Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 188 страниц)

И он ворвался.

Полностью одетый. В дорожной одежде.

Тёмная туника из плотной шерсти, почти чёрная, с высоким воротом. Поверх – кожаная броня, лёгкая, но прочная, покрытая тонким слоем инея, что никогда не таял. Штаны тёмные, заправлены в высокие сапоги – чёрные, на толстой подошве, со шнуровкой до колен.

Длинный, тяжёлый плащ, подбитый мехом изнутри, цвета полуночного неба, застёгнут на одно плечо серебряной пряжкой в форме снежинки.

Перчатки кожаные на руках, волосы собраны в хвост – не распущены, как обычно, а убраны назад, открывая лицо полностью.

Он выглядел как путник. Как воин, готовый к долгой дороге.

Но лицо…

Лицо было яростным.

Глаза горели белым пламенем, челюсти сжаты так сильно, что мышцы ходили ходуном, дыхание тяжёлое, руки сжаты в кулаки.

Взгляд метнулся по комнате – острый, ищущий угрозу.

Остановился на мне – на полу, прижатой к стене, с красными глазами, с дрожащими руками.

Что-то изменилось в его лице – ярость вспыхнула ярче, смешалась с чем-то ещё, тёмным, отчаянным.

– Что он тут делал? – голос низкий, хриплый, еле сдерживаемый, каждое слово выходило с трудом. – Ровен. Что он хотел? Он тронул тебя? Причинил вред? Ранил? Говори!

Он бросился ко мне – стремительно, опустился на колени, руки легли на мои плечи – крепко, почти болезненно, проверяя, ища следы насилия.

Взгляд метался по лицу – по царапинам, что почти зажили, по красным глазам, по дрожащим губам.

– Элиза, – повторил он жёстче, отчаяннее, и в голосе зазвучала паника, что он пытался скрыть, но не мог. – Скажи. Что он сделал? Если он посмел прикоснуться… если обидел… я убью его. Клянусь, я…

– Нет, – оборвала я, и голос дрожал, но был твёрдым. – Нет, Кейлан. Он не… не тронул. Просто говорил. Честно. Открыто. Страшно, но… честно. Признался.

Я подняла руку – осторожно, постепенно, коснулась его лица, провела пальцами по щеке, чувствуя холод кожи, напряжение мышц под ладонью, щетину, что покалывала.

– Он не причинил вреда, – повторила я тише, мягче, пытаясь успокоить, заземлить. – Я в порядке. Правда. Просто… много узнала. Много поняла. Но я цела.

Морфрост смотрел на меня продолжительно – изучающе, недоверчиво, словно проверяя правду в словах, в глазах, в прикосновении.

Дыхание постепенно выровнялось, плечи расслабились чуть, руки на моих плечах ослабили хватку, стали мягче, превратились в объятие.

Но напряжение не ушло полностью – оно просто притаилось, готовое вспыхнуть снова.

Он выдохнул – протяжно, дрожаще, закрыл глаза на мгновение, прижался лбом к моему – осторожно, бережно, будто боялся причинить боль.

– Испугал меня, – прошептал он хрипло, и в голосе была боль, страх, что он не скрывал больше. – Когда шёл сюда… услышал его голос за дверью… увидел его усмешку, когда он выходил… подумал… подумал худшее.

Он отстранился – чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза.

– Больше так не делай, – попросил он приглушённо, но твёрдо. – Если кто-то угрожает, пугает, причиняет боль – зови меня. Сразу. Услышу. Всегда услышу.

Рука скользнула с моего плеча к лицу, большой палец вытер слезу, что я не заметила, как пролила.

– Обещай.

– Обещаю, – прошептала я, и голос дрожал.

Он кивнул, постепенно встал, протянул обе руки.

– Тогда пойдём, – произнёс он, и в голосе появилось что-то новое – решимость, смешанная с чем-то озорным. – Хватит сидеть здесь. Хватит думать о плохом. Хочу показать тебе кое-что.

Я моргнула, не понимая, смотрела на его руки, потом на лицо.

– Что? Куда? Сейчас?

Он усмехнулся – коротко, и в усмешке была та самая озорная искра.

– Сейчас. Прямо сейчас. Пока есть время.

Я взяла его руку, и он, не отпуская, повёл к двери, где на полу валялся свёрток – тот самый, что упал, когда он ворвался.

Наклонился, поднял одной рукой, развернул.

Тёплый меховой плащ с капюшоном – серо-голубого цвета, подбитый мягким белым мехом изнутри, тяжёлый, качественный.

И сапожки – кожаные, высокие, на меху, с завязками, явно женские.

Он протянул мне плащ.

– Надень. Быстро. Там, куда мы идём… холодно. Очень холодно. Твоё платье не спасёт. Не хочу, чтобы замёрзла.

Я взяла плащ – тяжёлый, пахнущий чем-то зимним, хвойным, его запахом, – накинула на плечи, застегнула, натянула капюшон.

Тепло окутало мгновенно, приятное, защитное, как объятие.

Села на край кровати, он опустился на колено передо мной, взял мою ногу осторожно, начал снимать лёгкие тапочки, что дали слуги, надел сапожок, зашнуровал быстро, умело.

Второй. Так же ловко.

Я смотрела на него – на склонённую голову, на белые волосы, что выбились из хвоста, падали на лоб, на сосредоточенное лицо, на то, как пальцы уже без перчаток завязывали шнурки.

Король Зимы. На коленях. Надевает мне обувь.

Он поднял голову, встретил мой взгляд, усмехнулся – мягко, тепло.

– Готова?

– Да, но… – я нахмурилась, и тревога кольнула. – Куда мы идём? Ты… ты хочешь украсть меня? Увезти подальше от Пограничья? Сбежать?

Шок, паника начали подниматься.

– Кейлан, я не могу! Договор! Верена! Если я уйду до заката третьего дня…

– Тихо, – оборвал он мягко, положив палец на мои губы. – Тихо, Элиза. Дыши.

Он убрал руку, взял моё лицо в ладони – бережно, заставляя смотреть на него.

– Я не ворую тебя навсегда, – произнёс он размеренно, чётко, чтобы каждое слово дошло. – Я украду тебя ровно на день. На несколько часов. И в полной сохранности верну обратно. До заката. Обещаю.

Пауза, взгляд стал серьёзнее.

– Я не буду нарушать ваш договор с Вереной. Не дам ей повода придраться, заявить, что ты не выполнила условия. Ты вернёшься. Вовремя. Целая. Невредимая.

Он отпустил моё лицо, выпрямился.

– Что касается покидания двора… – Усмехнулся холодно. – Верена была слишком самоуверенна, когда составляла условия. Она запретила тебе только две вещи: захотеть остаться после третьего дня и влюбиться в фейри.

Он начал перечислять, загибая пальцы:

– Ни слова о том, что ты не можешь покидать территорию двора. Ни слова о том, что не можешь путешествовать. Ни слова о том, с кем ты можешь или не можешь проводить время.

Усмешка стала шире, в глазах заплясали искры.

– Это её ошибка. Недосмотр. Или она не подумала, что я осмелюсь тебя увести прямо из-под её носа. А я не просто осмелюсь. Я уже сделал это.

Он протянул руку – открытую ладонь, приглашение.

– Так что да. Ты можешь уйти. На несколько часов. Со мной. И увидеть что-то прекрасное.

Голос стал мягче, тише:

– Туда, – произнёс он приглушённо, и в голосе была улыбка, – где я могу быть собой. Где никто не мешает. Где я хочу, чтобы ты увидела меня настоящего. Не короля. Просто… меня.

Пауза, взгляд стал уязвимее.

– Просто побыть. Со мной. Пока есть время.

Я смотрела на него продолжительно, и сердце колотилось. Открыла рот, чтобы ответить, но голос раздался раньше.

– Серьёзно, Морфрост?

Резкий. Холодный. Полный недоверия.

Мы оба обернулись.

Лис.

Стоял в дверном проёме – прислонившись к раме, руки скрещены на груди, поза расслабленная, но во взгляде читалось напряжение, подозрительность, что-то защитное.

Янтарные глаза смотрели на Морфроста – продолжительно, оценивающе, с вызовом.

– После всех ужасов, что ты творил, – продолжил он размеренно, и в голосе зазвенела сталь, – после всего, через что ты её протащил… ты предлагаешь ей сказочную прогулку?

Морфрост напрягся рядом со мной, плечи выпрямились, взгляд стал холоднее.

– Это не твоё дело, лис, – произнёс он ровно, но в голосе прозвучало предупреждение.

– Ещё как моё, – огрызнулся Лис, оттолкнулся от рамы, шагнул внутрь. – Её свобода – часть моего освобождения. Если она проиграет, останется здесь – я тоже останусь в ошейнике. Так что да, это моё дело.

Он повернулся ко мне, и взгляд стал мягче, обеспокоеннее, почти умоляющим.

– Элиза, – начал он приглушённо, но твёрдо, – не слушай его. Фейри всегда лгут. Даже когда говорят правду. Это наша природа. Это то, кем мы являемся.

Пауза, шагнул ближе.

– Ты помнишь, что он делал? – голос стал жёстче, требовательнее. – Как унижал тебя? Выставил на посмешище перед всеми? Как оскорблял, называл добычей, слабой смертной девчонкой?

Слова били, как пощёчины, возвращали воспоминания, что я пыталась забыть, оттеснить.

Лис не останавливался:

– Как ломал тебя? Ставил метки без согласия, вторгался в сны, нарушал границы, не спрашивая разрешения? Как гнал тебя по Пограничью, как добычу, охотился, преследовал, загонял?

Он остановился прямо передо мной, посмотрел в глаза – продолжительно, серьёзно.

– Ты забыла всё это? Так быстро? Потому что он улыбнулся?

Голос стал тише, почти шёпотом:

– Это манипуляция, Элиза. Классическая. Сначала ломают, потом склеивают. Заставляют чувствовать благодарность за малейшую доброту после жестокости. Это не симпатия. Это не забота. Это…

– Хватит.

Голос Морфроста – низкий, ледяной, смертельно приглушённый – разрезал воздух, как лезвие.

Лис замолчал, но не отступил, не отвёл взгляд.

Морфрост сделал шаг вперёд – размеренный, угрожающий, холод вокруг него сгустился, иней вспыхнул на полу под сапогами.

– Ты переходишь границы, лис, – произнёс он приглушённо, и каждое слово было обледенелым. – Я позволил тебе многое. Твою дерзость. Твоё вмешательство. Твою защиту её. Но это… это слишком.

– Почему? – огрызнулся Лис, не отступая ни на сантиметр. – Потому что я говорю правду? Потому что напоминаю ей, кем ты был с ней? Что ты делал?

– Потому что ты не знаешь всего, – прорычал Морфрост, и голос сорвался, дрожал. – Ты не видел. Не понимаешь.

– Тогда объясни! – Лис шагнул ближе, янтарные глаза вспыхнули. – Объясни ей! Почему ты преследовал? Почему ломал? Почему унижал? Дай хоть одну причину, одно оправдание!

Тишина повисла тяжёлая, звенящая.

Морфрост стоял, сжав кулаки, челюсти напряжены, дыхание тяжёлое.

Я смотрела на него – ждала, надеялась услышать ответ, объяснение, что-то, что имело бы смысл.

Но он молчал.

Просто смотрел в сторону, не на меня, не на Лиса, куда-то вдаль, и на лице боролись эмоции – гнев, боль, вина, что он не хотел показывать.

– Не могу, – выдохнул он наконец хрипло. – Не сейчас. Не… не так.

Лис рассмеялся – горько, без веселья.

– Конечно, не можешь. Потому что нет оправдания. Есть только правда: ты делал то, что хотел, не думая о последствиях, о её чувствах, о боли, что причинял.

Он повернулся ко мне, взял за руку – осторожно, умоляюще.

– Элиза, прошу. Подумай. Ты собираешься уйти с ним? Одна? Куда-то, где никого нет? После всего, что случилось?

Голос стал тише, серьёзнее:

– Я не говорю, что он причинит вред. Не физический. Но эмоциональный? Психологический? Он уже делал это. Снова и снова. И ты… ты позволяешь ему продолжать, потому что он улыбается, дарит моменты счастья между болью.

Слёзы жгли глаза, я отвела взгляд, не в силах смотреть ни на Лиса, ни на Морфроста.

Потому что он был прав.

Лис был чертовски прав.

Это манипуляция. Классическая.

Слова Лиса эхом отзывались в голове.

Я посмотрела на Морфроста – продолжительно, изучающе.

Он стоял, не двигаясь, смотрел на меня, и на лице была боль – открытая, сырая, что он не прятал больше.

– Элиза, – произнёс он приглушённо, и голос дрожал. – Всё, что говорит лис… правда. Я не отрицаю. Я делал ужасные вещи. Причинял боль. Ломал. Унижал.

Пауза, взгляд отвёлся.

– Скажу только: это было не просто жестокостью. Не просто игрой. Это было… необходимо. Для чего-то большего, чего ты пока не видишь. Что я сам не до конца понимаю.

Голос стал тише:

– Что-то во мне… что-то тёмное, сломанное, что живёт веками… оно толкало, требовало, не давало остановиться.

Он сделал шаг ко мне, остановился, не приближаясь ближе.

– Но знаю одно. С тобой… с тобой я чувствую что-то другое. Не только тьму. Не только боль. Но свет. Тепло. Что-то, чего не было триста лет.

Голос стал тише, уязвимее:

– И сегодня… сегодня я просто хочу быть рядом. Показать тебе то, что люблю. Поделиться. Не ломать. Не брать. Просто… дать.

Он протянул руку – открытую ладонь, приглашение, не требование.

– Но если не доверяешь… если боишься… если лис прав, и это манипуляция…

Пауза, рука дрогнула, но не опустилась.

– Скажи «нет». И я отступлю. Больше не потревожу. До следующего утра.

Тишина легла тяжёлая.

Лис смотрел на меня – умоляюще, обеспокоенно.

Морфрост смотрел – уязвимо, надеясь, боясь отказа.

И я стояла между ними, разрываясь.

Что правильно? Кому верить? Голосу разума, что кричит «беги»? Или сердцу, что тянется к нему, несмотря ни на что?

Я посмотрела на Лиса – продолжительно, благодарно.

– Спасибо, – произнесла я приглушённо. – За то, что напомнил. За то, что пытаешься защитить. Ты прав. Во многом. Может, во всём.

Потом повернулась к Морфросту.

– Ты причинил мне боль, – сказала я твёрдо, не отводя взгляд. – Много боли. Унижал. Ломал. Пугал. И я не забыла. Не простила. Не уверена, что смогу когда-нибудь.

Он кивнул размеренно, принимая, не споря.

– Но, – продолжила я тише, – я также видела другую сторону.

Я сделала шаг вперёд.

– Не знаю, что это значит. Манипуляция или что-то настоящее. Не знаю, кто ты на самом деле – чудовище или что-то большее.

Ещё шаг.

– Но хочу узнать. Сегодня. Последний день. Хочу увидеть, понять, решить сама. Не по словам Лиса, не по твоим обещаниям. По своим ощущениям.

Я взяла его руку.

– Так что да. Пойдём. Покажи мне.

Морфрост задохнулся приглушённо, пальцы сомкнулись на моих – крепко, благодарно.

Лис за спиной выдохнул – тяжело, обеспокоенно.

– Элиза… – начал он.

Я обернулась, посмотрела на него.

– Я вернусь, – пообещала я твёрдо. – До заката. И сделаю выбор. Свой. Обещаю.

Он смотрел продолжительно, потом постепенно кивнул – неохотно, но принимая.

– Будь осторожна, – прошептал он. – Пожалуйста.

Я кивнула, развернулась обратно к Морфросту.

Он притянул меня ближе – к себе, одна рука легла на мою талию.

– Обними меня, – произнёс он приглушённо, и в голосе было что-то уязвимое. – Крепко. Руки вокруг талии. Под плащ. Прижмись. Сейчас будет… холодно. Очень холодно. Не хочу, чтобы потеряла меня в пути.

Я послушалась – просунула руки под его тяжёлый плащ, обхватила за талию, ощутила твёрдые мышцы под туникой, холод его тела, что не обжигал, а притягивал.

Прижалась лицом к его груди, зарылась в ткань, вдохнула его запах – зима, хвоя, что-то ещё, что было только его.

– Куда мы? – прошептала я в его грудь.

Он обнял меня крепче – обеими руками, одна на спине, вторая на затылке, прижал так сильно, что стало трудно дышать, но не неприятно.

– Туда, – ответил он приглушённо, и в голосе была улыбка, – где я могу быть собой.

Он наклонился, губы коснулись моей макушки – легко, как шёпот.

– Держись крепко. Не отпускай. Что бы ни случилось.

И мир взорвался холодом.

Всё вокруг исчезло – комната, дворец, голоса за дверью – растворилось в вихре белого, ослепляющего, что закружило, понесло, швырнуло куда-то.

Метель. Ветер. Снег. Лёд.

Холод врезался в тело со всех сторон – яростный, обжигающий, пронзающий, и я вскрикнула, зарылась в него сильнее, вцепилась так, что пальцы онемели.

Но он держал меня крепко – так крепко, что ничто не могло вырвать меня из его объятий, защищал, окутывал своей магией.

Секунда. Две. Вечность, что длилась мгновение.

И тогда – тишина.

Резкая. Абсолютная. Оглушающая.

Холод стал другим – не вихрем, что рвал и швырял, а спокойным, ровным, окружающим, частью мира.

Ветер стих. Метель исчезла.

Я постепенно разжала пальцы, отлепилась от его груди – осторожно, неуверенно.

Открыла глаза.

И мир украл дыхание.

Глава 29

Мы стояли на краю огромного замёрзшего озера.

Ледяная гладь простиралась до горизонта – идеально ровная, прозрачная, как зеркало, отражала небо, что было невероятно голубым, чистым, ярким, без единого облачка.

Солнце висело низко над горизонтом – золотое, тёплое на вид, но не дающее тепла. Только свет, что заставлял лёд сверкать миллионами бриллиантов и слепил глаза.

Вокруг заснеженные горы, величественные, покрытые вечными снегами.

Воздух был кристально чистым, морозным, резким, обжигал лёгкие при вдохе, но не причинял боли, просто был частью этого места, этой красоты.

И тишина. Абсолютная. Священная. Живая.

Только ветер иногда шептал что-то – древнее, забытое, – гонял снежинки по льду, создавал причудливые узоры, что исчезали мгновенно и рождались снова.

– Где мы? – шепнула я, не в силах говорить громче.

Морфрост отпустил меня, будто не хотел разрывать связь, но знал, что нужно.

Отступил на шаг, руки скрестил на груди, посмотрел на озеро, на горы вдали, и на лице было выражение, какого я никогда не видела.

Умиротворение. Покой. Дом.

– Граница Зимнего Королевства, – ответил он мягко, и в голосе была гордость, нежность, любовь к этому месту. – Озеро Серебряного Льда. Самое большое в моих землях. Самое красивое. Самое… личное.

Он сделал шаг вперёд на лёд, и иней вспыхнул под сапогами яркими узорами, что расползлись по поверхности, засветились мягким голубым светом, пульсировали в такт его сердцебиению.

Лёд откликался на своего хозяина. Приветствовал. Радовался.

Морфрост обернулся, посмотрел на меня, и в глазах была озорная искра, смешанная с чем-то мягким, открытым, уязвимым.

– Хочу показать тебе кое-что. Научить. Поделиться тем, что люблю.

Он присел на корточки, и из воздуха материализовался свёрток – небольшой, завёрнутый в тёмную ткань.

Развернул.

И я увидела.

Коньки.

Две пары.

Одна больше – мужская, чёрные, лезвия острые, отливали серебром на солнце.

Вторая меньше – изящная, женская, серо-голубые, украшены тонкой резьбой, лезвия короче, но не менее острые.

Я смотрела на них, не веря своим глазам, и сердце заколотилось – от удивления, от шока, от чего-то ещё.

– Это… это коньки, – выдохнула я, и голос дрожал. – Фейри… фейри катаются на коньках?

Морфрост усмехнулся мягко, тепло, и на лице была настоящая, широкая, живая, улыбка, что делала его моложе, счастливее, похожим на того, кем он был когда-то.

– Конечно, знаю, – ответил он, и в голосе звучало добродушное превосходство. – Думаешь, смертные изобрели их первыми?

Он покачал головой, улыбаясь шире, глаза заблестели озорством.

– Фейри катались на замёрзших озёрах задолго до того, как ваш мир узнал, что такое зима. До того, как ваши предки научились ходить прямо.

Он похлопал по льду рядом с собой.

– Садись. Помогу надеть. И научу кататься. Если не боишься упасть пару раз.

Усмешка стала мягче, взгляд теплее.

– Обещаю ловить каждый раз.

Я опустилась на лёд – осторожно, медленно, и холод проник сквозь ткань платья мгновенно, заставил вздрогнуть, но плащ защищал, не давал замёрзнуть по-настоящему.

Морфрост придвинулся ближе, взял мою ногу – бережно, как хрупкую вещь, снял сапожок, отложил в сторону.

Взял конёк, изящный, провёл пальцами по лезвию, проверяя остроту, кивнул удовлетворённо.

– Эти, – произнёс он негромко, и в голосе была нежность, – я сделал давно. Очень давно.

Пауза. Что-то промелькнуло в его взгляде – воспоминание, тень прошлого, что он быстро скрыл.

Он медленно поднял взгляд, встретил мой – серьёзно, изучающе, и в глазах была боль, смешанная с чем-то ещё, что я не могла прочитать.

– Теперь их наденешь ты, – сказал он мягко, и голос дрогнул едва заметно. – Если не против. Если… если не считаешь это странным. Или неправильным.

Что-то сжалось в груди – так сильно, что стало трудно дышать.

Он даёт мне коньки из прошлого. Те, что хранил столетия. Те, что значили для него больше, чем он готов был сказать.

Я протянула руку, коснулась его лица – осторожно, бережно, провела большим пальцем по скуле.

– Не странно, – произнесла я мягко, и голос дрожал от эмоций, что переполняли. – Это… честь. Правда. Спасибо, что доверяешь мне это.

Он закрыл глаза на мгновение, прижался щекой к моей ладони сильнее, выдохнул – протяжно, дрожаще, будто сбрасывая груз, что нёс веками.

Потом открыл глаза, кивнул, начал надевать конёк на мою ногу.

Пальцы двигались быстро, умело, привычно – затягивал шнуровку, проверял плотность посадки, следил, чтобы не было слишком туго или слишком свободно.

– Должно сидеть крепко, – объяснил он, сосредоточенный на работе, – но не передавливать. Иначе ноги онемеют, и упадёшь. А падать на лёд больно. Очень больно.

Он надел второй конёк, зашнуровал, проверил, кивнул удовлетворённо.

– Готово. Идеально сидят. Как будто сделаны специально для тебя.

Он встал, быстро надел свои коньки – чёрные, строгие, без украшений, зашнуровал за секунды, выпрямился, протянул обе руки.

– Вставай. Осторожно, – произнёс он заботливо, и в голосе было предостережение. – Держись за меня. Лёд очень скользкий. Особенно для тех, кто первый раз. Не бойся упасть – я поймаю. Всегда поймаю.

Я взялась за его руки, и он поднял меня медленно, осторожно.

Ступни коснулись льда, коньки встали на лезвия, и я почувствовала это ощущение – знакомое, родное, забытое, но вернувшееся мгновенно, как будто тело помнило само, без участия разума.

Баланс. Равновесие. Лёд под ногами.

Морфрост держал меня крепко, одна рука на талии, вторая сжимала ладонь, готовый подхватить в любой момент.

– Не торопись, – произнёс он успокаивающе. – Сначала просто постой. Привыкни к ощущению. Потом попробуем…

Я оттолкнулась.

Резко. Уверенно.

И поехала.

Руки выскользнули из его хватки, тело нашло баланс мгновенно, ноги заработали автоматически – правая, левая, отталкивание, скольжение, движение.

Ветер ударил в лицо, волосы взметнулись из-под капюшона, и я засмеялась – звонко, свободно, восторженно.

– Догоняй! – крикнула я через плечо, не оборачиваясь, набирая скорость, чувствуя, как лёд поёт под лезвиями, как тело вспоминает каждое движение, каждый изгиб, каждый поворот.

За спиной – тишина.

Абсолютная. Ошеломлённая.

Потом – смех.

Низкий, тёплый, изумлённый, радостный, что разнёсся эхом по озеру, отразился от гор, вернулся многократно.

– Ты… ты умеешь кататься?! – голос Морфроста, полный удивления, восхищения, чего-то ещё, светлого и живого.

Я обернулась – на ходу, не останавливаясь, поехала спиной вперёд, раскинула руки в стороны, улыбаясь так широко, что щёки заболели.

– Ещё как! – крикнула я, и голос звенел от восторга. – Думал, я беспомощная смертная девчонка?

Он стоял на месте – замер, смотрел на меня, и на лице была улыбка – широкая, ошеломлённая, счастливая, восхищённая.

Глаза горели – не холодным пламенем, а живым, тёплым, радостным.

Потом он оттолкнулся – резко, стремительно.

Поехал за мной – быстро, легко, грациозно, как танцор, как хищник, как сама зима в движении.

Иней вспыхивал под его коньками яркими узорами, расползался по льду, светился голубым, пульсировал в такт его движениям.

Он догонял – стремительно, неумолимо, и я поехала быстрее, смеясь, уворачиваясь, делая резкие повороты, зигзаги, восьмёрки – всё, что помнило тело, что отложилось в мышцах за годы катания.

Он приближался – метр, полметра, почти рядом.

Я попыталась увернуться – резкий поворот влево, но он предугадал, перехватил траекторию.

Руки обхватили меня за талию – крепко, неумолимо, притянули к нему, спиной к его груди, остановили.

Мы ехали вместе теперь – он сзади, я впереди, его руки на моей талии, подбородок у моего уха, дыхание обжигало холодом кожу.

– Поймал, – сказал он, и в голосе было торжество, восхищение, счастье. – Думала убежишь? От Короля Зимы? На его собственном льду?

Он притормозил плавно, развернул меня в своих руках – лицом к лицу, не отпуская, держа крепко.

Смотрел на меня внимательно – изучающе, восхищённо, и в глазах плясали искры, горел огонь, что не был холодным.

– Ты умеешь кататься, – повторил он медленно, будто не веря, будто проверяя реальность. – Ты правда умеешь. Не просто стоять на коньках. А кататься. Хорошо. Очень хорошо.

Я засмеялась – задыхаясь, счастливо, щёки горели от мороза и восторга, глаза блестели.

– Я была лучшей! – выпалила я, и гордость звенела в голосе, смешивалась с ностальгией. – В школе. На районных соревнованиях. Возле нашего дома был каток – общественный, бесплатный. Я на нём практически жила зимой. Каждый день после школы. По выходным с утра до ночи. Мама ругалась, что я обморожусь, но я не могла остановиться.

Слова лились потоком, воспоминания нахлынули – яркие, тёплые, забытые.

– Тренер говорил, что у меня талант. Что могла бы профессионально заниматься. Фигурным катанием. Но не было денег на экипировку, на поездки, на серьёзные соревнования. Так что осталось хобби. Но я любила это. Больше всего на свете. Это было… свободой. Полётом. Моментом, когда ничего не существовало, кроме льда, ветра и меня.

Голос стал мягче, ностальгичнее.

– Последний раз каталась… наверное, года три назад. Когда каток закрыли на ремонт, так и не открыли. Потом не было времени. Учёба, работа, жизнь. И я забыла, как это… как это прекрасно.

Я посмотрела на него, и слёзы жгли глаза, но не от грусти – от счастья, от благодарности.

– Спасибо, – выдохнула я. – За то, что напомнил. За то, что привёз сюда. За то, что дал мне это снова.

Морфрост смотрел на меня пристально, и на лице было выражение, какого я никогда не видела.

Нежность. Что-то глубже, сильнее, что заставляло сердце биться быстрее.

Он поднял руку, коснулся моей щеки – осторожно, бережно, большой палец провёл по разгорячённой коже.

– Ты невероятная, – произнёс он негромко, и в голосе была искренность, что пробирала до костей. – Каждый раз, когда думаю, что узнал тебя, ты удивляешь снова. Показываешь новую грань. Новую сторону. И каждый раз… каждый раз я не могу оторвать взгляд.

Он наклонился ближе, лоб прижался к моему, дыхание смешалось – холодное его, тёплое моё.

– Покажешь мне? – спросил он мягко. – Чему научилась. Что умеешь. Хочу увидеть. Всё.

Я кивнула – быстро, восторженно.

– Покажу. Но ты тоже покажешь. Уверена, Король Зимы умеет то, что я даже представить не могу.

Его улыбка стала шире, в глазах заплясали озорные искры.

– Договорились.

Он отпустил меня – медленно, неохотно, отъехал на несколько метров назад, скрестил руки на груди, встал в позу зрителя.

– Показывай, смертная. Удивляй короля.

Вызов. Игривый. Тёплый.

Я усмехнулась, отъехала к центру озера, где лёд был ровнее, глаже.

Выдохнула, закрыла глаза на мгновение, вспоминая движения, что отложились в мышцах, в теле, в памяти.

Потом открыла глаза и поехала.

Не просто ехала. Танцевала.

Разогналась – быстро, набрала скорость, ветер засвистел в ушах.

Повернула – резко, на одном ребре, лёд запел под лезвием, тело наклонилось так низко, что рука почти касалась льда.

Выпрямилась, оттолкнулась сильнее, прыгнула.

Невысоко – всего на полметра, может чуть больше, но в воздухе успела обернуться вокруг себя – один раз, руки прижаты к груди, ноги вместе.

Приземлилась – не идеально, чуть качнулась, но удержалась, поехала дальше.

Смех вырвался сам – восторженный, счастливый.

Я помню! Тело помнит! Всё ещё умею!

Восьмёрка – плавная, широкая, след на льду сверкал за мной.

Спираль – одна нога вытянута назад, руки в стороны, спина прогнута, голова откинута, волосы развеваются.

Скольжение назад – быстрое, уверенное, потом разворот на сто восемьдесят, снова вперёд.

Серия быстрых шагов – дробь по льду, лезвия отбивали ритм, как барабаны.

И финал – ещё один прыжок, с разворотом, и остановка – резкая, эффектная, лезвия вгрызлись в лёд, крошка взметнулась фонтаном, осела медленно.

Я стояла, тяжело дыша, щёки горели, сердце колотилось, и счастье переполняло так, что хотелось кричать, смеяться, плакать одновременно. Но где-то на краю сознания тревожно шептало: не забывай. Помни, кто он. Что было. Счастье не стирает шрамов.

Посмотрела на Морфроста.

Он стоял неподвижно, смотрел на меня, и лицо…

Лицо было открытым. Полностью. Без масок. Без стен.

Гордость. Счастье. И что-то ещё, что заставило дыхание перехватить.

Он медленно начал хлопать – размеренно, громко, звук разносился эхом по озеру.

– Браво, – произнёс он, и голос дрожал от эмоций. – Это было… невероятно. Ты не просто умеешь кататься. Ты танцуешь на льду. Как фейри. Как дух зимы. Как…

Он замолчал, покачал головой, усмехнулся.

– Я недооценил тебя, Элиза. Снова. Кажется, это становится привычкой.

Он оттолкнулся – медленно, поехал ко мне, и движения были плавными, грациозными, завораживающими.

Остановился рядом, протянул руку.

– Теперь моя очередь. Но вместе. Хочу показать тебе танец, что танцуют фейри на замёрзших озёрах. С партнёром. Доверишься мне?

Я положила руку в его без колебаний.

– Доверяю.

Его улыбка стала мягче, теплее.

Он притянул меня ближе, одна рука легла на талию, вторая держала мою руку высоко.

– Следуй за мной. Чувствуй музыку, что играет в твоём сердце. Не думай. Просто двигайся.

И он повёл.

Медленно сначала – плавное скольжение, поворот, наши тела двигались синхронно, как одно целое.

Потом быстрее – ускорение, виражи, спирали, он вёл уверенно, я следовала, доверяя каждому движению.

Он поднял меня – легко, как пушинку, закружил над головой, опустил плавно, и мы продолжили танец, не прерываясь.

Повороты всё резче, движения сложнее, но мы не сбивались, не спотыкались, тела знали, что делать, как двигаться вместе.

Лёд пел под нами, иней вспыхивал яркими узорами, расползался во все стороны, светился, пульсировал.

Мир превратился в вихрь белого, голубого, золотого.

Только мы. Лёд. Музыка, что звучала в сердцах.

Финал – он раскрутил меня, отпустил, я отъехала на несколько метров, обернулась, он поехал навстречу, мы встретились в центре, руки соединились, и остановились одновременно – лицом к лицу, дыхание сбито, глаза горят.

Тишина.

Абсолютная. Священная.

Только наше дыхание, тяжёлое, частое.

Он смотрел на меня – не отрываясь, и в глазах было что-то, что заставило сердце остановиться, потом забиться быстрее, болезненно.

– Элиза, – выдохнул он хрипло, и голос дрожал. – Я…

Он не договорил.

Просто притянул меня ближе, обнял крепко, прижал к груди, уткнулся лицом в мои волосы.

Я обняла его в ответ – крепко, не хотела отпускать, боялась, что момент закончится, что вернёмся в реальность, где есть Верена, угрозы, выбор.

– Я счастлива, – выдохнула я в его плащ. – За то, что показал мне это место. За то, что подарил это.

Мы стояли, обнявшись, на середине замёрзшего озера.

Просто двое. Лёд. Горы. Небо.

И счастье, что было настоящим, живым, пугающе хрупким. И пугающе опасным – потому что заставляло забыть о том, что нельзя было забывать.

***

Мы катались долго – может час, может больше. Я потеряла счёт времени, он перестал существовать, остались только мы, лёд, горы, небо.

Морфрост учил меня своим движениям – плавным поворотам фейри, спиралям, что оставляли за собой светящиеся узоры на льду. Я показывала ему свои – резкие остановки, быстрые шаги, прыжки с разворотами.

Мы танцевали вместе – синхронно, как одно целое, как будто знали движения друг друга заранее, как будто наши тела говорили на одном языке.

Потом просто катались – рядом, держась за руки, не торопясь, наслаждаясь моментом, тишиной, близостью.