Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 125 (всего у книги 188 страниц)

Морикай.

Он сидел напротив, и я увидела, как всё его тело напряглось – плечи напряжены, спина прямая, руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Серебряные глаза смотрели на близнецов, сидевших по обе стороны от меня, и в этом взгляде была такая ярость, такая едва сдерживаемая угроза, что воздух вокруг него задрожал и нагрелся.

Он ненавидит это. Ненавидит, что они так близко. Что я между ними.

Дориан проследил за моим взглядом и усмехнулся, довольный.

– Расслабься, милая, – произнёс он мягко, и его рука потянулась нашла мою ладонь, сжала, удерживая на месте. – Они очень воспитанные и не причинят тебе вреда. Если, конечно, ты сама не попросишь.

Элсоран и Азриан рассмеялись – тихо, синхронно, и звук этот прошёлся по коже, заставил поёжиться.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и слуги хлынули из‑за колонн. Десятки фигур в серых одеждах несли подносы, блюда, кувшины и начали расставлять на столах перед каждым гостем, быстро, слаженно, бесшумно.

Я посмотрела на стол перед собой, и дыхание сбилось.

Еда.

Её было много – блюда громоздились друг на друга, заполняли каждый сантиметр стола, и всё это было... неправильным

Фрукты, огромные, размером с кулак, переливались всеми цветами радуги, светились изнутри мягким, призрачным светом, пульсировали, будто внутри билось крошечное сердце. Один, похожий на яблоко, но синий, с серебристыми прожилками, двигался на блюде, медленно перекатывался, будто пытался сбежать.

Рядом лежало мясо. Куски розоватые, сочные, они лежали на золотых тарелках и медленно поднимались, опускались, словно дышали. От одного из них исходил пар, и в воздухе пахло чем‑то пряным и дурманящим.

Дальше стояло блюдо с жуками.

Огромные, размером с ладонь, панцири их переливались изумрудным и золотым, они ползали по блюду, усики шевелились, лапки цокали по фарфору. Кто‑то из фейри за соседним столом схватил одного, откусил голову, и хруст разнёсся по залу, громкий и отвратительный.

Я отвела взгляд, но наткнулась на следующее блюдо.

Черви.

Длинные, толстые, белые, они извивались в прозрачной желеобразной массе, ползали друг по другу, и от этого зрелища желудок подкатил к горлу, а во рту стало кисло.

– Разнообразие, правда? – Голос Элсорана прозвучал у самого уха, и я вздрогнула. – Отец любит удивлять гостей. Каждое блюдо особенное.

Азриан наклонился с другой стороны, и я почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула, пальцы едва коснулись моего плеча.

– Попробуй вот это, – прошептал он и указал на блюдо с цветами, огромными, лиловыми, лепестки их были полупрозрачными, светились изнутри. – Лунные Лилии. Деликатес. Тают на языке. Но... – Пауза, усмешка. – Оставляют интересные ощущения.

Дориан поднял бокал и стукнул ножом по хрусталю. Звон разнёсся по залу, и музыка стихла, разговоры оборвались.

– За нашу гостью! – объявил он громко, и голос разнёсся под мраморными сводами. – За леди Верену! За её смелость! За её... выносливость!

Зал взорвался. Бокалы поднялись, звякнули друг о друга, фейри пили и смеялись, а музыка заиграла снова – громче, веселее, быстрее.

Дориан повернулся ко мне, и его рука легла на мою, направила к ножу.

– Ешь, дорогая, – произнёс он мягко. – Не стесняйся. Всё здесь для тебя.

Я взяла нож. Пальцы дрожали, когда поднесла лезвие к мясу на своей тарелке и коснулась.

Мясо завизжало.

Высоко, пронзительно, звук был почти человеческим, почти детским, и он пронзил уши, прошёлся по позвоночнику ледяными пальцами, заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Желудок скрутило так резко, что я почувствовала, как кислота вновь поднялась к горлу, обожгла, и на секунду подумала, что меня вырвет прямо здесь, при всех, на этот чёртов стол.

Я отдёрнула руку. Нож выпал, звякнул о золотую тарелку.

Фейри за столом взорвались смехом – громким, раскатистым, он покатился волной, смешался с музыкой.

– Смотрите!

– Она испугалась!

– Смертные такие нежные!

– Наверное, думала, еда у нас мёртвая!

Дориан тихо рассмеялся и наклонился ближе.

– Всё в порядке, милая, – прошептал он, и в голосе слышалась насмешка, мягкая и жестокая одновременно. – Это нормально. Еда у нас живая. Свежая. Только что... приготовленная. Так вкуснее. Ты привыкнешь.

Он взял мой нож, отрезал кусок – мясо завизжало снова, дёрнулось, забилось на тарелке, – наколол на вилку и поднёс к моим губам.

– Открой рот, – приказал мягко, но в голосе слышалась сталь. – Съешь сейчас или все здесь подумают, что ты отказываешь Королю. А это...

Пауза, глаза сузились.

– Это проигрыш, дорогая. Помнишь?

Я посмотрела на вилку, на кусок мяса, всё ещё слегка дрожавший, пульсировавший, потом на Дориана, и губы мои разжались сами – против воли, против желания, открылись, потому что выбора не было.

Он вложил кусок мне в рот.

Вкус взорвался на языке – сначала сладковатый, почти медовый, даже приятный, но потом металлический привкус растёкся по рту, осел на нёбе, смешался с чем‑то горьким, отвратительным. Текстура была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как мясо двигается на языке, пульсирует, сжимается, будто крошечное сердце билось прямо у меня во рту.

Желудок скрутило так резко, что на секунду мир поплыл перед глазами, и я зажмурилась, заставила себя прожевать – медленно, через силу, каждое движение челюсти отдавалось волной тошноты, – и проглотила.

Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.

– Хорошая девочка, – прошептал он довольно. – Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.

Мой взгляд метнулся через стол – отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что‑то, удержавшее бы от срыва.

Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где‑то под рёбрами.

Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.

Что‑то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.

Пять ночей. Это только начало. Справишься.

Я посмотрела на стол – весь, от края до края, – пытаясь найти хоть что‑то, выглядевшее нормально, хоть что‑то, что можно было съесть без содрогания.

Ничего.

Всё было странным, живым, неправильным.

Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.

Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.

– Не бойся, – прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. – Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.

Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.

– Начни с чего‑то простого, – посоветовал он. – Вот, например.

Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.

– Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.

Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, – маленький, голубой, светящийся, – и пальцы мои дрожали, когда взяла его.

Тёплый и мягкий, он пульсировал в ладони, и от этого ощущения – чего‑то живого, бьющегося, – холод пробежал по руке, по спине.

– Укуси, – подсказал Азриан мягко. – Просто укуси.

Я поднесла к губам, и фрукт дёрнулся, будто почувствовал тепло рта, и я едва не уронила его, но пальцы сжали крепче, и зубы сомкнулись.

Кожица лопнула.

Сок брызнул – сладкий, холодный, он залил рот, потёк по подбородку, и вкус был невероятным – как мёд, смешанный с чем‑то цветочным, искрящимся, будто в каждой капле плясали крошечные звёзды. Мякоть таяла на языке, растворялась, оставляя послевкусие мяты и чего‑то ещё, чего я не могла назвать.

– Вкусно? – спросил Дориан, и в голосе слышалась насмешка.

Я кивнула, не в силах говорить, и проглотила.

Мир качнулся.

Резко, неожиданно, краски вспыхнули ярче, звуки стали громче, и я почувствовала, как что‑то тёплое разливается по телу, по венам, заполняет голову лёгкой дымкой.

Дурманом. Фрукт был дурманом.

Дориан рассмеялся, видя моё лицо.

– Ах да. Забыл предупредить. Звёздные Плоды имеют... побочный эффект. Но не волнуйся. Это пройдёт. Часа через три.

Он налил мне вина, тёмно‑красного, переливавшегося в бокале, менявшего цвет, и протянул.

– Пей, дорогая. Запей. Так легче.

Ужин продолжался, бесконечный, мучительный, и я ела, что мне подавали, пила, когда наливали, пока желудок не скрутило в узел, пока мир не превратился в размытое пятно красок и звуков.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и музыка оборвалась.

– А теперь, – объявил он, и голос разнёсся по залу, – развлечения! Как положено на любом приличном пиру!

Зал взорвался аплодисментами.

Свет погас. Свечи потухли разом, оставив только слабое мерцание, и в центре зала вспыхнула магия, серебристая, она закружилась, сплелась в светящиеся фигуры.

Танцоры.

Они материализовались из света. Фейри в развевающихся одеждах, почти прозрачных, тела их двигались плавно, изящно, нечеловечески гибко. Музыка заиграла снова – медленная, чувственная, флейты пели низко, арфы переливались нежно, – и танцоры закружились.

Я смотрела, завороженная, и не могла оторваться.

Они двигались так, будто не касались пола, парили в воздухе, тела переплетались, руки скользили по коже друг друга, и танец был красивым, завораживающим, но в нём было что‑то неправильное, что‑то тёмное, заставлявшее озноб бежать по спине.

Одна танцовщица поднялась в воздух, оторвалась от пола и взлетела, закружилась под потолком, и одежды её развевались, открывая почти обнажённое тело, и фейри в зале засвистели и захлопали.

Потом свет вспыхнул снова, и в центре появилось существо.

Не человек, не фейри, а что‑то среднее. Тело было покрыто чешуёй, переливавшейся всеми цветами, крылья за спиной были огромные, перепончатые, как у летучей мыши, а лицо... лицо было прекрасным, с огромными глазами без зрачков, светившимися изнутри алым.

Оно запело.

Голос был высоким, нечеловеческим, он разносился по залу, заполнял каждый угол, и мелодия была такой красивой, такой печальной, что слёзы сами навернулись на глаза, а сердце сжалось от какой‑то непонятной тоски.

Но под красотой скользило что‑то опасное, тянувшее, звавшее, шептавшее: иди, подойди ближе, коснись. Я почувствовала, как тело само подаётся вперёд, руки тянутся.

Элсоран положил руку мне на плечо, удержал.

– Не двигайся, – прошептал он тихо, и в голосе слышалось предупреждение. – Это Сирена. Её голос притягивает. Если подойдёшь – не вернёшься.

Я вздрогнула, заставила себя откинуться назад, и руки сжала в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, чтобы удержаться на месте.

Сирена пела ещё несколько минут, потом поклонилась, и зал взорвался аплодисментами, криками восторга.

Она исчезла, растворилась в воздухе, и свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный.

Дориан встал, поднял руку, и зал мгновенно стих.

– А теперь, мои дорогие, – объявил он, и голос был полон предвкушения, – игры! Как положено!

Он хлопнул в ладоши, и слуга вынес что‑то на подносе. Небольшой барабан, резной, покрытый светившимися рунами.

– Традиционная игра нашего Двора, – пояснил Дориан, оборачиваясь к залу. – Капризы Судьбы. Барабан выбирает. Задание выпадает.

Грохот.

Стул с шумом отодвинулся, и Морикай резко поднялся. Так резко, что бокалы на столе звякнули.

– Нет, – прорычал он, и голос разнёсся по залу, перекрывая музыку. – Она не будет в этом участвовать.

Тишина упала мгновенно. Гости обернулись. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на Морикая, стоявшего, опираясь руками о стол, всего напряжённого, готового сорваться.

Дориан медленно повернул голову.

На лице не было ни гнева, ни удивления, только лёгкое, театральное изумление, будто только сейчас заметил его присутствие.

– О! – воскликнул он, и голос был полон фальшивого восторга. – Друзья мои! Я совсем забыл сообщить!

Он развёл руки в стороны.

– У нас сегодня, ещё один важный гость!

Пауза, и его взгляд скользнул к Морикаю, усмешка тронула губы.

– Морикай. Некогда – принц Двора Тьмы. Наследник. Сын самого Короля Тьмы.

По залу прокатился шёпот.

– Теперь – изгнанник. Предатель. Проклятый, – продолжил Дориан легко, будто обсуждал погоду. – Но всё равно гость. Почётный.

Он шагнул к нему ближе.

– Морикай, дорогой, как же так? – Голос стал мягче, почти дружеским. – Сидишь молча, хмуришься. Это пир! Нужно веселиться!

Пауза, и усмешка стала шире.

– И, помнишь, ты тоже не имеешь права отказаться. Сделка связала вас обоих. Ты играешь вместе со всеми. Так что... – Он жестом указал на стул. – Присаживайся и продолжай наслаждаться вечером.

Морикай стоял неподвижно, и я видела, как челюсти сжались, как кулаки уперлись в стол, как что‑то в серебряных глазах боролось – желание отказаться, уйти, сорваться, и понимание, что это конец, что это проигрыш.

Он посмотрел на меня.

Один долгий взгляд – полный боли, извинения, чего‑то ещё, – и сел обратно, медленно, тяжело.

Дориан довольно рассмеялся и вернулся на своё место.

– Вот так лучше! – объявил он. – Теперь, раз больше возражений нет, начинаем!

Он ударил ладонью по барабану.

Барабан загудел низко, вибрируя, и руны на нём вспыхнули, закружились быстрее, ярче, пока не остановились, указывая на кого‑то за дальним столом.

Фейри‑женщина с рогами газели, изящными и изогнутыми, поднялась. Над её головой появились светящиеся буквы, сложились в слова.

Дориан громко зачитал:

– «Поцелуй того, кто сидит слева от тебя. Страстно. Минуту».

Женщина усмехнулась, повернулась к соседу, мужчине с синей кожей и жабрами на шее, и поцеловала его жадно, грубо, руки скользнули по его груди, в волосы, и зал взорвался свистом, криками и аплодисментами.

Я смотрела, и желудок скручивался всё сильнее, не от зрелища, а от понимания.

Это не будет просто.

Барабан ударил снова.

Гудение разнеслось по залу, руны закружились и остановились, указывая на мужчину с крыльями бабочки.

– «Изобрази человека», – зачитал Дориан, и в голосе слышалось веселье.

Зал взорвался смехом.

Мужчина побледнел, но поднялся. Стянул рубашку, обнажив торс, и опустился на четвереньки. Музыка сменилась – низкая, барабанная, – и он начал ползать по полу, выгибал спину, рычал, пронзительно визжал.

Пополз к ближайшему столу, схватил кого‑то за ногу зубами, дёрнул, зарычал, и фейри отпихнули его ногой, захохотали.

Он пополз дальше, царапал пол ногтями, оставляя следы, жалобно заскулил, тыкался в чьи‑то ноги, лизал, кусал, и зал хохотал, свистел, кидал в него объедки и кости.

А потом он замер посреди зала.

Застыл на четвереньках, голова опущена, дыхание рваное, и я увидела, как под ним образуется лужа.

Зал взорвался.

Фейри вскочили со своих мест, захлопали, завыли от восторга, хохотали так, что слёзы текли, кто‑то свистел, кто‑то топал ногами.

– СМОТРИТЕ!

– КАК ЧЕЛОВЕК!

– В ТОЧНОСТИ!

– ОНИ ВСЕ ТАКИЕ!

Мужчина поднялся – весь дрожащий, мокрый, – и сам рассмеялся. Громко, заразительно, он захохотал, вытирая слёзы, театрально поклонился и развёл руками в стороны.

– Простите, друзья! – крикнул он сквозь смех. – Мне нужно сменить одеяние! Слишком вошёл в роль!

Зал взорвался новой волной хохота, и он ушёл, всё ещё смеясь, оставляя за собой мокрые следы.

Я смотрела, и желудок скрутило так, что едва удержалась, чтобы не вырвать прямо на стол.

Вот как они видят нас. Вот что мы для них. Животные. Грязные, дикие животные. И им это смешно.

Следующий фант выпал женщине с зелёной кожей.

Задание появилось светящимися буквами над её головой, и Дориан зачитал, усмехаясь:

– «Выпей кровь того, кто первый вздохнёт».

Зал замер.

Абсолютная тишина упала мгновенно, тяжёлая, давящая, и я увидела, как все фейри – сотни существ, сидящих за столами, стоящих у колонн, – сделали дружный вдох. Глубокий, синхронный, грудные клетки расширились разом, и потом – ничего. Замерли. Задержали дыхание.

Ни звука. Ни движения. Ни единого шороха.

Только я сидела, не понимая, и дыхание моё вырывалось рвано, слишком громко в этой мёртвой тишине, и звук казался оглушительным.

Боги. Они все... ждут. Ждут, кто сорвётся первым.

Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, и ужас опоясал грудь железным кольцом, сжал так, что рёбра заболели, дыхание оборвалось на полувдохе. Я резко втянула воздух – последний, отчаянный, – и задержала, зажала рот ладонью, будто это могло помочь.

Лёгкие наполнились, распирали грудь изнутри, и я сидела, не шевелясь, не моргая, просто смотрела прямо перед собой и считала секунды в уме.

Одна.

Две.

Три.

С каждым новым заданием становилось всё страшнее, всё хуже, и я чувствовала, как страх ползёт по коже холодными пальцами, забирается под рёбра, сжимает сердце.

Взгляд мой метнулся через стол к Морикаю.

Он сидел неподвижно, грудь не двигалась. Он держался, не дышал, и серебряные глаза смотрели на меня – только на меня, – и в них читалось: держись, я с тобой, ты справишься.

Это давало надежду. Крошечную, хрупкую, но достаточную, чтобы не сломаться.

Десять секунд.

Пятнадцать.

Лёгкие начали гореть. Сначала лёгкое покалывание, потом жжение, что разливалось по груди, заполняло каждый уголок, и я сжала пальцы на столе так сильно, что ногти впились в дерево.

Двадцать.

Воздуха не хватало. Грудь горела, лёгкие кричали, требовали вдохнуть, и я чувствовала, как в глазах темнеет, как мир начинает плыть перед глазами, краски размываются.

Двадцать пять.

Сердце колотилось так яростно, так отчаянно, что в висках стучало, в ушах звенело, и я уже подумала, что задохнусь, когда громкий, истерический смех взорвался справа от меня.

Женщина с рогами газели – та самая, что целовалась в первом задание, – не выдержала, вдохнула судорожно, громко, воздух со свистом вошёл в лёгкие, и она захохотала – громко, заливисто, не в силах остановиться.

– Ладно! – выкрикнула она сквозь смех, задыхаясь. – Ладно! Я сдаюсь!

Зал разом выдохнул.

Шум вернулся – голоса, смех, музыка заиграла снова, – и я жадно вдохнула, отчаянно, воздух хлынул в лёгкие, обжёг, и на секунду закружилась голова от облегчения.

Женщина с рогами встала, и на лице играла улыбка – довольная, азартная, будто она выиграла, а не проиграла. Достала из‑за пояса маленький кинжал и не колеблясь провела по своему запястью.

Подставила бокал под струю крови, и он начал медленно наполнялся.

Потом протянула бокал женщине с зелёной кожей.

– Свежая, – произнесла она с усмешкой. – Прямо из вены. Как ты любишь.

Женщина с зелёной кожей без колебаний, залпом опрокинула в себя содержимое.

– Восхитительно, – выдохнула она. – Спасибо.

Зал захлопал, засвистел, и она поклонилась, вернулась на место.

Я смотрела, и желудок скручивался всё туже, подкатывал к горлу. Хотелось зажмуриться, отвернуться, убежать, но я не могла, сидела, вцепившись пальцами в край стола, и смотрела, как барабан готовится ударить снова.

Это нормально для них. Кровь. Унижение. Боль. Всё это – просто развлечение.

Барабан ударил!

Гудение стало громче, протяжнее, руны закружились, и я смотрела, как они мелькают, как останавливаются, медленно, мучительно медленно, поворачиваются...

И указали через стол.

На Морикая.

Сердце ухнуло, застыло, и дыхание оборвалось.

Нет.

Морикай сидел неподвижно, смотрел на барабан, и лицо его было бледным, как мрамор, губы сжаты в тонкую линию.

Дориан тихо, довольно рассмеялся, и приподнявшись посмотрел на светящиеся буквы, появившиеся над головой Морикая.

Прочитал вслух медленно, смакуя каждое слово:

– «Получи удовольствие от придворной дамы. Здесь и сейчас».

Зал взорвался.

Смех, свист, крики, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и фейри вскакивали со своих мест, смотрели на Морикая с жадным любопытством.

Я замерла, и мир перестал существовать.

Что это значит?

Морикай не двигался, в серебряных глазах вспыхнуло – ярость, смешанная с отвращением.

Дориан закатил глаза.

– Правила есть правила, Морикай, – произнёс он мягко. – Ты согласился играть. Выполняй. Или...

Пауза, взгляд скользнул ко мне.

– Или это проигрыш. Для вас обоих.

Тишина протянулась тяжёлая, звенящая, и Морикай смотрел на меня через стол, и в глазах плескалось столько боли, столько ярости на себя, на Дориана, на весь этот мир, что захотелось закричать.

Король хлопнул в ладоши, и из‑за колонны вышла фейри.

Женщина.

Высокая, изящная, в платье из тонкого красного шёлка, почти прозрачного, облегавшего каждый изгиб тела. Волосы тёмные, длинные, падали волнами на обнажённые плечи, глаза фиолетовые, огромные, губы алые, полные, изогнутые в соблазнительной улыбке.

Она подошла к Морикаю, обошла стол плавно, как кошка, и остановилась рядом с его стулом.

– Милорд, – прошептала она, и голос был низким, хриплым, обещающим. – Позвольте мне... порадовать вас.

Морикай не ответил, смотрел прямо перед собой, на меня, и в глазах горело что‑то, заставившее сердце сжаться и разорваться одновременно.

Женщина опустилась на колени рядом с его стулом и скользнула под стол.

Я видела, как она исчезла из виду, как красное платье мелькнуло последний раз, и потом – только Морикай, сидящий неподвижно напротив меня, смотрящий мне в глаза.

Музыка стихла, разговоры оборвались, и повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой слышалось только потрескивание свечей да моё собственное дыхание, рваное и частое.

Секунда протянулась.

Две.

И тогда раздался звук.

Тихий, но в этой мёртвой тишине оглушительный.

Щелчок пряжки ремня, расстёгивающегося.

Металл звякнул, кожа зашуршала, и я услышала, как ремень снимают медленно, как ткань штанов шуршит.

Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, выбило воздух из лёгких, и я почувствовала как горло перехватило, как по коже побежали мурашки – холодные, острые, от шеи вниз, по спине, по рукам, – и руки задрожали, пальцы разжались, выпустили край стола.

Она собирается... прямо здесь... при всех...

Морикай дрогнул – едва заметно, челюсти сжались сильнее, и я увидела, как что‑то в его лице исказилось, как глаза на мгновение закрылись.

Она делает это. Прямо сейчас. Под столом. При всех.

Что‑то в груди разорвалось, заболело так остро, так режуще, что захотелось согнуться пополам, зажать ладонями это место под рёбрами, где сердце билось слишком быстро, слишком больно, но я не двинулась, сидела неподвижно и смотрела, как он борется, как пытается не показывать, не реагировать.

Но я видела.

Видела, как дыхание его участилось и стало рваным, как грудь вздымается быстрее, как рука дрогнула, как пальцы вцепились в край стола так сильно, что дерево затрещало, готовое треснуть.

Он открыл глаза медленно, с трудом, будто это стоило неимоверных усилий, и посмотрел на меня.

Прямо в глаза.

И в серебре его взгляда я прочла всё.

Прости. Прости, что ты видишь это. Прости, что я не могу остановить. Прости.