Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 188 страниц)

Волосы были зачёсаны назад, открывая лицо, которое я знала наизусть – каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Резкие скулы. Сильный подбородок с едва заметной ямочкой. Прямой нос. Губы, которые я целовала столько раз, что запомнила их вкус лучше, чем собственное имя.

И глаза.

Янтарные глаза, в которых я тонула каждый раз, когда он смотрел на меня. Глаза, в которых плясали огоньки, когда он смеялся. Глаза, что темнели до цвета расплавленного золота, когда он целовал меня так, будто я была единственной вещью, что имела значение во всех мирах.

Но сейчас…

Сейчас в них не было ничего.

Пустота смотрела на меня из этих глаз – холодная, безжизненная, кто‑то вырезал всё живое изнутри, оставив только красивую оболочку. Он стоял неподвижно, как статуя из золота и света, и не моргал, не дышал, даже не шевелился. Просто стоял, глядя куда‑то поверх голов гостей. Его здесь не было. Душа уже ушла, а осталось только тело.

Что она с тобой сделала?

Вопрос прошептала мысленно, беззвучно, и почувствовала, как слёзы начинают жечь глаза, размывать зрение. Но я не отвела взгляд. Не могла.

Рядом с ним стояла она.

Сиэлла.

Платье цвета лунного света облегало её фигуру, подчёркивало каждый изгиб, каждую плавную линию. Ткань переливалась при каждом движении, сотканная из самого света луны. Серебристые волосы были уложены в сложную причёску – локоны, косы, украшенные белыми розами и крошечными бриллиантами, что мерцали осколками звёзд, упавших в волосы.

Она улыбалась мягко, нежно, триумфально.

Улыбка, что не коснулась глаз, но была идеально отрепетирована – скромная, застенчивая, полная радости. Идеальная маска для идеальной невесты.

Одна рука лежала на предплечье Оберона – лёгкая, изящная, но в этом прикосновении была собственническая уверенность. Вторая покоилась на округлившемся животе – нежно, защитно, демонстративно.

А он…

Он даже не посмотрел на неё.

Стоял, глядя в пустоту. Её не существовало. Ничего не существовало.

Что‑то внутри меня надломилось – не сразу, не громко, а тихо, почти беззвучно, как трещина в стекле, что расползается медленно, но неумолимо.

Я вцепилась в камень пола окровавленными пальцами, чувствуя, как ногти ломаются, как кожа лопается под ними, но боль казалась такой далёкой, такой незначительной по сравнению с тем, что разворачивалось перед моими глазами.

Не смотри, отвернись, закрой глаза.

Но я не могла.

Зеркало держало меня, не отпускало. Невидимые цепи опутали грудь и тянули вперёд, заставляя смотреть на этот кошмар.

Музыка полностью стихла.

Толпа замерла, сотни глаз обратились к королю.

Все ждали, что он заговорит. Что объявит о помолвке своим голосом – тем самым голосом, который когда‑то командовал армиями, заключал союзы, заставлял королевства склоняться перед ним.

Но он молчал.

Одна секунда растянулась в вечность. Затем другая. Третья.

Тишина сгустилась, стала липкой, тяжёлой, давящей. Гости заёрзали. Кто‑то нервно прокашлялся. Кто‑то прошептал что‑то соседу, и шёпот пополз по залу, как змея.

Что‑то не так.

Что‑то очень, очень не так с их королём.

Морриган – всё ещё в личине Сиэллы – улыбалась той самой безупречной улыбкой, но в глазах мелькнуло раздражение – быстрое, острое, как вспышка ножа.

Она повернулась к залу, готовая заговорить.

Но её опередили.

Аэлиана выступила вперёд.

***

Она скользила над мраморным полом, и платье цвета расплавленного золота струилось вокруг неё, переливалось огненными бликами, что вспыхивали при каждом шаге. Золотая корона, инкрустированная янтарём и топазами, сияла на золотых волосах, собранных в высокую причёску. Лицо благородное, строгое, но прекрасное.

Аэлиана, Королева‑мать Летнего Двора.

Она остановилась в центре зала, подняла руки, привлекая к себе внимание.

– Друзья! – голос её прозвучал мелодично, но твёрдо, заполнил каждый уголок огромного зала. – Дорогие подданные Летнего Двора! Сегодня – великий день!

Толпа зашумела одобрительно, кто‑то поднял бокал, кто‑то закричал что‑то восторженное.

Аэлиана подняла руку, призывая к тишине, и зал мгновенно смолк. Только музыка продолжала играть тихо, едва слышно, далёким эхом.

– Мой сын, – продолжила она, оборачиваясь к Оберону с нежностью, – Оберон, Король Лета, сын Солнца, попросил меня сделать важное заявление от его имени.

Она сделала паузу, и её взгляд скользнул к Сиэлле – одобрительно, тепло.

– Сегодня я с радостью объявляю о помолвке моего сына и леди Сиэллы из дома Шиповника!

Зал на мгновение замер, а затем взорвался аплодисментами.

Гости вскочили с мест, подняли бокалы, закричали поздравления. Музыка заиграла громче, торжественнее.

Но Аэлиана снова подняла руку, останавливая шум, и улыбка на её губах стала ещё шире.

– И это ещё не всё, – произнесла она, и в голосе прозвучал едва сдерживаемый восторг. – Боги благословили этот союз ещё до того, как он будет заключён. Леди Сиэлла носит под сердцем наследника Летнего Двора!

Тишина.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина.

А затем – взрыв.

Аплодисменты, крики, свист, топот ног. Всё слилось в один оглушительный рёв, что прокатился по залу волной, заставил стены дрожать. Гости бросились поздравлять, окружили Сиэллу и Оберона плотным кольцом, смеялись, хлопали в ладоши, кричали благословения.

Аэлиана стояла в центре, купаясь в триумфе, и улыбка на её губах была победной.

– Свадьба состоится через два дня! – объявила она, когда шум немного стих. – Два дня до того, как Летний Двор обретёт свою новую королеву и будущего наследника!

Толпа взревела снова.

Аэлиана повернулась к Оберону и Сиэлле, подошла ближе. Взяла руку сына, сжала её тепло, по‑матерински.

– Поздравляю, сын мой, – сказала она мягко, глядя ему в глаза.

Но Оберон не ответил. Просто стоял, глядя сквозь неё пустыми золотыми глазами.

Аэлиана на мгновение замерла, что‑то мелькнуло в её взгляде – беспокойство? сомнение? – но затем она отвернулась и взяла руки Сиэллы.

– Добро пожаловать в нашу семью, дорогая, – произнесла она тепло. – Ты принесёшь нашему двору великое благословение.

Сиэлла опустила взгляд скромно, и на щеках её проступил лёгкий румянец.

– Благодарю вас, ваше величество, – прошептала она тихо, почти застенчиво. – Это… огромная честь для меня. Я постараюсь быть достойной вашего сына и… и нашего будущего ребёнка.

Голос дрогнул на последних словах – идеально сыгранная эмоция.

Аэлиана улыбнулась ещё теплее, обняла девушку.

– Ты уже достойна, дитя моё, – сказала она. – Я вижу это.

Она отстранилась, и толпа снова окружила молодую пару, забрасывая поздравлениями.

Сиэлла повернулась к Оберону, сделала шаг ближе. Рука скользнула в складки платья и достала небольшую бархатную шкатулку.

– У меня есть подарок для тебя, мой король, – сказала она мягко, голос звучал скромно, но в глазах мелькнуло что‑то… иное.

Она приподняла крышку являя изящную, серебряную цепочку с медальоном в форме полумесяца, инкрустированным крошечными лунными камнями. Он мерцал мягким голубоватым светом, переливался при каждом движении.

Красивый и безобидный.

Но что‑то внутри меня… дёрнулось.

Магия.

Я почувствовала её даже через расстояние. Тонкую, скользкую, обвивающую разум, как змея.

– Это древний амулет моего рода, – произнесла Сиэлла, доставая его из шкатулки. – Он защитит тебя, мой король. Оберегает от тёмной магии, от проклятий. Будет охранять тебя… и нашего ребёнка.

Голос её дрогнул на последних словах, являя нежность и заботу.

Толпа восхищённо ахнула, кто‑то одобрительно зашептал, заплакал.

Сиэлла встала на цыпочки и надела цепочку Оберону на шею. Медальон лёг на грудь, заблестел в свете люстр.– Не снимай его, – прошептала она, и голос звучал нежно и заботливо. – Обещай мне. Он будет всегда тебя защищать.

И тогда…

Оберон медленно моргнул, словно пробуждаясь ото сна.

Его губы дрогнули, растянулись в улыбку, в мягкую, тёплую, такую живую, что моё сердце на мгновение остановилось.

Он посмотрел на Сиэллу и в золотых глазах вспыхнуло что‑то – нежность, обожание, преданность. Словно она была единственным светом в его мире. Единственным, что имело значение. Любовью всей его жизни.

– Обещаю, – прошептал он, и голос прозвучал хрипло, но живо. Настоящим.

Он поднял руку, коснулся её щеки нежно и трепетно, будто боялся, что она исчезнет.

А затем наклонился и поцеловал её.

Медленно, глубоко. С такой нежностью и страстью, что толпа ахнула, а затем взорвалась аплодисментами и восторженными криками.

Это был поцелуй мужчины, влюблённого до безумия. Поцелуй, в котором была вся его душа, всё его сердце.

Толпа вокруг ревела, гости поздравляли молодую пару.

Музыка заиграла снова – весёлая, ликующая. Сиэлла протянула руку Оберону.

И он взял её.

Они начали танцевать.

Плавно, изящно, идеально синхронно, будто отрепетировали это тысячу раз. Платье Сиэллы развевалось вокруг них, серебрилось при свете свечей. Она смотрела на него снизу вверх, улыбалась той самой нежной, застенчивой улыбкой.

А он смотрел на неё.

Только на неё.

Золотые глаза, полные обожания. Улыбка, мягкая и тёплая. Рука на её талии – бережная, защитная.

Что‑то внутри меня сломалось окончательно и бесповоротно.

Слёзы хлынули потоком. Горячие, жгучие, размыли всё перед глазами, но я не отвела взгляд. Продолжала смотреть, как он танцует с ней. Как смотрит на неё. Как толпа аплодирует. Как Сиэлла улыбается той самой триумфальной, хищной улыбкой.

Два дня.

Всего два гребаных дня.

А я здесь. В этой камере. За решёткой, которую не могу открыть. В сотнях миль от него.

Беспомощная и бесполезная.

Сломленная.

– Оберон, – прошептала я, и голос сорвался в рыдание. – Прости меня… прости…

Зеркало вспыхнуло ярким серебристым светом, и образ начал растворяться – медленно, неохотно, словно хотело показать мне ещё больше, заставить страдать ещё сильнее.

Последнее, что я увидела, прежде чем видение исчезло окончательно, было его лицо.

Живое, улыбающееся, счастливое.

Но не для меня.

А потом осталась только тьма, в камере, что пахла плесенью и отчаянием.

С разбитым сердцем и окровавленными руками.

И никакой надеждой.

***

Время потеряло смысл во тьме этой камеры.

Я не знала, сколько ещё прошло времени. Знала только холод камня под щекой и собственное дыхание, рваное и хриплое, жалкое эхо того, кем я была раньше.

Жажда была хуже голода, хуже боли, хуже одиночества.

Горло пересохло так, что каждый вдох царапал изнутри, оставлял кровавый привкус на языке. Губы потрескались, и когда я провела по ним языком, почувствовала металл крови – единственную влагу, что осталась в этом проклятом месте.

Тело давно перестало слушаться. Руки онемели до локтей, пальцы не шевелились, будто их и не было вовсе. Голова гудела глухой, давящей болью, что пульсировала в висках в такт сердцебиению. Ноги… я не чувствовала ног. Не чувствовала ничего, кроме ледяного холода, что забирался под кожу, оседал в костях, превращал меня в статую из плоти и отчаяния.

Может, я умираю.

Мысль пришла тихо, почти мирно, и я не испугалась её. Может, это и к лучшему. Может, просто закрыть глаза, перестать бороться, позволить темноте забрать меня туда, где не будет больше боли. Где не будет видений Оберона, целующего другую. Где не будет этой пустоты в груди, что разрасталась с каждым вдохом.

Два дня.

Всего два гребаных дня до свадьбы.

Но какая разница, если я не доживу до завтра?

И тогда воздух в камере дрогнул – едва заметно, словно сама тьма вздохнула с сожалением.

Я не пошевелилась. Мне было всё равно.

– Упрямая до последнего, – произнёс голос, и в этот раз в нём не было издёвки. Не было игривых загадок или насмешливых предложений. Только что‑то похожее на… уважение. – Сломала руны самой Морриган голыми руками за одну ночь. Впечатляюще. Глупо, но впечатляюще.

– Отвали, – еле слышно выдохнула я в пол, хриплым шёпотом.

По камере прокатился тихий смешок, мягкий, почти тёплый.

– Знаешь что, Видящая? – голос стал задумчивым, словно он поворачивал меня в руках, рассматривая со всех сторон. – Ты мне нравишься. Ты не продалась. Не согласилась на сделку, даже когда должна была, даже когда это был единственный выход. Даже когда умираешь в одиночестве. Это… редкость. Очень, очень редкая.

Я не ответила. Сил не осталось даже на злость, даже на то, чтобы открыть глаза и посмотреть в пустоту, откуда доносился этот голос.

– Так и быть, – произнёс он медленно, растягивая слова, словно принимал решение прямо сейчас. – Бесплатно. Без долгов, без цены, без обязательств. Просто потому, что ты это заслужила.

Сердце дрогнуло – слабо, неуверенно – но я не позволила надежде разгореться. У меня не было сил даже на надежду.

– Что? – выдохнула я, и это одно слово вытянуло последние остатки энергии из изломанного тела.

– Ты сломала их магию, – сказал голос мягко, почти нежно. – Но забыла о своей.

В воздухе повисла пауза, тяжёлая и звенящая.

Я попыталась понять, заставить мозг работать сквозь пелену слабости и боли, но мысли плыли, расползались, не складывались в смысл. Слова были там – близко, почти на кончике языка – но ускользали, как вода сквозь пальцы.

– Ты ищешь снаружи то, что внутри тебя, – произнёс голос нараспев, декламируя древнюю загадку, что звучала знакомо, будто я слышала её когда‑то давно, в другой жизни.

Я попыталась нахмуриться, но даже лицевые мышцы не слушались.

– Что… это… значит? – с трудом выдавила я, делая паузу между словами, чтобы перевести дыхание, чтобы не захлебнуться собственной слабостью.

– Земля помнит своих детей, – продолжил голос, игнорируя вопрос. – Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.

– Не… понимаю, – прохрипела я, и отчаяние вернулось волной – острое, беспощадное, всепоглощающее. Слёзы жгли глаза, но даже плакать не было сил.

– Думай, – голос стал тише, словно удалялся в глубины камеры, растворялся в темноте. – Когда придёт время. Когда отчаяние станет достаточно сильным, чтобы сломать последние барьеры. Когда ты перестанешь бояться того, кто ты есть на самом деле.

– Подожди, – попыталась я крикнуть, но вышел лишь хриплый шёпот, едва слышный даже мне самой. – Объясни… пожалуйста…

Но голос рассмеялся в последний раз – тихо, звонко, и в смехе этом слышалась печаль, будто он сожалел о чём‑то.

– Подумай, принцесса опавших листьев, – прошептал он, и звук растворился в темноте, оставив только эхо. – Подумай, кто ты. И всё станет ясно.

Тишина опустилась снова – холодная, пустая, безнадёжная.

А я лежала на камне и пыталась дышать сквозь боль, пыталась думать сквозь туман в голове.

Корни. Земля. Кровь.

Что это значит?

Но мозг отказывался работать. Слабость затягивала обратно в темноту, обещая покой, обещая забвение.

Я закрыла глаза.

Может, просто сдаться. Перестать бороться. Позволить этому месту забрать меня окончательно.

Но слова не давали покоя, крутились в голове, словно заклинание.

Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.

Что он имел в виду?

Земля помнит своих детей.

Я ищу снаружи то, что внутри меня.

Внутри…

Медленно, с трудом, я разжала пальцы и положила ладонь на холодный каменный пол. Камень был грубым под кожей, шершавым, древним. Сколько веков он лежал здесь, в этой забытой камере? Сколько жизней прошло над ним, не зная о его существовании?

Ты перестанешь бояться того, кто ты есть.

Кто я?

Пожалуйста, – прошептала я беззвучно, не зная, к кому обращаюсь – к голосу, к богам, к самой себе. Если ты меня слышишь… пожалуйста.

Сначала ничего.

Только холод и пустота, только звук собственного дыхания в тишине камеры.

Но потом…

Пульс.

Слабый и далёкий, как сердцебиение, спрятанное глубоко в недрах земли. Древнее. Терпеливое. Ждущее.

Тепло вспыхнуло под ладонью – крошечная искорка, едва заметная – но оно было. Растеклось по пальцам, растопило лёд на коже, поднялось по запястьям, забралось под кожу, проникло в вены.

Не обжигающее. Не болезненное. Мягкое, почти нежное, как прикосновение матери, которую я почти не помнила.

Земля узнавала меня.

Да, – прошептал голос в глубине сознания, и на этот раз в нём не было насмешки. Только одобрение, тихое и почти нежное. Вот так, принцесса. Наконец‑то ты понимаешь.

Слёзы хлынули из глаз – горячие, жгучие – но теперь они были другими. Не от отчаяния. От облегчения. От узнавания чего‑то, что всегда было внутри, но спало, ждало своего часа.

Я открыла глаза.

И увидела трещины.

Тонкие, почти незаметные линии расходились по камню под моими ладонями паутиной, ползли во все стороны, углублялись на глазах. Камень крошился, осыпался мелкими частицами, обнажая что‑то под ним – влажную землю, тёмную и пахнущую жизнью.

Сердце забилось быстрее, прогнало часть холода из вен.

– Что… что я делаю?

Трещины расширились и углубились.

И из них…

Боги.

Из трещин начали прорастать корни.

Тонкие, зелёные, живые – они выползали из камня змеями, извивались, тянулись вверх, к бледному свету грибов на стенах. Один корень. Второй. Десяток. Они росли с каждым моим вдохом, крепли, становились толще, сильнее.

Запах ударил в ноздри – свежая земля после дождя, мох, влажная кора, что‑то древнее и дикое, как сам лес, нетронутый цивилизацией. На языке появился привкус земли – терпкий, сладковатый, древний, будто я вдыхала саму жизнь.

Магия.

Она текла по венам горячей рекой, пьянящей и опасной, наполняла каждую клетку силой, что я не знала раньше. Силой, что всегда была моей, но спала, запечатанная, забытая.

Это моя магия.

Страх и восторг смешались в груди, сдавили горло, не дали вдохнуть.

– Нет, – прошептала я, и голос дрожал. – Это невозможно. Я не… я не фейри… я не могу…

Но корни не останавливались.

Они продолжали расти, становились толще, крепче, оплетали камни, тянулись к решётке. Пробирались сквозь щели в металле, обвивали прутья, сжимали их с силой, что не должна была существовать в чём‑то таком живом и зелёном.

Металл начал трещать под давлением, изгибаться, ломаться. Решётка затрещала громче – протяжно, жалобно.

Один прут изогнулся и лопнул с оглушительным звоном. Второй. Третий. Металл не выдерживал натиска жизни, что вырывалась из‑под земли, возвращала себе то, что было украдено.

А потом дверь камеры распахнулась одним резким движением – невидимая рука отшвырнула её с петель, и она упала на пол с грохотом, что прокатился эхом по коридору.

Белый свет вспыхнул ослепительно – яркий, тёплый, почти солнечный. Он заполнил весь проход, разлился по стенам камеры, прогнал тени и холод, что правили здесь веками.

Я зажмурилась, закрывая лицо руками, но свет пробивался сквозь пальцы, обжигал кожу – не болезненно, а успокаивающе, будто само солнце спустилось в эту забытую тьму.

Корни, что оплетали решётку, вздрогнули и замерли, признавая силу, что вошла в камеру. Силу, равную моей, но другую, измененную.

– Наконец‑то я тебя нашёл, сестрёнка, – произнёс голос из света, и в нём звучала усталость, облегчение и что‑то ещё – что‑то, чего я не могла понять.

Сестра?

Сердце пропустило удар.

Я медленно опустила руки и посмотрела в свет.

И увидела его.

Глава 24

В проёме двери стоял Алистор.

Король Света.

Огненные волосы сияли, словно он был маленьким солнцем. Серебряные глаза горели расплавленным металлом – нечеловечески, ослепительно.

На губах играла самодовольная усмешка, но в глазах…

В глазах читалось что‑то другое. Беспокойство, облегчение, узнавание.

– Сестрёнка, – повторил он мягче, делая шаг в камеру, и свет пульсировал теплее. – Ты выглядишь отвратительно.

Я попыталась что‑то сказать, но горло пересохло так сильно, что вышел только хриплый стон. Мир качался перед глазами, плыл, расплывался пятнами света и тьмы.

Алистор нахмурился, и усмешка исчезла. Он пересёк камеру тремя быстрыми шагами, опустился на колени рядом со мной. Исходящий от него свет стал почти нежным, обволакивал теплом, прогонял холод, что засел в костях.

– Тихо, – прошептал он, и голос звучал странно – без привычной издёвки, заботливо. – Не говори. Экономь силы.

Рука скользнула под мою голову, приподняла её осторожно, и вторая поднесла к губам небольшую флягу. Холодная жидкость коснулась потрескавшихся губ – вода, чистая и прохладная, с лёгким привкусом мёда и чего‑то ещё… магии.

Я сделала глоток, второй, третий.

Вода обожгла горло, растеклась по телу живительной волной. Голова немного прояснилась, туман рассеялся настолько, чтобы я смогла сфокусировать взгляд на его лице.

Он смотрел на меня, и в серебряных глазах плясали огоньки – тревога, злость, что‑то похожее на вину.

– Как… – прохрипела я, и голос прозвучал как скрип ржавых петель. – Как ты… нашёл?

Алистор усмехнулся коротко и горько.

Белое сияние вокруг него заплясало, отбрасывая причудливые тени на стены камеры.

– Твоя магия, сестрёнка, – сказал он, и в голосе прозвучало что‑то похожее на гордость. – Когда ты разбудила землю, я это почувствовал. Ты как маяк в темноте. Я бы и слепой нашёл тебя по такому свечению.

Я посмотрела на свои руки – окровавленные, дрожащие, – и только сейчас заметила слабое зеленоватое мерцание под кожей. Как будто что‑то живое пульсировало в венах, пробивалось наружу.

– Я не понимаю, – выдохнула я. – Что со мной происходит? Что это за магия?

Алистор убрал прядь с моего лба. Тепло его прикосновения разлилось по коже, и боль в пальцах отступила.

– Это магия Осени, – сказал он тихо, и впервые за всё время его тон был абсолютно серьёзным. Без издёвки, без игры. – Земля, корни, рост и увядание. Жизнь и смерть в вечном танце. Одна из древнейших магий Подгорья.

Я встретила его взгляд – те серебряные глаза, что обычно насмехались, сейчас смотрели с каким‑то странным пониманием.

– Но я не фейри Осени, – прошептала я. – Я человек. Я…

– Ты никогда не была человеком, – перебил он мягко. – Тебя спрятали. И очень хорошо.

Он поднялся, потянул меня за руку, помогая встать. Ноги подкосились, но Алистор тут же подхватил меня, прижал к груди осторожно, словно боялся сломать.

– Земля ответила тебе, Кейт, – продолжил он, и в тоне зазвучало благоговение. – Она узнала в тебе то, что спало столетия. Кровь Осени. Ты принцесса Двора Опавших Листьев, хочешь ты того или нет. А значит – моя сестра, что я искал триста лет.

Триста лет.

Слова ударили, обожгли, не нашли точки опоры в разуме.

– Невозможно, – выдохнула я, и голос дрожал так сильно, что слова едва складывались. – Мне двадцать пять. Двадцать пять, а не… я помню своё детство, школу, мать…

Мир качнулся, поплыл перед глазами. Тело налилось свинцом, стало невыносимо тяжёлым. Дыхание сбилось, участилось.

– Как… – прохрипела я, цепляясь за его тунику дрожащими пальцами. – Как это возможно? Кто… кто меня спрятал? Зачем?

Вопросы рвались наружу один за другим, хаотично, отчаянно.

– И Оберон… – Слёзы хлынули, размыли зрение. – Морриган контролирует его, медальон… я видела…она хочет сломать его, убить… свадьба через два дня, и я должна… должна вернуться, снять этот проклятый…

Моё горло сжалось, голос сорвался на рыдание.

Алистор прижал меня крепче. Одна рука обвила мою спину, вторая скользнула под голову, поддерживая. Исходящее от него тепло окутало со всех сторон – мягкое, успокаивающее, неотвратимое.

– Тихо, – прошептал он. – Тихо, сестрёнка.

– Но…

– Потом, – оборвал он мягко. – Ты узнаешь всё, обещаю. Но сейчас тебе нужен покой.

Губы нежно коснулись моего лба, почти благоговейно. Поцелуй был тёплым, и вместе с ним хлынула магия.

Она разлилась волной, окутала разум, погасила панику и страх. Веки стали невыносимо тяжёлыми.

– Нет, – попыталась возразить я, но слово вышло невнятным, размытым. – Оберон… я должна…

– Спи, – прошептал Алистор, прижимая меня ещё крепче. – Всё будет хорошо. Я обещаю.

Магия затопила последние островки сознания. Я почувствовала, как мир начинает растворяться, уходить из‑под ног.

Последнее, что я ощутила – вспышку ослепительного света, жар, что обжёг кожу, и ощущение падения сквозь пространство.

Телепортация.

А потом – ничего.

Только тёплая темнота, что поглотила меня целиком.

***

Я проснулась от тишины.

Не резко. Не в панике от кошмаров, что преследовали последние дни. Сознание всплыло медленно, словно из глубокой тёплой воды, слой за слоем отпуская темноту, что сжимала разум своими липкими когтями.

Первое, что я ощутила, это отсутствие боли.

Не полное, конечно. Тело всё ещё ныло глухой усталостью, мышцы болели от напряжения и борьбы, но та острая, выматывающая, почти нестерпимая агония, что пронзала каждую клетку в темнице Морриган, исчезла. Пальцы не горели огнём. Горло не саднило от криков. Даже дыхание давалось легко: чистый воздух, без затхлой сырости подземелий.

Я лежала на чём‑то невероятно мягком, на перине, что обволакивала тело как облако. Шёлк скользил по коже, прохладный, гладкий, дышащий роскошью. Воздух пах летними травами, свежескошенным сеном и озоном после грозы, и чем‑то ещё… древним, тёплым, магическим. Запах, что щекотал ноздри и будил что‑то глубоко внутри, инстинкт, память крови.

Я заставила глаза открыться, и яркий свет ударил по зрачкам.

Надо мной простирался высокий сводчатый потолок из белого камня, весь испещрённый золотыми рунами. Они двигались, медленно, грациозно, переплетались друг с другом, складывались в узоры, что пульсировали мягким тёплым светом. Магия ощущалась в каждом вдохе, оседала на коже лёгкой дымкой, разливалась в воздухе, живая, защищающая, успокаивающая.

Высокие арочные окна открывали вид на сад, где серебристые листья деревьев колыхались на ветру, а небо за ними было невероятного, почти нереального голубого цвета.

Мебель из светлого дерева, отполированного до блеска: резной шкаф, туалетный столик с зеркалом в золотой раме, два кресла у камина, обитые бархатом цвета слоновой кости.

Камин горел белым пламенем, магическим, не жарким. Огонь танцевал, отбрасывая мягкие тени, и от него исходило тепло, что согревало не только тело, но и душу.

Рядом с кроватью на резном столике стоял поднос: серебряный кувшин с водой, запотевший от холода, хрустальный бокал, что переливался радугой.

Кто‑то позаботился обо мне.

Кто‑то переодел меня, исцелил, принёс воду.

Вместо окровавленной, разорванной одежды, что прилипла к коже в темнице, на мне была лёгкая ночная рубашка из мягкого льна. Белая, плотная, с вышивкой золотыми нитями по подолу и рукавам, тонкие узоры листьев и лоз, что переплетались в древние символы защиты.

Руки были вымыты, кровь смыта, грязь исчезла. Раны перевязаны чистыми белыми бинтами, пропитанными чем‑то прохладным, что успокаивало боль. Пальцы всё ещё болели, ногти сорваны, кожа воспалена и красна, но порезы затянулись тонкими розовыми линиями.

Исцеляющая магия фейри.

Я медленно подняла руку, повернула запястье к свету и замерла. Браслет Морриган исчез, и метка сияла.

Золото пульсировало мягко, живым теплом, будто под кожей билось второе сердце, тёплое, манящее, родное. Руны двигались, скользили под кожей как живые существа, переплетались в узоры, что я не могла прочитать, но чувствовала их значение: моя, принадлежит мне, под моей защитой. Магия струилась от метки вверх по венам, к сердцу, лёгким покалыванием, эхом его прикосновений, что всё ещё жили на коже.

Знак того, что я принадлежу Королю Лета.

Что он претендует на меня. Что в его глазах я его.

Сердце болезненно екнуло, сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Я провела пальцами по метке, осторожно, почти благоговейно, словно боялась, что прикосновение разрушит её и она исчезнет как дым.

Тепло…. Магия, что пульсировала в такт моему сердцебиению. Но…

Пусто.

Я замерла, прислушиваясь, не ушами, а чем‑то глубже, той частью себя, что проснулась, когда я встретила Оберона. Метка пульсировала не просто магией, она была связью. Живым мостом между нами. Я чувствовала Оберона через неё, не мысли, не слова, но эмоции. Тень его присутствия, тёплое далёкое эхо, что шептало в глубине души: он там, он жив, он думает обо мне, он чувствует меня так же, как я чувствую его.

Сейчас ничего.

Метка горела золотом, пульсировала магией, но связь…

Связь была мертва, заблокирована с его стороны.

Холод пополз по спине ледяными пальцами, сжал горло так, что стало трудно дышать. Паника начала подниматься, медленно, но неумолимо, как вода в тонущем корабле.

– Оберон, – прошептала я в пустоту комнаты, и голос дрожал, срывался на последнем слоге. – Где ты? Почему я тебя не чувствую?

Метка вспыхнула ярче, словно откликаясь на моё отчаяние, на зов, что вырвался из самой глубины души. Золото заплясало под кожей, руны забились быстрее.

Но ответа не было.

Только пустота, что зияла на месте связи, холодная, безжизненная, словно часть меня была вырвана с корнем.

Медальон, поняла я с ледяной, обжигающей ясностью, что отрезвила лучше любого холодного душа. Морриган контролирует его через этот проклятый медальон. Он заблокировал связь. Или она заблокировала, стёрла меня из его сознания, из его сердца, оставила только пустоту.

Я сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы на коже. Боль, острая, реальная, вернула фокус, прогнала панику.

Сутки до свадьбы.

Двадцать четыре часа, чтобы вернуться в Летний Дворец. Снять этот проклятый медальон с его шеи. Разбить чары Морриган. Вырвать его из её когтей, пока она не уничтожила его окончательно, не стёрла того Оберона, которого я знала, которого любила.

Или потерять навсегда.

Воспоминания хлынули потоком, неудержимым, болезненным.

Тёмная сырая камера, что пахла плесенью и отчаянием. Морриган с её холодной улыбкой и глазами, полными ненависти. Видение в зеркале: Оберон в белоснежных одеждах на балу, с пустыми стеклянными глазами, лишёнными искры жизни, что делала его им. Марионетка в руках ведьмы.

И Алистор.

Огненноволосый, сияющий как маленькое солнце, ворвавшийся в темницу как гнев богов.

Ты принцесса Двора Опавших Листьев. Моя сестра, что я искал триста лет.

Триста лет.

Слова эхом отозвались в голове, абсурдные, невозможные.

Я сбросила одеяло, встала. Ноги держали слабо, но держали. Босые ступни коснулись тёплого мраморного пола.

Взгляд упал на зеркало у туалетного столика.

Огромное, в золотой раме с резьбой в виде листьев и лоз. Стекло было идеально чистым, отражало комнату с пугающей чёткостью.

Я подошла медленно, словно боялась того, что увижу. Остановилась перед зеркалом и замерла.

В отражении на меня смотрела незнакомка.

Нет – я, но какая‑то другая.

Лицо осунувшееся, бледное. Под глазами тёмные круги. Рыжие волосы растрепаны, спутаны, рассыпаны по плечам огненным каскадом. Зелёные глаза горели ярче обычного – словно что‑то пульсировало в глубине, зеленоватым мерцанием.

Магия.

Я подняла руку, коснулась своего отражения. Пальцы дрожали.

Потом медленно, осторожно, провела рукой по лицу. Щёки, скулы, Подбородок.

Вполне человеческое лицо. Никаких острых углов, нечеловеческой красоты или инородности. Я была собой. Той же Кейт, что смотрела в зеркало двадцать пять лет.