Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 188 страниц)

И там, где души проплывали, проявлялся мост.

На мгновение – едва заметный, призрачный, он вспыхивал серебром, застывал на секунду, потом таял. Но когда следующая душа проносилась по тому же пути, он проявлялся снова – чуть ярче, чуть плотнее.

Снова и снова души проплывали над рекой, и с каждым их движением мост становился реальнее – сначала контур, потом очертания камней, потом твёрдая поверхность, мерцающая серебром.

Словно они ткали его из самой сути царства мёртвых, из памяти о том, что когда‑то здесь был путь.

Последняя душа пронеслась к противоположному берегу, и мост засветился целиком – шаткий, полупрозрачный, но твёрдый.

Достаточно твёрдый, чтобы выдержать живую.

Я глубоко вдохнула, сжала улавливатель крепче шагнула на первый камень и мир взорвался светом: тёплым, живым, он разлился вокруг ослепительной волной, и я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от яркости.

Камень под ногами исчез. Вместо него – что‑то мягкое, тёплое. Дерево?

Когда открыла глаза, моста не было. А я стояла в доме.

***

Стены из светлого дерева, окна распахнуты настежь, солнечный свет льётся внутрь золотыми потоками, играет на полу и мебели. Запах хлеба – свежего, только что из печи – смешивается с ароматом трав: мяты, лаванды, ромашки, которые сушатся в связках под потолком.

Я замерла, и дыхание перехватило.

Нет. Этого не может быть...

– Верена! – голос из глубины дома, такой знакомый, такой любимый, он ударил по сердцу сильнее любого оружия. – Верена, где ты ходишь, непоседа? Иди сюда, руки вымой!

Мама? Живая?

Из кухни вышла женщина – тёмные волосы, собранные в косу, несколько прядей выбились, падали на лицо. Голубые глаза, тёплые, полные той самой нежности, которую я помнила из детства. Простое платье, передник испачкан мукой, в руках полотенце.

Она улыбалась и шла прямо ко мне.

Я хотела что‑то сказать, спросить, как она здесь, почему, но слова застряли в горле, и вместо них вырвался только всхлип.

Мать подошла ближе, нахмурилась, присела на корточки передо мной, и взяла меня за плечи.

– Господи, Верена, что случилось? – Она заглянула мне в глаза. – Ты напугана. Тебя кто‑то обидел? Мальчишки из соседнего дома опять дразнились?

Я растерянно моргнула, и только сейчас поняла – она смотрит на меня сверху вниз.

Я посмотрела на свои руки.

Маленькие, детские. Пальцы тонкие, короткие, ладони крошечные. На руке – никакой метки, никаких шрамов, никаких следов десяти тысяч лет боли.

Чистая кожа ребёнка.

Сердце ухнуло вниз.

Нет.

Я резко отшатнулась от матери, и взгляд метнулся по комнате отчаянно, ища хоть что‑то знакомое, хоть что‑то, что объяснит происходящее.

На стене висело зеркало – старое, в деревянной раме, потрескавшееся по краям.

Я подбежала к нему, встала на цыпочки и замерла.

На меня смотрела девочка.

Семь лет. Может, восемь. Белые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Широко распахнутые голубые глаза, полные вопросов. Круглое лицо, щёки розовые, губы дрожат. Простое платьице, испачканное землёй, босые ноги.

Ребёнок.

Я, но не я.

Я подняла руку к зеркалу, коснулась стекла дрожащими пальцами, и отражение повторило движение – та же маленькая рука, те же короткие пальцы.

– Что... – голос вышел высоким, детским, он не принадлежал мне, но исходил из моего горла. – Что происходит...

– Верена, милая, – мать подошла сзади, положила руки на мои плечи, и я видела её отражение в зеркале – она стояла над малышкой, глядела с беспокойством. – Ты так странно себя ведёшь сегодня. У тебя жар? Дай‑ка проверю.

Она приложила ладонь к моему лбу, и прикосновение было тёплым, живым, осязаемым.

Я попыталась отстраниться, но она уже схватила меня за руку – крепко, но нежно, как хватают расшалившихся детей, – и потащила к столу.

– Садись, – скомандовала она мягко, усаживая меня на стул. – Сейчас умою тебя, и поешь. Небось голодна как стая волков.

Она взяла полотенце, смочила конец в миске с водой, и прежде чем я успела что‑то сказать, принялась вытирать мне лицо – методично, тщательно, как делают матери с маленькими детьми, которые не умеют за собой следить.

– Ну и грязнуля, – причитала она, вытирая щёки, нос, подбородок. – Где ты так измазалась? Опять в саду копалась? Сколько раз говорить – травы собирать нужно аккуратно, а не рыться в земле как поросёнок.

Я сидела неподвижно, и мир плыл перед глазами.

Это не может быть правдой.

Мать закончила умывать меня, отбросила полотенце, взяла за подбородок и повернула голову к себе, внимательно осматривая.

– Вот так лучше, – кивнула она удовлетворённо. – Теперь ешь. Я испекла твой любимый пирог.

Она поставила передо мной тарелку – на ней лежал кусок пирога, золотистый, ещё тёплый, от которго шёл сладкий аромат корицы и печёных яблок.

Точно, мой любимый. Но я об этом давно забыла.

Я смотрела на пирог, и глаза увлажнились.

Мама облокотилась на стол, подперла подбородок рукой и улыбнулась той самой улыбкой – нежной, любящей, безусловной от которой сердце стало разваливаться на части.

– Ешь, доченька, – повторила она. – Не грусти. Что бы ни случилось, мама всё исправит.

Я взяла вилку – пальцы едва удерживали её, – отрезала кусок пирога, поднесла ко рту.

Вкус тут же взорвался на языке непрошенной памятью: сладкий, тёплый, такой знакомым. Именно таким, каким я помнила из детства. Тем самым вкусом, что ни разу не смогли повторить великие повара Подгорья. Сколько бы я ни просила.

Я жевала медленно, и слёзы падали в тарелку, смешивались с крошками.

Мать встала, обошла стол, обняла меня сзади – крепко, тепло, её подбородок лёг на мою макушку.

– Тише, милая, – шептала она, покачивая из стороны в сторону. – Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.

Что‑то внутри меня сломалось окончательно.

Я развернулась резко, обхватила её руками – маленькими, детскими, но с отчаянной силой, – вцепилась в её платье, уткнулась лицом в живот и зарыдала в голос.

– Прости! – слова вырывались бессвязно, захлёбываясь рыданиями. – Прости, мама, прости! Я не знала! Я была глупой, я была ребёнком, я не понимала!

Мать прижала меня крепче, гладила по голове, по спине, и голос её был таким мягким, успокаивающим.

– Тише, милая, тише. О чём ты? Что случилось?

Я не могла остановиться, слова лились потоком, и каждое разрывало горло изнутри.

– Это из‑за меня! Из‑за меня тебя нашли! – голос срывался на вопль, я сжимала её платье так сильно, что ткань трещала в руках. – Я не знала, кто такой Маркус! Когда он появился на той дороге и спросил, знаю ли я тебя, я сказала, что да! Я провела его в наш дом!

Мать замерла на секунду, но руки продолжали гладить меня успокаивающе.

– Верена...

– Ты всегда учила меня! – я рыдала сильнее, слова выходили невнятно. – Ты говорила: не доверяй незнакомцам! Прячься, как только увидишь мужчин с оружием! Но он... он показался мне добрым! Он улыбался! Он сказал, что хочет подарить тебе подарок за то, что ты когда‑то вылечила его от страшного недуга!

Я уткнулась лицом в её живот ещё сильнее, и рыдания сотрясали всё тело.

– Я думала... я думала, он друг... я привела его к нам... а потом пришли другие... с факелами... с верёвками... они схватили тебя, а я не могла ничего сделать! Я была слишком маленькой! Я звала, но они не слушали! Они сказали, что ты ведьма, что ты монстр...

Голос оборвался, перешёл во всхлипы, и я просто плакала, держась за неё изо всех сил, боясь, что если отпущу – она исчезнет.

– Прости, – шептала я снова и снова. – Прости, мама, прости...

Мать опустилась передо мной на колени, и взяла моё лицо в ладони. Голубые глаза смотрели с нежностью.

– Глупая моя девочка, – прошептала она, вытирая влагу с моих щёк большими пальцами. – О чём ты говоришь? Не было никакого Маркуса. Никого. Посмотри на меня – я живая, я здесь, всё хорошо.

Она улыбнулась, и улыбка была такой искренней, такой любящей.

– Это просто твои фантазии, милая. Опять приснился страшный сон? – Она поцеловала меня в лоб. – Не бойся, никто и никогда нас не разлучит. Я всегда буду с тобой, обещаю.

Я смотрела на неё сквозь пелену влаги, и всё внутри кричало – верь ей, верь, останься.

– Обещаешь? – голос вырвался жалко, по‑детски.

– Обещаю, – кивнула она уверенно, снова обняла меня, прижала к себе. – А теперь давай завтракать. А потом пойдём вместе в лес, собирать травы и ягоды. Я уже приготовила корзины. Будем вдвоём, как всегда. Хочешь?

Я кивнула, уткнувшись лицом в её плечо, и цеплялась за неё, как тонущий за обломок корабля.

Хочу! Боже, как я хочу! Но…

Я медленно подняла взгляд на мать, и сердце перестало биться.

– Ты не настоящая, – прошептала я, и по щекам снова потекли слёзы. – Правда?

Мать замерла, улыбка не дрогнула, но в глазах что‑то изменилось – стало пустым, механическим.

– Разве это важно? – спросила она мягко. – Разве ты не хочешь быть здесь? Со мной? Навсегда?

Я покачала головой, отступила на шаг.

– Хочу, – призналась я, и голос надломился. – Но если останусь... он останется там. В клетке, навечно.

Я направилась к двери, но женщина бросилась вперёд и схватила меня за руку – крепко, отчаянно.

– Верена, пожалуйста! Не уходи! Не оставляй меня снова одну! Я так долго тебя ждала!

Я обернулась, посмотрела на неё в последний раз, и что‑то внутри меня сломалось окончательно – но не болью, а с облегчением.

– Прости, мама, – прошептала я, и слёзы полились снова. – Я тебя люблю. Всегда любила.

Я мягко выдернула руку, как отпускают то, что больше не нужно держать.

– Я простила себя, – сказала я тихо, и голос окреп. – Давно простила. Я была ребёнком. Не знала, не понимала.

Шагнула к порогу.

– И сейчас я отпускаю эту вину навсегда.

Переступила порог.

Мать закричала – долго, отчаянно, и её вопль разрывал душу на части.

Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё – дом, мать, тепло, любовь.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту одна. В сером тумане, над чёрной рекой.

Тело снова было моим – взрослым, высоким, сильным. Руки – с метками, шрамами, следами десяти тысяч лет.

Но на щеках всё ещё оставалась влага.

***

Я яростно смахнула капли со щёк тыльной стороной ладони, и посмотрела вперёд.

Мост тянулся дальше. Метка на запястье пульсировала, указывала путь.

Ловушка, пронеслась мысль холодно, ясно. Это была ловушка. Мост – или Страж, что его охраняет – показал мне то, за что я цепляюсь. То, что может меня сломать.

Я сжала кулаки.

Но, сколько бы вины ни грызло изнутри, это в далёком прошлом, и оно точно не заставит меня потеряться.

Я глубоко вдохнула и сделала шаг. Потом ещё один. Камни под ногами были твёрдыми, холодными, реальными. Я шла дальше, и с каждым шагом храм на том берегу становился ближе, очертания его проступали сквозь туман чётче.

Середина моста. Почти там. Я прибавила шагу, сжимая улавливатель крепче. Метка жгла запястье, тянула вперёд. Морикай так близко. Ещё немного, и...

Реальность вновь дрогнула, задрожала, как жаркий воздух над раскалённым камнем. Туман сгустился и закрутился спиралью.

Когда я моргнула, моста снова не было. Я стояла перед домом. Не моим. Не тем, где выросла с матерью.

Другим.

Двухэтажный, из тёмного дерева, с покатой крышей и узкими окнами, ставни выкрашены в зелёный. Сад вокруг – запущенный, но живой, высокие травы, дикие цветы, они росли где хотели, без порядка, но с какой‑то своей, буйной красотой.

И этот дом я знала. Сердце ухнуло вниз. Нет, только не это.

Дверь распахнулась, и из неё вышла она.

Тамсин.

Высокая, стройная, светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей падали на лицо. В ушах медные серьги. Янтарные глаза, яркие, полные жизни. Простое платье, тёмно‑синие, на плечах накинут платок.

В руках у неё была корзина, набитая вещами – одежда, свёртки, что‑то ещё, я не могла разглядеть.

Она увидела меня, и лицо осветилось широкой, радостной улыбкой.

– Верена! – крикнула она, поставила корзину на крыльцо и побежала ко мне. – Наконец‑то! Я уже думала, ты передумала!

Она крепко, тепло меня обняла и я почувствовала запах её волос: мёд и полевые цветы, такой знакомый, что на секунду забыла что это иллюзия.

– Тамсин, – голос вырвался хрипло, и я прижала её к себе в ответ, ещё крепче, отчаяннее, боясь, что она исчезнет, если отпущу.

Она отстранилась, взяла меня за плечи, посмотрела в глаза с беспокойством.

– Ты плакала? – нахмурилась она. – Что случилось? Опять кошмары? Или...

Она осеклась, взгляд метнулся через плечо, будто проверяя, нет ли кого‑то за моей спиной.

– Они не следили за тобой? Инквизиция? Ты уверена, что никто не знает?

В глазах помутнело, и только сейчас поняла – я снова другая.

Посмотрела на свои руки. Взрослые, кожа чистая, без шрамов, без меток. Пальцы тонкие, ногти короткие, под ними – следы земли, будто я недавно копалась в саду.

На мне было простое платье – серое, потрёпанное, заплатка на локте.

Я подняла руку к лицу, коснулась щеки. Гладкая, тёплая. Живая.

Сколько мне здесь? Семнадцать?

– Верена? – Тамсин тряхнула меня за плечо. – Ты меня слышишь?

Я кивнула быстро, заставила себя сфокусироваться.

– Да, да, слышу. Прости, я... просто устала.

Тамсин усмехнулась, притянула меня за плечи и повела к дому.

– Устала? Ещё бы! Ты всю неделю собирала травы на продажу, почти не спала. Но это того стоило, правда? – Она повернулась ко мне, и в янтарных глазах плескалось возбуждение. – Мы собрали достаточно денег! Больше, чем планировали! Достаточно, чтобы уехать!

Сердце ударило сильнее.

– Уехать? – повторила я тихо.

– Да! – Тамсин рассмеялась, подтолкнула меня к крыльцу, где стояли корзины, набитые вещами. – Я всё приготовила! Посмотри!

Она начала выкладывать вещи из корзин – одежду, свёртки с едой, фляги с водой, карты, свёрнутые в трубочки, мешочки с монетами.

– Хватит на дорогу и ещё останется, – говорила она быстро, взволнованно. – Мы уедем далеко, Верена. За море. Туда, где инквизиция не достанет. Где тебе не нужно будет прятать свои навыки.

Она повернулась ко мне, взяла за руки, и в глазах светилась надежда, яркая, живая.

– Ты станешь лекарем, как мечтала! Откроешь свою мастерскую, будешь лечить людей, не боясь, что тебя назовут ведьмой. А я... – Она усмехнулась. – Я буду тебе помогать.

Голос стал тише и мягче.

– Твои навыки будут уважаемы там, Верена. Ты сможешь быть собой. Мы обе сможем.

Она сжала мои руки и достала кинжал. Лезвие блеснуло на солнце.

– Давай снова, как в детстве, – Тамсин провела лезвием по ладони, и кровь выступила яркой полоской. Она протянула руку. – Кровные сёстры навсегда, останься.

Я глядела на её ладонь, и что‑то внутри меня дрогнуло.

Мы делали это когда‑то. Много лет назад. Клялись быть вместе всегда.

И это было прекрасное время.

Воспоминания нахлынули волной – тёплые, светлые, они окутали меня коконом. Тамсин и я, девчонками, сидим у ручья за деревней, режем ладони её старым ножом, что она стащила у отца. Смешиваем кровь, смеёмся сквозь боль, клянёмся никогда не расставаться.

Тамсин учит меня плести венки из полевых цветов. Я учу её распознавать целебные травы.

Мы прячемся от инквизиции в подвале её дома, дрожим в темноте, держась за руки, шепчем друг другу: «Всё будет хорошо. Мы вместе.»

Тамсин приносит мне еду, когда я больна. Я залечиваю её раны, когда отец бьёт её за дружбу со мной.

Кровные сёстры, навсегда.

Я любила её. Как единственного человека, кто не боялся меня, кто видел не странную девочку с проклятой фамилией, а просто Верену.

Губы сами изогнулись в улыбку – непроизвольную, печальную, но настоящую.

– Да, – прошептала я, глядя на её протянутую руку. – Я помню.

Но улыбка сползла с моего лица, и я спрятала руку за спину.

– Нет.

– Нет?

Тамсин замерла, нахмурилась.

– Пошли, всё готово. Повозка ждёт за лесом. Если выдвинемся сейчас, к вечеру будем уже далеко отсюда. Они не найдут нас. Никогда, – продолжила она, словно ничего не произошло, будто не заметив моего отказа.

Она снова протянула руку.

Я уставилась на неё, и что‑то внутри меня одновременно ломалось и срасталось.

Это то, чего я хотела когда‑то давно. Жизнь, где мы обе свободны. Где я лекарь, а не чудовище. Где Тамсин моя помощница. Где мы вместе, в безопасности.

Жизнь, которой никогда не было.

– Верена? – Тамсин наклонила голову, посмотрела с беспокойством. – Ты не согласна, правда? Мы же планировали это месяцами. Ты передумала?

– Ты предала меня, – вырвалось тихо, но отчётливо, и каждое слово резало горло изнутри.

Тамсин отпустила руку, отступила на шаг.

– Что? – непонимание исказило лицо. – Какие глупости ты говоришь? Я никогда... Верена, мы же как сёстры!

Её глаза увлажнились: горячие капли обожгли щёки, размыли мир вокруг.

– Позже, – продолжила я, и голос дрожал, срывался на каждом слове. – Много позже. Когда я стала Королевой Шипов. Я приходила за тобой, Тамсин.

Я отступила на шаг, и руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Думала забрать тебя в мой Двор. Дать кров и убежище, как мы мечтали. Как обещали друг другу – если одна из нас выживет, спасёт другую.

Тон стал жёстче, холоднее.

– Но убежище тебе было не нужно.

Тамсин открыла рот, чтобы возразить, но я не дала ей, слова лились потоком, и остановить их было невозможно.

– Я видела, – выдохнула я, и по щекам потекли слёзы. – Стояла у окна нашего дома ночью, в тени, и видела всё. Как ты смеялась с тем стражником. Как стол ломился от яств – мясо, вино, сладости, всё, что мы не могли себе позволить, когда голодали вместе. Как новые платья были разбросаны по комнате, шёлковые, дорогие, будто ты только что примеряла их перед зеркалом и выбирала, какое надеть завтра.

Я сделала ещё шаг назад, и голос надломился.

– Видела, как ты целовала его, как обнимала. Как шептала ему на ухо, смеясь, что лучшее решение в твоей жизни было рассказать им обо мне.

Тамсин побледнела, резко, отрицательно закачала головой.

– Нет, я... это не...

– Ты говорила ему, – продолжила я, не останавливаясь, и каждое слово было как удар, – что ненавидела меня. Боялась меня. Что я была странной, жуткой, что мои руки всегда пахли травами и кровью, что ты подозревала, будто я не совсем человек. Что ты просто хотела жить спокойно, без страха, а я... я тянула тебя на дно.

Я провела рукой по лицу, но влага всё текла и текла, не останавливаясь.

– И за информацию о моём местонахождении, о том, где я прячусь, тебе дали всё это. Деньги, защиту, новую жизнь. Ты продала меня, Тамсин. Продала за тёплый дом и сытый стол.

Голос сорвался на вопль.

– А я пришла спасти тебя! Думала, ты страдаешь! Думала, ты ждёшь меня!

Тамсин стояла неподвижно, и на лице читалось потрясение, ужас, отрицание.

– Верена, это... это неправда! Я бы никогда... мы же...

Я покачала головой, и влага медленно высыхала на щеках, уступая место пустоте.

– В тот день я окончательно разочаровалась в людях, Тамсин, – сказала я тихо, и тон стал ровным и холодным. – В их искренность. В их словах о дружбе и верности. Дружба для меня стала просто красивым звоном – пустым, ничего не значащим. С тех пор я не верю в неё. Никого не подпускаю к себе близко. Не позволяю доверять.

Тамсин двинулась ко мне, протянула руки, и в глазах блеснула влага.

– Верена, пожалуйста, это не... я не хотела... я...

Я подняла руку, останавливая её.

– Но, – почти нежно, – я прощаю тебя. Давно простила. Десять тысяч лет смывают всё, Тамсин. Даже предательство. Даже боль.

Я посмотрела на неё в последний раз, и на губах появилась слабая, грустная улыбка.

– Ты просто хотела жить. Это всё, чего хотят люди. Выжить, быть в безопасности. Я не виню тебя за это. Не теперь. Не после стольких лет.

Развернулась к калитке.

Тамсин бросилась вперёд, схватила меня за руку – отчаянно, не отпуская.

– Верена, нет! Не уходи! Это не так! Я не предавала! Мы можем уехать! Всё будет хорошо! Не уходи!

Я остановилась, не оборачиваясь, и прошептала тихо:

– Прощай, Тамсин. Упокойся с миром, я тебя прощаю.

Переступила за калитку.

Мир вспыхнул ослепительным белым светом, что поглотил её вопль, сад, всё вокруг.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту. В сером тумане, над чёрной рекой.

На этот раз я не упала на колени. Просто стояла, устремила взгляд вперёд, и пустота внутри была такой абсолютной, что влаги больше не было.

Я простила, но шрам остался навсегда. Я выпрямила спину, смахнула последние следы с лица и побежала.

Хватит. Хватит иллюзий. Хватит боли.

Ноги стучали по камням, жезл бился о грудь, ладан раскачивался на цепи, позвякивал. Метка на запястье жгла – яростно, отчаянно, она тянула меня вперёд, словно сам Морикай кричал: Быстрее. Беги быстрее.

Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Кейлан не продержится вечно. Врата закроются, и я застряну здесь навсегда.

Храм впереди – ближе, ближе, массивный силуэт проступал сквозь туман.

Почти. Ещё немного. Конец моста.

Я видела край – там, где мост заканчивался, где начиналась твёрдая земля.

Один, два, три!

Нога коснулась последнего камня, и я споткнулась.

Неожиданно, резко – словно камень дёрнулся под ногой, ушёл в сторону. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но мир уже проваливался.

Свет вновь взорвался вокруг – золотой, тёплый, он поглотил всё за мгновение. И когда я открыла глаза, мост исчез, а я оказалась в доме.

***

Маленький, уютный, деревянные стены из светлого дерева, потолок с толстыми балками, из которых свисали связки сушёных трав. Их запах смешивался с ароматом чего‑то вкусного, варившегося в котле над очагом – тушёное мясо с овощами и травами.

Окно было распахнуто настежь, лёгкий ветерок шевелил занавески, и сквозь проём лился мягкий, золотистый свет, он играл на деревянном полу, ложился на мебель тёплыми квадратами. За окном виднелись горы – высокие, величественные, их вершины терялись в облаках, а склоны поросли густым лесом, шумевшим на ветру.

Тишина, спокойствие, мир.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Пальцы держали тонкую, серебряную иглу и я поняла, что вышиваю.

Передо мной на коленях лежала ткань, натянутая на деревянные пяльцы, и на ней был почти законченный узор – цветы, переплетённые изящными лозами, изумрудные и серебряные нити сплетались в сложный, красивый рисунок, который я не помнила, как начала, но который казался знакомым.

Я сидела в кресле у окна, мягком, удобном, с потёртыми подлокотниками. На мне было простое платье – серое, из мягкой ткани, без украшений, но чистое, уютное. Волосы распущены, падали на плечи волнами.

Зелёные. Всё ещё зелёные.

Цвет бури из Крылатых Пиков.

Я растерянно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что происходит. Дверь распахнулась с лёгким скрипом петель, и в дом вошёл юноша.

Шестнадцать лет, может, семнадцать. Высокий на голову выше меня, стройный, с широкими плечами, но всё ещё с той угловатостью подростка, который ещё не до конца вырос в своё тело, не набрал мышечной массы взрослого мужчины. За спиной – крылья. Огромные, чёрные, как сама ночь, перья блестели на солнечном свету, отливали синим и фиолетовым, крылья фейри.

Крылья, как у Морикая.

Его волосы были белые, как первый снег, как мои когда‑то, они падали на лоб беспорядочными прядями, немного растрёпанные от ветра и леса. Глаза – голубые, яркие, как летнее небо в полдень, они глядели на меня с теплом, с радостью, с той безусловной любовью, которая бывает только у детей к родителям.

В руках у юноши была добыча: два крупных кролика, подвешенных за лапы, и связка серебристой и ещё свежей рыбы.

– Матушка! – звонко, весело. – Сегодня был славный улов! Посмотри, какие кролики попались! И рыбу поймал в ручье за восточным склоном – она там прямо кишит, представляешь? Думаю, завтра снова схожу.

Он закрыл дверь ногой, прошёл к столу лёгкой, уверенной походкой, положил добычу на деревянную поверхность, и крылья за спиной шевельнулись, чуть расправились, словно от гордости за свой улов.

Развернулся ко мне, и улыбка стала ещё шире, глаза сияли.

– Хватит на неделю, если засолим и закоптим. Что скажешь, мам?

Мам.

Слово ударило в грудь с силой молота.

Я не могла дышать, пошевелиться.

Просто сидела в кресле, и игла выпала из пальцев, упала на пол с тихим звоном, покатилась к его ногам.

Это не может быть правдой.

Юноша нахмурился, подошёл ближе, и я услышала, как скрипят половицы под его шагами, услышала шелест крыльев. Он присел на корточки рядом с креслом, устремил на меня взгляд с беспокойством, и я увидела, как брови сдвинулись, как в голубых глазах мелькнула тревога.

– Матушка? – тон стал тише, мягче. – Ты в порядке?

Он положил тёплую, мозолистую ладонь на моё колено.

– Опять голова болит? – он наклонил голову, изучая моё лицо. – Я же говорил тебе, не нужно так много вышивать. Устаёшь. Пойдём, я заварю тебе чай из ромашки, как ты любишь.

Я глядела на него – на лицо молодое, полное жизни и заботы, на глаза, глядевшие на меня так, будто я была центром его мира.

На сына.

Моего сына.

Того, кого убили в моей утробе, когда близнецы разорвали меня на части в покоях Дориана.

Того, кто никогда не родился.

Влага, которой я думала уже не осталось, хлынула сама – горячая, неудержимая, она полилась по щекам потоками, и я не могла её остановить.

– Матушка! – юноша вскочил на ноги, схватил меня за плечи, и в его словах зазвучала паника. – Что случилось?! Ты плачешь! Тебе больно?! Где?!

Он оглянулся через плечо, к двери, повысив тон.

– Сейчас, я позову отца, он...

– Отца? – слово вырвалось хрипло, надломлено, сквозь рыдания.

Юноша кивнул быстро, и белые волосы упали на лоб.

– Да! Он в мастерской, чинит крышу амбара. Сейчас приведу!

Он развернулся, побежал к двери, распахнул её настежь, и крикнул в сторону леса:

– Отец! Отец, иди скорее! С матушкой что‑то не так!

Я слышала ответный крик – далёкий, обеспокоенный, мужской, знакомый, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее.

Потом – шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся.

И в дверь вошёл он.

Время остановилось.

Морикай.

Высокий, широкоплечий, мощный, каким я помнила его. Чёрные крылья сложены за спиной, перья блестели на солнце. Волосы – тёмные, почти чёрные, – растрёпаны ветром и работой, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. На нём была простая рубашка, расстёгнутая у горла, рукава закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, на руках – следы работы, пыль от дерева, мозоли на ладонях.

Серебряные глаза – те самые, которые я видела последний раз десять тысяч лет назад перед тем, как он превратился в камень, – устремились на меня с беспокойством, с любовью, с той нежностью, которую я думала забыла.

– Верена? – знакомый, любимый тон обволок меня теплом. – Что случилось?

Он пересёк комнату тремя быстрыми шагами, опустился на колени передо мной – так же, как наш сын секунду назад, – и взял моё лицо в ладони.

Большие пальцы смахнули влагу с щёк, и прикосновение было нежным, от которого я закрыла глаза, и меня захлестнула новая волна рыданий.

– Любимая, – выдохнул он дрожащим шёпотом. – Скажи мне. Что болит? Где?

Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену капель.

Лицо, которое любила больше жизни. Глаза, в которых тонула. Руки, державшие меня так, будто я была самым драгоценным, что у него было.

– Ты... – срыв, и я не могла продолжить.

Морикай нахмурился, обернулся к сыну, стоявшему рядом с растерянным и испуганным видом.

– Эйрон, принеси воды. И ромашку.

Эйрон.

Имя пронзило.

Я назвала бы его так. Если бы он родился. Если бы прожил.

Юноша кивнул быстро и побежал к очагу, где висела фляга с водой.

Морикай повернулся обратно ко мне, обнял за плечи, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его грудь, в тёплую рубашку, пахнувшую деревом и ветром, и его запахом – тем самым, который я помнила десять тысяч лет.

– Тише, – шептал он, гладя по спине, по волосам. – Тише, любимая. Всё хорошо. Я здесь. Мы оба здесь.

Эйрон вернулся с кружкой воды, присел рядом, протянул мне.

– Выпей, мам, – сказал он тихо, и в словах была забота, разрывавшая душу на части. – Тебе станет легче.

Я взяла кружку дрожащими руками, сделала глоток. Вода была холодной, чистой, она обожгла горло, но помогла немного успокоиться.

Морикай слегка отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и на лице читалось беспокойство.

– Кошмар? – спросил он тихо. – Опять привиделось что‑то плохое?

Я кивнула, не в силах говорить.

Он вздохнул, поцеловал меня в лоб – долго, нежно, – потом обнял снова.

– Всё позади, – едва слышно. – Мы в безопасности. Здесь, в горах, нас никто не найдёт. Инквизиция далеко. Дворам Подгорья мы больше не интересны. Войны закончились. Мы вместе. Все трое.

Эйрон положил руку на моё плечо, осторожно сжал.

– Мам, может, тебе отдохнуть? Сегодня я приготовлю ужин. Ты слишком много работаешь.

Я посмотрела на него сквозь пелену влаги, и он улыбнулся – светло и добро.

– Знаешь, – продолжил он задумчиво, – я тут подумал... может, мне пойти учиться к целителям? В деревню за горой. Ты же говорила, что когда‑то мечтала лечить людей. Я бы хотел... продолжить твою мечту. Что скажешь?

Он хотел стать целителем как я. Мечта, отнятая у меня, когда назвали ведьмой. Мечта, унаследованная им, если бы он жил.

Я устремила на него взгляд, и что‑то внутри ломалось окончательно, рассыпалось в пыль.

– Я... – дрожь в словах. – Я бы хотела этого. Очень.

Эйрон просиял.

– Тогда решено! Завтра схожу и поговорю со старым Бенедиктом. Он согласится взять меня в ученики, я уверен!

Он встал, поцеловал меня в макушку – естественно, привычно, словно делал это каждый день, – и пошёл к столу, начал разливать чай в глиняные кружки, насвистывая какую‑то весёлую мелодию.

Морикай помог мне подняться из кресла, обнял за талию, и мы просто стояли так у окна, глядели на горы за стеклом, на то, как солнце золотило их вершины, на облака, плывшие медленно, будто у них была вечность впереди.

– Я люблю тебя, – выдохнул он мне на ухо, и дыхание коснулось кожи, тёплое и родное. – Каждый день благодарю богов, что ты со мной. Что мы смогли сбежать от всех войн и ужасов. Что у нас есть Эйрон.

Он улыбнулся – я чувствовала, как губы изогнулись в улыбке у моей макушки, – и руки его скользнули ниже, легли на живот бережно, словно прикасались к чему‑то драгоценному и хрупкому.

– Хотя не всё ещё, – продолжил он с невероятной нежностью. – Вот когда появится малышка Лира, тогда моя жизнь станет по‑настоящему полной.

Лира.

Моё дыхание оборвалось на полувдохе.

Руки легли поверх его – медленно, неуверенно, будто боясь того, что обнаружат, – и под ладонями я почувствовала слабую округлость. Едва заметную. Нежную, невероятную.

Жизнь.

Внутри меня растёт новая жизнь.

– Малышка? – слово вырвалось тихо, осторожно, словно я боялась спугнуть что‑то хрупкое и неуловимое.

Морикай обнял меня сильнее, и я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной в ровном, спокойном ритме.

– Да, любимая, – ответил он мягко. – Дочь. Та, которую мы с тобой так долго ждали после всего, что пережили.