где‑то в глубине пещеры да мерным дыханием рядом.

Меня окутывало тепло, просачивалось в кости, разливалось по телу волнами, и я прижалась ближе к источнику, не желая просыпаться, не желая покидать это безопасное, уютное место между сном и явью.

Источник вздохнул – глубоко, ровно, – и рука, обнимавшая мою талию, чуть сжалась, притянув меня ближе.

Морикай.

Я лежала на нём, голова покоилась на его груди, где под ухом мерно билось сердце. Рука раскинута на животе, нога закинута поверх его бедра. Он обнимал меня. Живое крыло накрывало нас обоих, как одеяло, перья мягко касались моей спины, руки, создавая кокон, внутри которого был только он, я и жар, что мы создавали вместе.

Воспоминания вернулись лавиной: грот, вода, его руки на моей коже, губы, что исследовали каждый дюйм, боль, когда он вошёл впервые, удовольствие, что последовало и разорвало меня на части, оставив только яркие, ослепительные ощущения.

Я отдалась ему. Полностью. Без сожалений.

Щёки вспыхнули, жар разлился по телу – не от смущения (хотя оно было там, тихое, но настойчивое), от чего‑то другого. От осознания, что всё изменилось. Между нами. Внутри меня.

Я больше не та, кем была вчера.

Морикай вздохнул снова, глубже, и я почувствовала, как его ладонь в моих волосах едва стиснулась, потом расслабилась, продолжая медленно, почти бессознательно поглаживать.

Он ещё спит.

Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить, и посмотрела на его лицо.

Расслабленное, мягкое, без той маски контроля, что он всегда носил, с которой я видела его каждый день.

Линии у рта, выгравированные болью и столетиями, разгладились, морщинка между бровей, что появлялась, когда он хмурился, исчезла, а губы (распухшие от наших поцелуёв, едва приоткрытые) не были сжаты в жёсткую черту, а расслаблены, почти улыбались.

Он выглядел... моложе. Спокойнее.

Таким, каким был когда‑то, до проклятия, до боли, до всего, что сломало его.

Рука сама потянулась вверх, пальцы осторожно, едва ощутимо коснулись его лица, проследили линию скулы, спустились к губам.

Мягкие. Те самые губы, которые целовали меня так, будто я была воздухом, без которого он задохнётся.

Что‑то горячее сжалось в груди, поднялось к горлу, заставило сглотнуть.

Что это? Что я чувствую к нему?

Не просто благодарность. Не просто желание (хотя оно было там, тихое, но настойчивое, просыпалось каждый раз, когда я смотрела на него).

Что‑то глубже, тяжелее, пугающее.

Не влюбляйся в него, Верена. Не в фейри. Не в проклятого. Не в того, кто сам сказал, что использует тебя.

Но было поздно, не так ли?

Слишком поздно отступать, когда я уже позволила ему коснуться меня, когда отдалась ему полностью, когда его имя было первым, что я прошептала, просыпаясь.

Я проиграла. Кориан предупреждал – не дай себя соблазнить, сказал он, Морикай умеет быть убедительным.

И он был прав.

Но я не жалею.

Глаза Морикая распахнулись мгновенно – яркие, ясные, ни следа сонливости, будто он не спал вовсе, просто ждал, когда я проснусь.

Взгляд нашёл мой, задержался там, изучая, и что‑то в нём смягчилось.

– Доброе утро, – произнёс он тихо, и голос был хриплым от сна, низким, вибрирующим в груди.

– Доброе, – выдохнула я, и вдруг осознала, насколько близко мы лежим, насколько... обнажённо.

Смущение вспыхнуло ярче, и я попыталась отстраниться, создать расстояние, но его рука на талии крепче прижала, не давая уйти.

– Не надо, – пробормотал он, и в голосе была мольба. – Останься. Пожалуйста. Ещё немного.

Я замерла, встретилась с его взглядом, и в нём плескалось что‑то уязвимое, сырое, что заставило сердце сжаться.

Он боится. Что я пожалею. Что уйду. Что скажу, что это была ошибка.

– Я не ухожу, – сказала я тихо, и рука легла на его грудь, ощущая, как бьётся сердце – быстро, неровно. – Никуда.

Он выдохнул с облегчением, и что‑то в его лице сломалось. Ладонь в моих волосах стиснулась крепче, притянула меня ближе, и губы коснулись моего лба – мягко, нежно, задержались там, будто он боялся отпустить.

– Спасибо, – еле слышно произнёс он в мои волосы, и в голосе была благодарность, которая резала глубже любого клинка.

Мы лежали так – молча, обнимая друг друга, – и время терялось, превращалось в что‑то неважное, несущественное.

Была только тишина. Покой. Мы.

***

Но реальность, как всегда, возвращалась слишком быстро.

Тело начало напоминать о себе – тупая боль между ног, ломота в мышцах, которые использовались непривычным образом, голод, что скручивал желудок.

Я пошевелилась, и Морикай почувствовал сразу.

– Больно? – спросил он тихо, и рука на талии ослабла, давая возможность отстраниться, если нужно.

– Немного, – призналась я, не отводя взгляда. – Но терпимо.

Что‑то тёмное мелькнуло в его глазах – чувство вины, которое я узнала слишком хорошо за эти дни.

– Я был груб во второй раз. Слишком груб. Ты заслуживала...

– Перестань, – перебила я, и ладонь легла на его губы, останавливая слова. – Я сама захотела. Попросила тебя не останавливаться. Помнишь?

Он замолчал, но во взгляде читались угрызения совести.

Я вздохнула, приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

– Морикай, посмотри на меня.

Он встретил мой взгляд неохотно.

– Мне понравилось, – сказала я твёрдо, и щёки вспыхнули от собственной смелости, но я продолжила. – Всё. И первый раз, и второй. Ты не причинил мне вреда. Ты дал мне то, что я хотела. Что мы оба хотели.

Пауза. Я наклонилась ближе, и губы коснулись его – легко, как обещание.

– Так что хватит винить себя за то, что не было ошибкой.

Он смотрел на меня долго, изучающе, будто пытался понять, лгу ли я, чтобы утешить его.

Потом рука поднялась, обхватила моё лицо, большой палец провёл по щеке.

– Как ты делаешь это? – спросил он тихо, и в голосе было нечто похожее на благоговение. – Как ты заставляешь меня чувствовать себя... не монстром?

– Потому что ты не монстр, – ответила я просто. – Ты просто... Морикай. И этого достаточно.

Что‑то в его взгляде сломалось, и он притянул меня к себе, поцеловал – глубоко, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Благодарность. Нежность. Что‑то ещё, что я боялась называть вслух.

Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами – тихий, но настойчивый.

Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.

Всевышние. Я могу видеть всё – каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.

Морикай проследил за моим взглядом, и что‑то в его глазах потемнело – не угрожающе, а... иначе.

Голодно.

И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось – мгновенно и предательски.

Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.

Оно хотело ещё.

– Морикай, – произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.

– Что? – Невинность в его тоне была фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. – Я просто... держу тебя.

Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.

Желудок предательски заурчал – громко, неприлично громко в этой тишине, – и я замерла, смущённо прикусив губу.

Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук – низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Смех.

Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.

– Голодная? – спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.

– Немного, – призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.

Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.

Пауза, голос стал мягче:

– Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.

Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.

– Хорошо, – вздохнула я. – Но сначала мне нужно... одеться.

Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.

Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.

– Я могу идти сама...

– Можешь, – согласился он, направляясь к выходу из грота. – Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.

Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.

– Властный, – пробормотала я, но без злости.

– Только когда дело касается твоего благополучия, – парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.

Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.

– Руки вверх, – приказал он мягко.

Я подняла руки, и он натянул платье через голову – плавно, заботливо, как одевают ребёнка.

Ткань скользнула по коже – мягкая, прохладная, пахнущая чем‑то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно‑зелёного мха на древних камнях.

Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди – начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.

Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.

– Хорошо сидит, – произнёс он тихо, и голос был хриплым. – Лучше, чем я ожидал.

Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.

– Зелёный – мой любимый цвет, – добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что‑то глубже. – В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.

Он замолчал на мгновение, и что‑то в его взгляде потемнело – воспоминание, тоска.

– Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.

Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.

– А ты... – Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. – Ты – воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.

Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки – осторожно, будто боялся, что я исчезну.

– Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.

Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.

Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена – он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.

Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.

Он видел бурю. Силу. Богиню.

И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.

– Спасибо, – прошептала я, и опустила взгляд, не в силах выдержать его интенсивность.

Он наклонился, поднял что‑то ещё с пола – ленту, простую, серого цвета.

– Повернись, – попросил он.

Я послушалась, и он собрал мои волосы – осторожно, распутывая узлы, – и начал заплетать.

Движения были неожиданно умелыми, уверенными, и я замерла, чувствуя, как его руки скользят по прядям, касаются затылка, шеи, оставляют горящие следы.

– Ты... умеешь плести косы? – спросила я удивлённо.

– У меня была сестра, – ответил он тихо, и в голосе промелькнуло что‑то болезненное. – Давно. Очень давно. Она любила, когда я заплетал ей волосы перед боем. Говорила, что это приносит удачу.

Горло сжалось от его слов, и я не смогла сдержать вопрос:

– Что с ней случилось?

Он замер, руки застыли в моих волосах, и несколько секунд молчал.

– Она превратилась в камень одной из первых, – произнёс он наконец, и голос был пустым и выжженным. – Ей не пришлось мучиться веками. Не пришлось смотреть, как все остальные медленно умирают. Проклятие было не для неё.

Пауза. Я услышала, как он сглотнул.

– Оно было для меня.

Я обернулась резко, встретилась с его взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

Глаза потемнели, и в них плескалась боль.

– Король знал, – произнёс он тихо. – Знал, что превращение в камень – это слишком мягко для меня. Слишком быстро. Он хотел, чтобы я страдал по‑настоящему.

Рука сжалась в кулак.

– Поэтому он сделал так, что я буду превращаться последним. Медленнее всех. Чтобы я видел, как каждый из моих людей – сорок три воина, которые последовали за мной, которые доверились мне – один за другим каменеют и умирают. Чтобы я слышал их последние слова. Чтобы вина разъедала меня изнутри, медленнее и мучительнее, чем любое проклятие.

Голос сорвался, стал хриплым.

– И он был прав. Камень – ничто по сравнению с этим. Смотреть, как они умирают, зная, что это моя вина, что я привёл их к этому... Это тяжелее, чем любая пытка, что я проводил за столетия службы.

Он закончил косу механически, завязал ленту, но руки дрожали.

– Кориан – последний, кроме меня. И скоро я останусь один. Как и хотел король. Один со своей виной, пока камень не заберёт меня тоже.

Горло сжалось так сильно, что стало больно дышать. Слёзы жгли за веками, но я не дала им упасть.

Я обернулась полностью, и руки легли на его лицо, заставляя смотреть на меня.

– Это не твоя вина, – произнесла я твёрдо. – Ты дал им выбор. Они выбрали последовать за тобой, потому что верили в то, что ты делаешь. В то, что спасать невинных правильно.

– Но они умерли...

– Они умерли свободными, – перебила я. – Не рабами короля, который заставлял их убивать детей. Они выбрали смерть с честью, а не жизнь в цепях.

Глаза распахнулись шире, и что‑то в них дрогнуло.

– Верена...

– И ты не останешься один, – добавила я тише, и большие пальцы провели по его скулам. – Потому что я найду способ. Обещаю. Ты не превратишься в камень. Не на моих глазах.

Он смотрел на меня долго, и во взгляде плескалось столько эмоций, что я не могла разобрать все.

Потом притянул меня к себе, обнял так крепко, что стало трудно дышать, и лицо зарылось в мои волосы.

– Спасибо, – выдохнул он надломленно. – Спасибо, что веришь в меня, когда я сам давно перестал.

Я обняла его в ответ, прижалась ближе, чувствуя, как он содрогается.

И поклялась себе – что бы ни случилось, я найду способ спасти его.

Даже если это будет стоить мне всего.

***

После завтрака мы вернулись в библиотеку.

Морикай нёс меня снова, несмотря на протесты, что я могу идти сама.

– Экономь силы, – сказал он просто. – Понадобятся для чтения.

Он усадил меня за тот же стол, где я сидела неделю, принёс стопку книг – новых, которые я ещё не видела.

– Начни с этих, – сказал он, указывая на верхнюю. – Трактат о проклятиях фейри от королей. Автор – маг, который служил при Дворе Тьмы. Может, там есть что‑то полезное.

Я кивнула, открыла книгу, начала читать.

Морикай сел напротив, взял свою книгу, но я чувствовала, как его взгляд время от времени поднимается, задерживается на мне, потом возвращается к странице.

Часы текли медленно, свечи горели ровным светом, страницы шелестели тихо под моими пальцами.

Тишина была комфортной, не давящей. Мы работали рядом, не говоря ни слова, но связь между нами была почти осязаемой.

Но теперь всё было иначе.

Он смотрел на меня не украдкой, а открыто, и во взгляде плескалось что‑то притягательное, собственническое, что заставляло кожу гореть каждый раз, когда наши взгляды встречались.

Иногда его нога касалась моей под столом (случайно или нет?), и от этого прикосновения, невинного, почти незаметного, что‑то внутри меня сжималось, посылало волны жара, напоминающие о том, как его тело двигалось в моём, как он заполнял меня, как я кричала его имя.

Сосредоточиться на чтении было почти невозможно.

Но я пыталась.

Открыла очередной том, «Ритуалы крови: запретные практики некромантов Подгорья», и начала читать, заставляя себя впитывать информацию, анализировать, искать зацепки.

Ничего, но я не отчаивалась.

Продолжала читать, переворачивать страницы, делать пометки на клочках бумаги, которые Морикай принёс из скриптория.

Свет в главном нефе менялся, тяжелел, окрашивался в золотисто‑серые тона – сумерки подбирались, окрашивая каменные своды и колонны в призрачные оттенки.

Морикай резко поднялся.

Так внезапно, что стул скрипнул, отъехав по камню.

Я подняла взгляд.

Он стоял неподвижно, голова чуть наклонена, будто прислушиваясь к чему‑то невидимому, неслышимому для меня.

Крылья дёрнулись – живое расправилось минимально, мёртвое последовало с глухим скрежетом.

– Что случилось? – спросила я, откладывая книгу. – Ты что‑то слышишь?

Он посмотрел на меня, и выражение лица было спокойным, но я уловила лёгкое напряжение в линии плеч.

– Нет, – ответил он мягче, и уголок рта дёрнулся в слабой усмешке. – Не волнуйся. Просто слишком засиделся. Нужно проверить границы.

Он подошёл ближе, остановился рядом с моим стулом.

– Границы? – повторила я, глядя на него снизу вверх.

– Барьеры собора, – пояснил он, и рука поднялась, нежно пригладила мои волосы, убрала выбившуюся прядь за ухо. – Я проверяю их регулярно. Сегодня засиделся дольше обычного. – Пауза, и в его глазах плеснуло что‑то нежное. – Отвлёкся.

Щёки вспыхнули, и я отвела взгляд, но его ладонь легла под подбородок, мягко заставила посмотреть на него.

Он наклонился и поцеловал меня – нежно, неспешно, вкладывая в поцелуй обещание.

Когда оторвался, губы были в дюйме от моих.

– Иди наверх, – прошептал он, и дыхание коснулось моих губ. – В мою спальню. Северная башня. Помнишь, куда я запретил тебе входить?

Я кивнула, не в силах говорить.

– Прямой коридор от главного нефа, строго наверх, никуда не сворачивай. Винтовая лестница, дверь в конце. – Большой палец провёл по моей нижней губе и едва надавил. – Жди меня там.

– Когда вернусь... – Голос упал ниже, стал бархатным, и я почувствовала, как низ живота свело знакомой судорогой от того, как он произнёс следующие слова. – У меня есть планы на тебя, Верена. Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.

Дыхание застряло в горле, сердце забилось быстрее, и я просто смотрела на него, не в силах оторвать взгляд от его глаз, которые потемнели, обещая вещи, что заставляли кожу гореть.

Он выпрямился, провёл рукой по моим волосам ещё раз – медленно, ласково, – и развернулся к выходу.

Шаги гулкие, размеренные. Крылья волочились за ним, оставляя знакомые царапины на камне.

Я смотрела, как он уходит, как силуэт растворяется в полумраке коридора, и что‑то горячее разлилось в груди, осело там, пульсируя в такт сердцебиению.

Я встала, собрала подол платья и направилась к северной башне, туда, куда он отправил меня, туда, где была его комната – место, запретное неделю назад.

Место, куда теперь приглашал.

И с каждым шагом вверх по винтовой лестнице одна мысль пульсировала в венах, согревая изнутри:

Он вернётся. И исследует меня медленнее. Гораздо медленнее.

***

Я поднялась по узкой, крутой винтовой лестнице, у которой ступени были изношены временем и бесчисленными шагами тех, кто поднимался здесь когда‑то, – держась за влажную стену, потому что перил не было, а внизу зияла темнота, в которую не хотелось падать.

С каждым шагом вверх воздух становился холоднее, но суше. Запах плесени отступал, уступая место чему‑то другому – озону, пеплу, чему‑то дикому и лесному, что я узнала сразу.

Его запах.

Морикай жил здесь столетиями.

Лестница закончилась коридором, в конце которого стояла массивная дверь из тёмного дерева, почерневшего от времени, покрытого резьбой.

Я тихо подошла, коснулась двери и толкнула.

Она открылась беззвучно – хорошо смазанные петли не скрипнули, – и я переступила порог, замерла, переводя дыхание.

Комната.

Круглая, с высоким сводчатым потолком, откуда свисала кованая люстра со свечами, которые вспыхнули сами, как только я вошла, заливая пространство мягким золотистым светом.

Огромные стрельчатые окна тянулись от пола до потолка, выходили на все четыре стороны, открывая вид на лес, горы вдали, небо, которое темнело, окрашиваясь в глубокий индиго с последними полосами багрянца на горизонте.

Посреди комнаты стояла кровать – массивная, из тёмного дерева, с резными столбами по углам, покрытая чёрными мехами и тёмно‑синим бархатным покрывалом, которое выглядело так мягко, что хотелось в нём утонуть.

У окна – длинный стол, заваленный бумагами, книгами, картами, на которых были отмечены места, названия которых я не знала. Перо лежало рядом с чернильницей, будто он работал здесь недавно, отложил на время и ушёл.

Стеллажи вдоль стен, забитые книгами – не так много, как в библиотеке, но достаточно, чтобы понять: он читал здесь, искал, не переставал даже в уединении своей спальни.

И оружие.

Клинки на стенах – длинные, изогнутые, чёрные, с рунами, вырезанными на лезвиях. Лук в углу, тетива ослаблена. Колчан со стрелами, оперение которых переливалось тем же чёрным, что и его живое крыло.

Воин. Он был воином, даже здесь, в своём убежище, не расставался с тем, кем был когда‑то.

Но было и другое.

Гобелен на стене справа – огромный, потускневший от времени, изображающий горы, острые пики, уходящие в облака, и крылатых существ, летающих между ними, свободных, величественных.

Крылатые Пики. Его дом. То место, откуда он пришёл, которое покинул столетия назад и к которому больше никогда не вернётся.

Что‑то сжалось в груди, горячее и болезненное одновременно.

Он скучает. По дому. По небу. По свободе, которую потерял.

Я подошла к кровати, села на край – мягкий, как обещало покрывало, – и руки сами потянулись к меху, который покрывал её.

Нагретый. Мягкий. Пахнущий им.

В груди разлилось тепло, и я прижала мех к лицу, вдыхая запах – озон, пепел, кожу, что‑то дикое и лесное.

Морикай.

Глаза сами закрылись, и я позволила себе на мгновение представить – что он здесь, рядом, что его руки обнимают меня так же, как этот мех, что его губы целуют мою шею, шепчут обещания, которые заставляют кожу гореть.

Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.

Низ живота свело знакомой судорогой, и я прикусила губу, заставляя себя не думать об этом, не представлять, что именно он собирается сделать.

Жди меня там.

Я легла на спину, утонув в мехах и мягкости, которая обволакивала со всех сторон. Взгляд скользнул по потолку, по сводам, где тени от свечей плясали медленно и гипнотически.

Время тянулось медленно, липко, невыносимо.

Где он сейчас? Проверяет границы? Или что‑то случилось?

Усталость накатывала волнами – тяжёлая, убаюкивающая. День был долгим. Слишком долгим. Слишком многое произошло.

Веки отяжелели, начали смыкаться сами, и я не сопротивлялась, позволяя дремоте затягивать в безопасное место, где не было мыслей, страхов, только покой.

Взгляд лениво скользнул по комнате – по окнам, где сумерки окончательно сменились ночью, по стеллажам с книгами, по оружию на стенах.

И остановился на гобелене в дальнем углу.

Меньше, чем тот, что изображал Крылатые Пики. Потускневший, покрытый пылью. Висел странно – едва неровно, будто его недавно трогали, отодвигали, а потом вернули на место, но не идеально.

Что‑то в этом было... не так.

Дремота отступила мгновенно, сменившись любопытством, которое вспыхнуло ярче усталости.

Почему он висит неровно, что за ним?

Я встала, подошла к гобелену медленно, будто боялась спугнуть что‑то невидимое.

Приподняла край, заглянула за него и увидела стену. Серую, каменную, ничем не примечательную на первый взгляд.

Но швы между камнями были слишком ровными, слишком аккуратными, не такими, как в остальной кладке. И один камень, в центре чуть выше пола, был другого оттенка, темнее, подогнан плотнее.

Тайный проход.

Сердце забилось быстрее, и я провела рукой по швам. На одном из камней пальцы нащупали выемку – маленькую, почти незаметную, скрытую под слоем пыли.

Надавила.

Тихий, но звонкий щелчок эхом отразился в тишине комнаты.

Камни дрогнули, и небольшая часть стены начала медленно отъезжать в сторону со скрипом, который заставил меня поёжиться, открывая узкий проход – низкий, тёмный, из которого пахнуло затхлым воздухом и сыростью.