Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 188 страниц)

Чувствовала прикосновения – призрачные, несуществующие, но такие реальные, что просыпалась, тянулась рукой, ища тепло рядом, и встречала лишь холодные простыни.

Метка на запястье ощущалась всё слабее, с каждым днём, как затухающая свеча, но не исчезала. Упрямо напоминала, что связь жива, что он где‑то есть.

Но где?

Иногда, по ночам, я пыталась дотянуться – закрывала глаза, сосредотачивалась на той нити, что когда‑то била в груди живым пульсом, и шептала:

Рован. Ты здесь? Слышишь меня?

Тишина.

Холодная, безжизненная. Как крик в пустоту.

И каждый раз я засыпала с мокрыми от слёз щеками, ненавидя себя за слабость, за то, что не могу просто отпустить, забыть и жить дальше.

***

Но была одна странность.

Девушка.

Я заметила её на третий день – или четвёртый, время здесь размывалось, терялось в череде одинаковых рассветов и закатов.

Тёмные волосы, спутанные, неухоженные, будто она не причёсывалась неделями. Худая, почти изможённая фигура под серым платьем, которое висело мешком, подчёркивая выступающие ключицы, острые плечи. Бледное лицо с глубокими тенями под глазами – карими, тусклыми, безжизненными, точно весь свет давно выгорел.

Она стояла на краю поляны, когда мы все собрались на вечерний ритуал, и смотрела на нас – не участвуя, не подходя, просто... наблюдая.

С таким выражением, что внутри что‑то ёкнуло.

Отчаяние. Безнадёжность. Горе, такое глубокое, что казалось, она ходячий мертвец.

Я повернулась к Хельге, сидевшей рядом.

– Кто она? – шепнула, кивая в сторону девушки.

Хельга проследила взгляд, и лицо на мгновение напряглось – едва заметно, мышцы вокруг рта сжались, – но потом расслабилось, и она пожала плечами.

– Аойф, – ответила небрежно, но в голосе прозвучала нотка... чего? Презрения? Жалости? Страха? – Не обращай внимания. Она... сама себя разрушает.

– Что с ней случилось?

Хельга вздохнула, и пальцы сжали край платья.

– Отказывается принять свою природу, – сказала она негромко, и в голосе была искренняя озабоченность. – Лианан ши должны питаться энергией, правда? Это наша суть. Но Аойф... она решила, что это неправильно. Что мы паразиты, монстры. Отказалась питаться. Совсем.

Слова легли тяжестью на грудь, сдавили рёбра.

– И что? Она просто... голодает?

Хельга кивнула, и в глазах мелькнуло сочувствие.

– Больше года уже. Магия пожирает её изнутри, потому что ей нужна энергия, а Аойф не даёт. Она медленно угасает. Рианна пыталась помочь, убедить её хотя бы немного питаться – мы же учили тебя, можно делать это мягко, не причиняя вреда, – но она отказывается.

Хельга посмотрела на меня – долго, серьёзно, и в глазах была тревога.

– Это безумие, Мейв. Отказываться от своей природы – всё равно что человеку отказаться дышать. Можно попытаться, но в итоге инстинкт победит, или ты умрёшь. Аойф выбрала второе.

Она отвернулась, и разговор был окончен.

Но я продолжала смотреть на Аойф – на то, как она стоит в тени деревьев, обнимает себя за плечи костлявыми руками, и в глазах такая тоска, такая боль, что внутри что‑то откликнулось, узнало.

Потому что я видела это же выражение в зеркале каждое утро.

***

Прошло ещё несколько дней – я не считала, не следила, просто существовала в этом странном, размытом времени, где всё сливалось в один бесконечный день.

И на десятый – или двенадцатый? – день я решилась.

Увидела, как Аойф идёт по тропинке в лес – одна, с пустой корзиной в руках, – и последовала за ней. Пульс ускорился, забился в горле, и я оглянулась несколько раз, проверяя, не идёт ли кто следом.

Поляна была пуста. Но ощущение чужого взгляда не исчезало – липкое, давящее, будто невидимые глаза следили из‑за каждого дерева.

Аойф шла быстро, не оглядываясь, и я держалась на расстоянии, прячась за деревьями, стараясь не наступать на сухие ветки.

Тропинка вела вглубь леса – дальше, чем я обычно ходила, – и деревья смыкались плотнее, кроны заслоняли свет, превращая день в сумрак. Температура упала.

Воздух становился тяжелее, гуще, давил на грудь. Магия здесь была другой – не лёгкой, золотой, а тёмной, древней, пропитанной чем‑то...

Кровью.

Я остановилась, зажимая нос и рот рукой, пытаясь не задохнуться от внезапной тошноты, которая накатила волной.

Запах был слабым, почти неуловимым, но инстинкт – тот самый, что помогал выживать в мёртвом лесу, – кричал:

Опасность. Смерть. Беги.

Но Аойф шла дальше, и я заставила себя последовать за ней.

Наконец она остановилась у небольшого домика – старого, покосившегося, с заросшей мхом крышей и треснувшими стенами. Плющ оплетал стены, забирался в окна, будто лес пытался поглотить строение обратно. Дверь открылась – скрип петель эхом отразился в тишине – и Аойф скрылась внутри.

Я замерла за деревом в нескольких метрах. Дыхание сбилось, участилось, каждый вдох давался с трудом.

Стоит ли?

Вторгаться в чужое пространство, в чужую жизнь, когда она явно не хочет контакта?

Но что‑то шептало – негромко, настойчиво, упрямо:

Здесь ответы. Здесь правда.

Подождала несколько минут – считая удары сердца, вслушиваясь в тишину, – потом осторожно подошла к дому, заглянула в окно.

Пусто.

Аойф вышла через заднюю дверь – увидела её силуэт, удаляющийся между деревьями, растворяющийся в сумраке.

Шанс.

Я открыла дверь – медленно, боясь скрипа петель, задерживая дыхание, – и шагнула внутрь.

Дом был... обычным.

Одна комната с камином, кровать в углу, стол, несколько полок с посудой. Чисто, аккуратно, пахло травами и дымом. Простота, граничащая с аскетизмом.

Ничего странного. Ничего, что объяснило бы её поведение.

Разочарование кольнуло, острое, почти физическое.

Может, Хельга права? Может, Аойф просто сошла с ума, и я придумываю заговоры там, где их нет?

Но тогда откуда этот запах крови, смерти, что пропитал лес?

Взгляд зацепился за сундук у кровати.

Старый, деревянный, с резьбой, которая почти стёрлась от времени. Руны, едва различимые, вырезанные неумелой рукой.

Что‑то внутри сжалось – предчувствие, тяжёлое, давящее, ледяное.

Не открывай. Не надо. Уходи.

Я подошла к сундуку, не отдавая себе отчёта в движениях – словно невидимая нить тянула меня вперёд, не давая остановиться. Присела на корточки. Пальцы легли на крышку, и дерево показалось странно тёплым под ладонями, будто хранило память о прикосновениях, о слезах, пролитых над ним.

Открыла.

Первое, что я увидела, – детское одеяльце.

Крошечное, нежно‑голубое, с вышитыми серебряными нитками звёздами. Работа была искусной – каждая звёздочка сияла, словно живая, а по краю вилась тонкая кайма из незабудок. Кто‑то потратил часы, дни, может быть, недели, чтобы создать это. Вложил любовь в каждый стежок.

Но ткань была испорчена.

Пятна – ржаво‑коричневые, въевшиеся так глубоко, что никакая стирка их уже не возьмёт – покрывали нижний край. Я знала этот цвет. Кровь, когда высыхает и въедается, становится именно такой.

Дыхание сбилось.

Рядом с одеялом лежал деревянный медвежонок – самодельный, неуклюжий, с одним глазом‑бусинкой и отломанным ухом. На лапе виднелись те же пятна. Несколько крошечных рубашечек – белых, с кружевными воротничками, таких маленьких, что едва помещались на моей ладони. Одна была наполовину обуглена, ткань почернела и осыпалась по краям.

Вещи ребёнка. Младенца, судя по размеру.

Что‑то сжалось внутри – холодное, острое, как ледяной коготь, впившийся в сердце.

Я сглотнула, заставила себя дышать, и отодвинула одеяло дрожащими руками.

На дне лежал свёрток.

Грубая серая ткань, стянутая бечёвкой. Узел был завязан так туго, что пальцы скользили, не могли зацепиться. Я огляделась – на кухонном столе лежал нож, старый, с деревянной рукоятью. Схватила его, перерезала бечёвку одним движением. Верёвка упала на пол тихим шелестом.

Я развернула ткань.

Время остановилось.

На сером полотне лежали кости.

Маленькие, почерневшие от огня. Крошечные рёбра, тонкие, как иглы. Позвоночник из косточек размером с горошину. Пальчики рук и ног – такие хрупкие, что казалось, дыхание их рассыплет в прах.

И череп.

Детский череп – не больше моего кулачка, с незакрытым родничком на макушке, с глазницами, которые когда‑то смотрели на мир с доверием и любопытством.

Новорождённый. Может быть, неделя от роду. Может, чуть больше.

Сожжённый дотла.

Что‑то разорвалось внутри – не метафорически, а физически, словно кто‑то взял моё сердце и сжал до хруста. Воздух застрял в лёгких. Мир поплыл, закачался, краски померкли.

Свёрток выскользнул из рук и упал. Кости рассыпались по полу с тихим стуком – каждая в отдельности, как костяшки домино, – и звук этот отдался в голове, в груди, эхом разнёсся по всему телу.

Желудок скрутило судорогой. Я едва успела отползти в сторону, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Снова и снова – пока не осталось ничего, кроме жгучей желчи, пока горло не запылало, пока слёзы не полились сами собой.

Кто мог сделать такое?

Кто мог взять младенца и...

Не могла даже додумать. Не могла представить. Потому что если представлю – сломаюсь окончательно.

Я хотела закричать, но хрупкая ладонь легла мне на рот – ледяная, жёсткая, пахнущая землёй и чем‑то горьким. Другая схватила за плечо и рывком развернула.

Надо мной стояла Аойф.

Не знаю, когда она вернулась, не слышала шагов. Просто вдруг она была здесь – бледная, как смерть, с глазами, полными такой боли, что на неё невозможно смотреть.

– Не кричи, – прошептала она, и голос дрожал, ломался на каждом слоге. – Прошу. Они услышат. Они всегда слышат.

Её пальцы впились в моё плечо до синяков.

– Ты не должна была это видеть. Никто не должен.

Я оттолкнула её руку, попятилась, но спина уперлась в стену. Некуда бежать.

– Чьи это кости? – голос вырвался хриплым шёпотом, почти беззвучным. – Чьи?

Аойф закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, за ней вторая, третья.

– Моего сына, – выдохнула она, и слова прозвучали как приговор. – Финна.

Она опустилась на колени рядом с разбросанными костями. Взяла череп в руки – так осторожно, так нежно, словно он мог разбиться от неловкого движения. Прижала к губам, поцеловала туда, где когда‑то был родничок.

– Три дня, – прошептала она в мёртвую тишину. – Всего три дня он был со мной. Я кормила его, пела, смотрела, как он спит. Он был таким маленьким, таким тёплым. Пах молоком и чем‑то сладким, чистым. Когда засыпал, сжимал мой палец крошечной ладошкой, и я думала – вот оно, счастье. Вот за что стоит жить.

Голос сорвался. Она зажмурилась, и слёзы полились сильнее.

– А потом пришла Рианна. Сказала – пора.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, ледяные, пропитанные такой скорбью, что дышать стало невозможно. Комната сжалась, стены придвинулись ближе. Воздух сгустился, превратился в вязкую массу, которая давила на грудь, не давала вдохнуть.

Я смотрела на Аойф, на маленький череп в её руках, и внутри что‑то переломилось. Треснуло, как лёд под ногами, и под ним открылась бездна.

– Пора для чего? – прошептала я, хотя уже знала ответ. Чувствовала его всем нутром.

Аойф подняла на меня глаза – пустые, мёртвые, в которых давно выгорел последний огонёк надежды.

– Для жертвы.

Глава 18

Слово повисло в воздухе – тяжёлое, ледяное, словно выпущенное из могилы.

Жертва.

Я смотрела на Аойф, на её руки, сжимающие череп младенца, и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Мир сузился до этой комнаты, до костей на полу, до слова, которое эхом отдавалось в голове, разрастаясь, заполняя всё пространство.

– Что ты имеешь в виду? – голос прозвучал чуждо, далёко. – Какую жертву?

Аойф не ответила сразу. Просто сидела, качаясь взад‑вперёд, прижимая череп к груди, и губы шевелились беззвучно – молитва или проклятие, не разобрать.

Потом подняла глаза. В них была пустота, но не та безмятежная, что я видела у других женщин общины. Это была пустота выжженной земли, где ничего уже не вырастет.

– Лианан ши берут, – прошептала она, и каждое слово давалось с трудом, словно вырывала их из себя по кусочку. – Мы питаемся жизнью, эмоциями, энергией. Это наша природа. Но чтобы брать постоянно, нужно отдавать. Земле. Магии. Богине, которая дала нам силу.

Аойф посмотрела на кости.

– И лучшая жертва – чистая. Невинная. Неиспорченная грехом и болью.

Стылая дрожь пробежала по спине, забралась под кожу, просочилась в кости.

– Ты говоришь о детях.

– О мальчиках, – поправила она, и тон стал жёстче. – Только о мальчиках. Потому что девочки наследуют магию. Они ценны. Они продолжат род, станут новыми сёстрами, новыми дочерьми. А мальчики... – Она сглотнула, и горло дёрнулось. – Мальчики бесполезны. Они не получат силу. Не смогут питаться, как мы. Вырастут обычными мужчинами – слабыми, недостойными. Или станут угрозой, если узнают правду о нас.

Пальцы сжали череп сильнее, побелели на костяшках.

– Поэтому их приносят в жертву. Новорождённых. Пока душа чиста, пока кровь не испорчена. Сжигают на алтаре, и их жизнь питает магию общины. Делает нас сильнее. Защищает от врагов. Продлевает существование этого места.

Слова звучали ровно, механически, как повторение заученного урока. Оправдания Рианны. Её ложь, превращённая в истину через бесконечное повторение.

Меня затрясло. Не от холода – от ярости, что поднималась из глубины, горячая, слепая, всепоглощающая.

– Ты позволила, – выдавила я, и слова сорвались на крик. – Ты позволила им убить твоего ребёнка?!

Аойф вздрогнула, словно я её ударила.

– Я не позволила, – едва слышно, и глаза увлажнились снова. – Я согласилась. Это разные вещи.

Она подняла голову, посмотрела на меня, и в глазах была такая боль, такое самоотвращение, что я едва выдержала взгляд.

– Рианна пришла на третий день после родов. Села рядом со мной, гладила Финна по головке, улыбалась. Сказала, что он прекрасен. Что я должна гордиться – родить мальчика это честь. Потому что мальчики служат высшей цели.

Слова задрожали, сломались.

– Она объясняла так... убедительно. Так правильно. Что жертва – не убийство, а дар. Что его душа не умрёт, а станет частью магии, частью земли, будет жить в каждом цветке, в каждом дереве. Что боль будет короткой, но его вклад – вечным. Что я должна быть благодарна за возможность дать общине то, что ей нужно.

Аойф обняла себя за плечи, и тело съёжилось.

– И я поверила. Богиня, прости, я поверила. Потому что все вокруг говорили то же самое. Клэр, Хельга, Нори – все кивали, улыбались, твердили, что так правильно. Что они тоже прошли через это. Что боль пройдёт, а гордость останется.

Взгляд упал на череп в её руках.

– Я сама принесла его на алтарь. Сама положила в огонь. Рианна держала мою руку, пела, и все стояли в кругу, смотрели. А я... я позволила.

Тон стал тише, почти беззвучным.

– Он кричал, Мейв. Кричал так, что я думала, сойду с ума. Но Рианна сжала мою руку, прошептала: "Держись. Это быстро закончится. Ты делаешь великое дело". И я стояла. Смотрела, как горит мой сын. Слушала его крики, пока они не стихли.

Аойф зажмурилась, и всё тело затряслось.

– А когда всё закончилось, Рианна обняла меня. Сказала, что я молодец. Что гордится мной. Что теперь магия общины сильнее благодаря моей жертве.

Глаза открылись, и в них было безумие – не то буйное, что разрушает всё вокруг, а тихое, медленное, что точит изнутри, день за днём.

– Только на следующий день я поняла, что сделала. Проснулась, потянулась к колыбели, а её нет. Финна нет. Только пепел и тишина. И тогда... тогда что‑то сломалось. Навсегда.

Вопрос вырвался прежде, чем я успела подумать:

– А отец? Отец Финна? Он не пытался остановить? Не сопротивлялся?

Аойф посмотрела на меня, и на губах появилась улыбка – кривая, безумная, полная горечи.

А потом она засмеялась. Громко, истерично, так, что звук отдался эхом по дому, заставил меня вздрогнуть.

– Отец?! – выдохнула она между приступами смеха, и по щекам покатились капли. – Отец?! Какой, к чёрту, отец?!

Она согнулась пополам, обхватила живот, и смех стал ещё громче, надрывнее, переходя в рыдания.

– У наших детей нет отцов, Мейв! – выкрикнула она, срываясь. – Только сёстры! Только Верховная Жрица и наша Мать‑Богиня! Мужчины – это просто... семя! Инструменты для продолжения рода и еда!

Последнее слово она выплюнула с такой яростью, с таким отвращением, что я отшатнулась.

– Мы их жрём, пока они молоды и полны сил! – продолжила Аойф, и слова стали жёстче, злее. – Высасываем энергию, эмоции, саму жизнь – медленно, день за днём, пока не остаётся пустая оболочка! Они скот! Ресурс! Не больше!

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, но влага продолжала течь.

Мир качнулся.

– Нет, – прошептала я, мотая головой. – Нет, это... я видела мужчин. На поляне. Детей, семьи...

Аойф посмотрела на меня, и в глазах вспыхнула злость – яркая и жгучая.

– Неужели ты настолько глупая?! – выкрикнула она, и слова зазвенели от ярости. – Это спектакль! Всё, что ты видела – для тебя! Чтобы ты поверила, что здесь нормальная жизнь, семьи, счастье!

Она вскочила, зашагала по комнате, как загнанный зверь.

– Мужчины, что живут здесь – это куклы! Опустошённые оболочки, из которых уже выжали почти всё! Рианна держит их под полным контролем, заставляет улыбаться, работать, играть роль! А когда надоедают или слабеют настолько, что уже не годятся даже на корм – приносит в жертву и находит новых!

Она развернулась ко мне. Пальцы впились в моё запястье – ледяные, дрожащие.

– Беги, – прошептала она. – Сегодня. Сейчас. Не пей больше чай, не ешь их еду, не участвуй в ритуалах. Порви связь, пока она не стала нерушимой. И беги, не оглядываясь.

Я смотрела на неё, и внутри всё кричало, билось, требовало действия.

Бежать.

Вырваться отсюда.

Рован...

Имя вспыхнуло в сознании, яркое, как молния.

Я прижала руку к груди, где жила связь – далёкая, заблокированная, но всё ещё существующая.

Что если Рианна солгала?

Что если он не ушёл по своей воле? Что если она сделала что‑то... заблокировала связь, убедила меня, что он бросил, чтобы я осталась, чтобы привязалась к этому месту настолько, что уйти станет невозможно?

Мысль была безумной. Параноидальной.

Но после того, что я только что узнала, после костей новорождённого мальчика в сундуке, после слов о жертвах и магии, что связывает людей против воли...

Безумие стало единственным, что имело смысл.

– Рианна, – выдавила я, и слова задрожали. – Она... она может блокировать связь между фейри? Между теми, кто помечен?

Аойф нахмурилась, пытаясь понять, куда я веду.

– Не знаю, – призналась она. – Рианна... её магия сильнее, чем у всех нас вместе взятых. Она старше. Знает вещи, которые остальные забыли или никогда не знали. Если кто и может сделать такое, то она.

Надежда вспыхнула – слабая, хрупкая, как свеча на ветру, – но живая.

Может, он не ушёл.

Может, он где‑то рядом, ищет меня, не может найти, потому что связь молчит.

Или...

Мороз пробежал по позвоночнику.

Или с ним случилось что‑то худшее.

– Видела ли ты... – Слова сорвались, и я сглотнула, заставляя их складываться. – Видела ли ты его? Рована? Мужчина, фейри. Король Осеннего Двора.

Аойф покачала головой.

– Я никого не вижу уже больше года. Избегаю всех. Но... – Она замялась. – В ту ночь, когда был праздник, когда ты пришла... я слышала, как Рианна разговаривала с кем‑то. Поздно, когда все разошлись. Голоса доносились из её дома. Она кричала. Редко кричит, почти никогда. Но в ту ночь кричала.

– Что она говорила?

– Не разобрала слов. Только тон. Ярость. И что‑то ещё... триумф. Как будто она выиграла в чём‑то важном. Как будто получила то, чего давно хотела.

Пальцы Аойф сжали моё запястье крепче.

– Мейв, если твой фейри был, и он исчез... – Она замолчала, и в глазах был страх. – Рианна не любит, когда кто‑то забирает то, что она считает своим. А тебя... она считает своей. Своей дочерью, своей ученицей, своей... собственностью.

Слово упало, как приговор.

– Если он пытался увести тебя, она не позволила бы. Не просто так. Мужчина, пытающийся украсть её наследницу? Она скорее убьёт его. Или хуже.

Ужас накатил волной, и я вскочила на ноги – резко, слишком резко, голова закружилась, пришлось схватиться за стену.

– Где она могла его... – Не могла договорить. – Если он здесь, где она могла его держать?

Аойф медленно поднялась, качнулась, едва устояла на ногах.

– Под землёй, – выдохнула она. – Старое святилище. Там, где проводят большие ритуалы. Где... где сжигают жертвы. Где приносят кровь Богине.

Она подошла к окну, посмотрела в лес, и плечи напряглись.

– Туда ведёт тропа от центральной поляны. Через старую рощу, мимо каменного круга. Дальше спуск в пещеры. Но Мейв... – Она обернулась, и лицо было мертвенно‑бледным. – Туда нельзя. Это святое место. Если тебя поймают там...

– Что? – Тон вышел жёстче, чем я хотела. – Что они сделают? Принесут в жертву Богине, как мальчиков?

Аойф вздрогнула, как от удара.

– Хуже, – произнесла она еле слышно. – Богиня принимает только мужскую кровь. Женщин... женщин наказывают иначе. Ломают. Стирают разум.

Она взяла меня за плечи, заставила посмотреть в глаза.

– Если идёшь туда, будь осторожна. Не доверяй никому из общины. Они все под её влиянием. Все примут её ложь, предадут тебя, даже не осознавая, что предают.

Я кивнула, и внутри решимость окрепла, стала сталью.

Рован может быть там.

Живой. Раненый. Связанный.

Ждущий.

Я не могла просто уйти, не проверив.

Даже если это ловушка. Даже если Рианна ждёт, зная, что я приду.

Потому что если я ошибаюсь, если он действительно ушёл по своей воле, я узнаю правду и смогу отпустить.

Но если я права...

Если Рианна держит его там, использует магию, чтобы разделить нас, чтобы сломать меня, сделать послушной...

Тогда война.

– Спасибо, – сказала я Аойф твёрдо. – За правду. За то, что не побоялась показать.

Аойф печально улыбнулась.

– Поздно бояться, – выдохнула она. – Всё, что я любила, уже сгорело. Мне больше нечего терять.

Она вернулась к сундуку, осторожно собрала кости, завернула в ткань, положила обратно.

– Иди, – произнесла она, не оборачиваясь. – И если найдёшь способ вырваться... если вырвешься... не оглядывайся. Не пытайся спасти нас. Мы уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.

Я хотела возразить, сказать, что вернусь, что найду способ освободить всех, разорвать проклятие, наказать Рианну.

Но слова застряли в горле. Потому что не знала, смогу ли выполнить обещание. Не знала, выберусь ли сама. Поэтому просто кивнула, развернулась, но когда почти дошла до двери, замерла:

– Дейдре, – выдохнула я напряжённо. – Моя тётя. Она... она тоже знает? Про жертвы? Про мальчиков? Про всё это?

Аойф медленно подняла голову, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на жалость.

– Дейдре... – Она замолчала, подбирая слова. – Она не такая, как остальные. Не всегда была такой.

– Что ты имеешь в виду?

Аойф тяжело вздохнула.

– Она младшая сестра Рианны. Когда‑то была почти такой же сильной. Почти. Но не согласилась с... методами. С традициями. Особенно после того, как родилась ты.

Сердце пропустило удар.

– Я?

– Ты была первой дочерью Рианны за много лет. Особенной, сильной. Рианна хотела вырастить тебя по своему образу и подобию, сделать своей преемницей, ещё более могущественной, чем она сама. Но Дейдре... она видела, во что это превратит тебя. Видела, какой монстр спит в Рианне, и не хотела, чтобы ты стала такой же.

Аойф обняла себя за плечи.

– Поэтому она сбежала. Воспользовалась моментом, когда Рианна была слаба после большого ритуала. В человеческий мир. Подальше от магии, от общины, от Рианны.

Слова падали, как камни, выстраиваясь в картину, которую я не хотела видеть.

Дейдре спасла меня.

Пожертвовала своей силой, своим домом, своей жизнью... чтобы уберечь меня от матери.

– Но человеческий мир... – продолжила Аойф тише, – он ослабляет нас. Когда мы не питаемся регулярно, не поддерживаем связь с общиной, с землёй, насыщенной магией, мы увядаем, стареем. Дейдре прожила там десятилетия, пряча тебя, защищая, отказываясь от своей природы, чтобы не привлекать внимание Рианны. Она ослабела. Очень сильно.

Тон стал жёстче.

– И когда Рианна нашла вас, она послала дрейка в предупреждение – показать, что может убить в любой момент, но пока оставит жить, чтобы через неё влиять на тебя.

Глаза увлажнились, горло сжалось так, что дышать стало больно.

Дейдре спасла меня.

– Можно ли... – Слова сорвались, и я сглотнула, заставляя их складываться. – Можно ли вернуть её? Разорвать то, что Рианна сделала?

Аойф долго молчала, и когда ответила, в голосе была безнадёжность:

– Не знаю. Может быть, если убить Рианну, разрушить источник магии, что держит паутину... может, тогда чары спадут. Или может, мы все просто умрём, когда связь оборвётся. Я не знаю, Мейв. Никто не знает.

Она подошла ближе, и руки легли на мои плечи – стылые, костлявые, но крепкие.

– Но если хочешь попытаться спасти её, спасти себя, спасти своего фейри... единственный способ – остановить Рианну. Навсегда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.

Убить Рианну. Собственную мать. Чудовище, что родило меня, вырастило в утробе, дало жизнь. Но также чудовище, что убивает младенцев, ломает разумы, порабощает души.

Могу ли я сделать это?

Не знаю.

Но если это единственный способ...

Я кивнула – медленно, неуверенно, – и отстранилась.

– Спасибо, – прошептала я. – За всё.

Аойф грустно улыбнулась.

– Иди. И будь осторожна. Рианна опасна, когда злится. Но ещё опаснее, когда спокойна.

Я развернулась и вышла, на этот раз не оглядываясь.

***

Я вернулась на поляну другой дорогой – длинной, окружной, через густые заросли, где ветки цеплялись за одежду, царапали кожу, оставляли тонкие кровавые полоски на руках.

Не хотела, чтобы кто‑то видел, откуда я пришла. Не хотела, чтобы спрашивали, где была.

Поляна была почти пуста – вечерело, женщины готовили ужин, мужчины собирались у костра, дети играли в последних лучах заходящего солнца.

Всё как обычно. Мирно и безмятежно. Но теперь я видела по‑другому. Видела, как Хельга улыбается, наливая чай из большого котла. Видела, как Нори поёт, раскачиваясь в такт мелодии, и глаза пустые, стеклянные. Видела, как Дейдре сидит у своего дома, плетёт венок из цветов, и лицо блаженное и безмятежное.

Куклы.

Все они – куклы, которыми управляет кукловод, держащий невидимые нити.

И этот кукловод – Рианна.

Я увидела её у центрального дома – высокая, статная, в тёмном платье, волосы распущены, струятся по плечам, как чёрная вода.

Она разговаривала с двумя женщинами, что‑то объясняла, жестикулировала, и те кивали, улыбались, соглашались.

Как будто она говорила о погоде, о цветах, о чём‑то безобидном.

Может, и говорила.

А может, планировала следующую жертву. Следующего новорождённого мальчика, чья кровь напитает землю.

Рианна подняла голову, и наши взгляды встретились.

На мгновение – короткое, но достаточное, чтобы мороз пробежал по спине, – и я увидела то, что отрицала на протяжении последних дней. Хищность.

Стылую, расчётливую, терпеливую.

Как смотрит паук на муху, запутавшуюся в паутине.

Она знает, что я начала подозревать. Знает, что начинаю видеть. Возможно, даже знает, что я была у Аойф.

Но не спешит.

Потому что уверена, что я никуда не уйду. Что паутина уже достаточно крепка, чтобы держать.

Я отвела взгляд первой – намеренно, изображая смущение и покорность, – и пошла к своему дому, стараясь не бежать, не привлекать внимание.

Внутри сердце колотилось бешено, кровь стучала в висках, мысли метались, как птицы в клетке.

Сегодня ночью.

Подожду, пока все уснут, и пойду в святилище.

Найду Рована.

Или узнаю правду.

Так или иначе, сегодня решится всё.

***

Дом встретил меня тишиной. Настороженной, будто стены слушали, запоминали каждый вздох, каждое движение.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол, обхватив колени руками.

Слова Аойф эхом отдавались в голове.

Если твой фейри пытался увести тебя, она не позволила бы.

Если.

Одно слово, на котором держалась вся моя надежда. Хрупкая, отчаянная, возможно – безумная.

Может, Аойф просто догадывается. Может, её безумие заставляет видеть заговоры там, где их нет. Может, Рианна говорила правду, и он действительно ушёл – освободился от метки, увидел, что без магии ничего не осталось, и вернулся в Подгорье, не оглянувшись.

И тогда я рискую жизнью ради призрака.

Но связь в груди всё ещё билась – слабо, далеко, но не мертво. И метка на запястье не исчезла совсем. Потускнела, выцвела, но держалась упрямо, точно что‑то не давало ей погаснуть окончательно.

Или я обманываю себя. Цепляюсь за соломинку, потому что принять, что он бросил меня, невыносимо.

Не знаю.

Но если есть хотя бы шанс...

Я поднялась, огляделась по комнате.

На полке у окна лежал фонарик, что Нори принесла на второй день. "Чтобы ночью не спотыкалась", сказала она тогда с той пустой улыбкой. Я взяла его, провела пальцем по кнопке. Щелчок – и луч пронзил темноту, высветил пыльный воздух, заставил прищуриться от яркости. Работает. Выключила, сунула в карман платья – глубокий, просторный, фонарик лёг на дно тяжёлым грузом.

На столе лежал нож – кухонный, с деревянной рукоятью, потемневшей от времени и использования. Я взяла его, провела пальцем вдоль лезвия, проверяя. Острое. Стылый металл обжёг кожу даже через лёгкое прикосновение. Нашла старую тряпку на краю стола, обмотала лезвие в несколько слоёв и засунула нож за пояс. Неудобно – рукоять впивалась в бок, металл ощущался даже через ткань, чужеродный, – но держался крепко, не выпадет.

Заплела волосы в тугую косу, дёргая пряди так сильно, что кожа головы заболела.

Серое платье, что я носила последние дни, было достаточно тёмным, неприметным. Менять не стала.

Села на край кровати и стала ждать.

Минуты ползли, как раненые улитки, оставляя за собой липкий след тревоги.

За окном темнело – медленно, мучительно. Последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в багровое, потом в густое фиолетовое, потом в чернильное. Звёзды загорались одна за другой – студёные, далёкие, равнодушные свидетели.

Голоса на поляне стихали. Женщины расходились по домам, смех детей затихал, мужчины тушили костёр. Огни в окнах угасали – сначала в дальних домах, потом всё ближе, ближе.

Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях, и каждый мускул был напряжён, готов к движению. Сердце билось ровно, но громко – так громко, что казалось, звук эхом разносится по дому, выдаёт мои намерения каждому, кто умеет слушать.

Что если его там нет?

Что если Аойф ошиблась?

Что если иду в ловушку, которую Рианна приготовила, зная, что я не устою, не смогу не проверить?

Но отступать было поздно.

Дверь распахнулась – резко, без стука, без предупреждения, – и я вскочила, сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски.

На пороге стояла Хельга.

Рыжие волосы растрёпаны, выбились из косы, щёки раскраснелись, дыхание сбито, будто она бежала через весь лес. В глазах сияние – радостное, почти лихорадочное.