Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 188 страниц)

Слёзы потекли по щекам.

– Я скучаю по этим объятиям. Больше, чем по чему‑либо ещё. По тому, как я чувствовала себя в безопасности в её руках. Как будто ничего плохого не могло случиться, пока она рядом.

Я всхлипнула.

– А потом она умерла. И я поняла, что безопасности не существует. Что мир жестокий и холодный. Что никто больше не обнимет меня так, как она.

Алистор долго молчал. Слишком долго.

Потом сел, скрестив ноги, его взгляд был серьёзным.

– Белые волосы, – повторил он тихо, словно проверяя что‑то. – Серые глаза. Красивая.

Он нахмурился, глядя на меня.

– Странно.

– Что странно?

Он покачал головой.

– Ничего. Просто… некоторые черты очень… фейри.

Я замерла.

– Что ты имеешь в виду?

Алистор пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что‑то, чего я не могла распознать.

– Серебристые волосы, серые глаза – это не редкость среди Высшего Народа. Особенно среди тех, кто связан с магией старших линий.

Он замолчал, словно обдумывая что‑то.

– Но это могло быть совпадение. Мир смертных полон странностей.

Тепло пульсировало в груди настойчивее и громче.

Я сжала кулаки, пытаясь его игнорировать.

– А ты? – спросила я, меняя тему. Я не хотела думать о том, что он намекал. Не хотела ещё одну загадку, ещё одну тайну. – Ты сказал, что с детства один. Что случилось?

Алистор замер.

Его лицо стало непроницаемым – впервые с тех пор, как мы оказались здесь.

Он молчал так долго, что я подумала, что он не ответит.

Потом вздохнул.

– Я не знал родителей, – сказал он тихо, его голос был ровным, но я слышала напряжение под ним. – Никогда не знал.

Он посмотрел на леса внизу, избегая моего взгляда.

– Меня подбросили. Младенцем. Кто‑то оставил меня в корзине на пороге хижины старого фейри, который жил в лесу. Отшельника. Он не хотел детей, не хотел ответственности. Но…

Алистор замолчал, его пальцы сжались в кулаки.

– Но он взял меня. Не знаю почему. Может, из жалости. Может, от одиночества. Он никогда не говорил.

Его голос стал тише.

– Он назвал меня Лис. Сказал, что я был хитрым, даже младенцем. Что я всегда находил способ получить то, что хотел – еду, внимание, тепло.

Улыбка мелькнула на его губах, но она была грустной.

– Он научил меня выживать. Охотиться, красть, скрываться. Он не был добрым – фейри редко бывают. Но он заботился обо мне. По‑своему.

Алистор замолчал, его взгляд стал отдалённым.

– Он прожил недолго. В фейри‑годах, конечно – ему было больше сотни лет, когда он умер. Но для меня… мне было семь лет, когда он ушёл.

Голос дрогнул – едва заметно, но я услышала.

– Проснулся однажды утром, и его не было. Просто… исчез. Растворился в свете, как это делают фейри, когда решают, что их время заканчивается.

Он сглотнул.

– Я остался один. В хижине посреди леса. Ребёнок, который едва умел говорить, окружённый дикой магией и хищниками.

Тишина была тяжёлой, болезненной.

– Как ты выжил? – прошептала я.

Алистор усмехнулся – тёмно, без веселья.

– Научился быть тем, кем назвал меня мой воспитатель. Лисом. Хитрым, быстрым, тихим. Я крал еду у путников, прятался от хищников, использовал магию, которая пробуждалась во мне.

Он повернулся ко мне, его бездонные глаза сверкали воспоминаниями.

– Я вырос один. Научился не доверять, не надеяться. Научился быть тем, кто наносит удар первым, прежде чем ударят тебя.

Его пальцы сжались крепче.

– Хижина до сих пор стоит. В глубине дикого леса. Я возвращаюсь туда иногда, когда мне нужно… побыть одному. Это единственное место, которое я могу назвать домом.

Горло сжалось. Боль в его голосе была слишком знакомой.

Я протянула руку, накрыв его пальцы, и он вздрогнул, словно от удара.– Мне жаль, – прошептала я.

Алистор покачал головой.

– Не надо. Это было давно. Я справился.

Но я видела боль в его глазах. Боль, которую он прятал за усмешками и шутками.

Боль одинокого ребёнка, который потерял единственного человека, что заботился о нём.

Я сжала его руку крепче.

– Ты не один. Сейчас, ты не один.

Алистор замер, глядя на меня долго, внимательно.

Потом что‑то в его глазах смягчилось.

– Спасибо, – сказал он тихо.

Мы сидели, держась за руки, глядя на леса внизу.

Два потерянных существа, которые выросли в одиночестве, научились не доверять, не надеяться.

И которые нашли что‑то похожее на понимание на вершине холма между двумя мирами.

– Знаешь, что самое странное? – сказал Алистор внезапно, его голос был легче, почти игривым.

– Что?

– Оберон убьёт меня, когда узнает, что я держу тебя за руку.

Я рассмеялась – первый настоящий смех за весь день.

– Он и так хочет тебя убить.

– Справедливо, – согласился Алистор, ухмыльнувшись. – Но это добавит пикантности.

Он поднялся на ноги, потягиваясь, его тело грациозно изогнулось.

– Думаю, пора возвращаться. Совет, вероятно, закончился, и Оберон наверняка рвёт и мечет, не зная, где ты.

Метка на запястье дёрнулась, словно подтверждая его слова.

Я посмотрела на неё – золотой узор, мерцающий на моей коже.

Оберон.

Он где‑то там, ищет меня. Беспокоится.

И Сиэлла тоже там. С животом. С его ребёнком.

Боль кольнула в груди, но уже не такая острая, как раньше.

Я встала, отряхивая штаны.

– Да… Пора…

Алистор начал собирать остатки еды обратно в корзину, его движения были быстрыми и эффективными.

– Кстати, – сказал он, не поднимая взгляда, – если тебе понадобится сбежать снова… ты знаешь, где меня найти.

Я улыбнулась.

– На кухне? Крадущим еду?

– Именно, – согласился он весело, складывая плед. – Или здесь. На этом холме. Это моё любимое место. Никто не знает о нём, кроме меня.

Он повернулся ко мне, его золотые глаза сверкали.

– И теперь тебя.

– Спасибо, – сказала я тихо. – За всё.

Алистор пожал плечами, но в его взгляде было что‑то мягкое.

– Не за что, дорогая. Что такое король, если он не может устроить пикник для расстроенной леди?

Он протянул мне руку.

– Готова вернуться в логово драконов?

Я взяла его руку, сжимая пальцы.

– Настолько, насколько могу быть.

– Этого достаточно.

Мир взорвался золотым светом, и магия унесла нас прочь от холма, от лесов, от момента покоя.

Обратно в хаос Летнего Двора.

***

Мы материализовались в коридоре недалеко от моих покоев. Алистор отпустил мою руку, отступая на шаг.

– Попытайся не убить никого до ужина, – сказал он с усмешкой. – У меня есть ставки на то, кто первым сорвётся – ты или Оберон.

Я закатила глаза.

– Ставлю на Оберона.

– Умная девочка.

Он исчез в белой вспышке, оставив меня одну в коридоре.

Я стояла, глядя на место, где он только что был, и чувствовала… благодарность.

За то, что он дал мне время, пространство, понимание.

За то, что он держал меня, пока я разваливалась на куски.

За то, что он не осуждал, не жалел. Просто был рядом.

Метка на запястье дёрнулась снова – сильнее, настойчивее.

Оберон.

Он близко.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

Пора встретиться лицом к лицу с королём, его беременной бывшей любовницей и всем этим чёртовым бардаком.

Я выпрямила плечи и направилась к своим покоям.

Время показать двору, что смертная девчонка из Белфаста не так легко ломается.

Коридор был пуст. Слишком пуст для дворца, где обычно сновали слуги, придворные, стражники.

Странно.

Я замедлила шаг, инстинкты, отточенные годами на улицах, вспыхнули тревогой.

Что‑то было не так.

Воздух… он был слишком тихим. Слишком неподвижным.

Метка на запястье пульсировала – сильнее, настойчивее. Оберон искал меня. Я чувствовала его беспокойство через связь, острое и жгучее.

Я ускорила шаг, направляясь к повороту коридора.

Ещё несколько метров до моих покоев.

Я завернула за угол и мир взорвался.

Что‑то грубое и тяжёлое обрушилось на мою голову, блокируя свет, воздух, всё.

Мешок.

Грубая ткань впилась в кожу лица, запах затхлости и чего‑то сладковато‑горького ударил в нос.

Я открыла рот, чтобы закричать, но чья‑то рука зажала мне рот сквозь ткань, давя так сильно, что я задохнулась.

Сильные руки схватили меня – одна обвилась вокруг талии, другая сжала мои запястья за спиной, скручивая их с болезненной силой.

Я дёргалась, пыталась вырваться, но их было слишком много.

Двое. Трое. Больше?

Я не могла видеть.

Паника взорвалась в груди, горячая и ослепляющая.

Холодный металл сомкнулся на моём запястье – там, где пульсировала метка.

Щелчок.

Связь с Обероном мгновенно оборвалась. Словно кто‑то перерезал нить, связывающую нас. Пустота хлынула на её место – ледяная, абсолютная, невыносимая.

Руки потащили меня назад, волоча по полу словно тряпичную куклу. Я дёргалась, брыкалась изо всех сил – мой локоть с глухим стуком врезался во что‑то твёрдое, и один из похитителей сдавленно выругался.

– Быстрее, – прошипел женский голос, холодный и властный. – Он почувствовал.

Воздух вокруг изменился – стал плотнее, тяжелее, насыщенным магией. Резкий запах озона смешался с чем‑то древним, первобытным, от чего инстинкты завыли в панике.

Портал.

Нет.

Вдали, сквозь оглушающий шум крови в ушах и собственного бешеного сердцебиения, я услышала голос.

– КЕЙТ!

Отчаянный крик разорвал тишину дворца. Разбитый, полный такого ужаса, что сердце сжалось в болезненный комок.

Оберон.

Он бежал ко мне, я чувствовала это каждой клеткой.

Но было слишком поздно.

Ледяной холод магии портала обрушился на меня волной, затягивая в пустоту между мирами. И в последний момент перед провалом я услышала…

– Я здесь, Оберон! Со мной всё в порядке.

Голос идеально имитировал мои интонации – даже лёгкую хрипотцу после слёз. Гламур. Кто‑то принял мой облик.

Ужас пронзил острее любого ножа.

Он поверит. Он подумает, что это я. Что со мной всё в порядке.

А когда поймёт…

Удар в висок оборвал мысль.

Боль взорвалась в голове белой вспышкой, и мир рухнул во тьму.

Глава 22

Мир был темнотой и болью.

Грубая ткань мешка царапала кожу лица, воздух был спёртым, пропитанным запахом пыли и чего‑то затхлого. Я пыталась вдохнуть, но каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели. Голова раскалывалась, пульсируя тупой болью в виске, там, где меня ударили.

Меня тащили грубо и безжалостно. Чьи‑то руки впивались в плечи, ногти прокалывали тонкую ткань туники, впивались в кожу. Ноги волочились по неровному полу. Я чувствовала холодный камень сквозь тонкую подошву сапог, слышала скрежет и эхо шагов.

Мужские голоса, грубые, полные презрения.

– …лёгкая, как перышко… смертная дрянь…

– …госпожа сказала аккуратно…

Хриплый смех, отразившийся от каменных стен.

– Думаешь, он правда придёт за ней? Король Лета за этой? – Фырканье, полное издёвки. – Жалкая девчонка. Наверняка он уже забыл о ней, трахает кого‑то другого.

– Не наше дело думать. Делаем, что велено, получаем плату.

– Да я бы её бесплатно поразвлекал…

Ещё один голос, более низкий, с угрозой:

– Попробуй, и госпожа снимет с тебя кожу. Она хочет её целой.

Смех стих, сменившись недовольным ворчанием.

Я попыталась пошевелиться, дёрнуться, но тело не слушалось. Голова кружилась, мысли путались, словно кто‑то залил мой мозг патокой. Руки были свободны, я не чувствовала кандалов, но левое запястье горело. Там, где была метка Оберона, кожа пылала так, словно её прижгли раскалённым железом.

Что‑то холодное и тяжёлое сдавливало запястье.

Нет.

Я попыталась нащупать внутри себя ту золотую нить – связь, что пульсировала между мной и Обероном, что заставляла моё сердце биться в унисон с его. Но там была только пустота. Зияющая, ледяная, неправильная.

Паника вспыхнула где‑то глубоко в груди, но я задавила её. Не сейчас. Думай, Кейт. Думай.

Мы шли долго по лабиринту коридоров, спускались по лестницам. Воздух становился холоднее, более влажным, пропитанным запахом плесени и гнили. Где‑то капала вода, размеренно и монотонно. Доносились далёкие стоны, человеческие или нет, понять было невозможно.

Тюрьма или подземелье.

Наконец шаги замедлились. Скрежет металла – ключ в замке, решётка, открывающаяся со скрипом.

– Бросайте её, – приказал один из голосов.

Руки, державшие меня, разжались, и меня швырнули вперёд.

Я упала жёстко и неуклюже. Колени пронзила боль, ладони впечатались в неровный, влажный пол, и что‑то острое оцарапало кожу. Из горла вырвался сдавленный стон.

– Жалкая, – фыркнул тот же голос. – Даже на ногах не держится.

– Может, всё же развлечёмся, пока госпожа не пришла? – Другой голос, более молодой, с похотливыми нотками. – Смертная всё равно никому не расскажет. Госпожа не узнает…

– Заткнись, придурок. Приказ был ясен, её не трогать. Пока госпожа сама не решит, что с ней делать. Хочешь, чтобы она сняла с тебя шкуру заживо? Я видел, как она это делает.

Недовольное ворчание, потом тишина.

Я слышала, как они отходят, их шаги удаляются. Решётка захлопнулась, а потом тишина.

Я лежала на полу, тяжело дыша сквозь грубую ткань мешка, пытаясь собрать мысли. Голова всё ещё кружилась, но туман постепенно рассеивался. Боль в виске пульсировала, но я могла думать. Могла двигаться.

Мешок… Сначала – мешок.

Я попыталась поднять руки к голове, но левая рука вспыхнула болью. Железный браслет впился в кожу, и я почувствовала, как что‑то тёплое стекает по ладони. Я сжала зубы и, игнорируя боль, нащупала край мешка.

Грубая верёвка стягивала его у основания шеи. Я попыталась развязать узел, но пальцы дрожали, не слушались. Узел был тугим, затянутым до предела.

– Чёрт, – выдохнула я сквозь ткань. Голос прозвучал хрипло, горло саднило.

Я дёрнула сильнее, ногти впились в верёвку, царапая кожу. Наконец узел поддался. Я сдернула мешок с головы и жадно вдохнула.

Воздух был холодным, влажным, но свежим. Я закашлялась, пытаясь прочистить лёгкие, и наконец открыла глаза.

Камера была небольшой, может, три на четыре метра. Стены из тёмного камня, покрытые влагой и мхом. Неровный пол, холодный, с трещинами. В углу ржавая решётка, за которой виднелся узкий коридор. И свет…

Не полная темнота. По стенам, в трещинах камня, росли бледно‑зелёные грибы, светящиеся тусклым, призрачным светом. Они отбрасывали длинные тени, делая камеру ещё более зловещей, но, по крайней мере, я могла видеть.

Я попыталась встать, оперлась ладонями о пол и с трудом поднялась на колени. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули искры, но я сжала зубы и заставила себя подняться. Сначала на одно колено, потом на ноги.

Стой… Дыши… Ты справишься.

Я посмотрела на своё левое запястье. Его обвивал тонкий, но прочный железный браслет с вырезанными рунами. Под ним кожа была красной, воспалённой, и там, где метка Оберона когда‑то пульсировала золотым светом, теперь было только мёртвое пятно. Никакого тепла. Никакой связи.

Конечно – то, что причиняет вред фейри, железо, естественно блокирует магию. Проще и эффективнее средства не найти. Горький смешок прорвал удушающую тишину, но вместе с ним вспыхнула и ярость – горячая, яркая, ядовитая.

Я подошла к решётке и вцепилась в холодные прутья, словно они могли удержать меня от падения в бездну. Металл обжёг ладони ледяным укусом.

– Эй! – Голос вырвался из горла осколком разбитого стекла, хриплым и режущим. – ЭЙ! Вы, ублюдки! Вернитесь сюда!

Эхо подхватило мой крик, швырнуло его об каменные стены и вернуло искажённым призраком – словно сама темница надо мной издевалась.

Я рванула решётку изо всех сил. Металл протяжно взвыл, но остался неподвижен, как надгробие.

– ВЕРНИТЕСЬ! – Ярость вспыхнула в груди белым пламенем, выжигая страх дотла. – Вы совершаете чёртову ошибку! Оберон найдёт меня! Он найдёт меня, и тогда он превратит ваши кости в пыль!

Сначала плотная, давящая тишина, а потом раздался далёкий смех, насмешливый и равнодушный.

– Кричи, смертная! Здесь тебя никто не услышит!

Ярость накрыла волной. Я снова дёрнула решётку, затем ударила по ней ладонью – раз, другой. Боль пронзила запястье, но я не остановилась.

– Я не жалкая смертная, вы, тупые уроды! – выкрикнула я. – Я Видящая! Я взламывала системы, которые считались неприступными! Выжила в мире, где за мной охотилась мафия! Я украла артефакты из‑под носа фейри‑полиции! И когда я выберусь отсюда – а я выберусь – я лично прослежу, чтобы вы сдохли в агонии!

Смех оборвался. Тишина сгустилась, стала тяжёлой.

Потом раздались шаги. Медленные, размеренные, приближающиеся.

Я отступила от решётки, сжала кулаки. Пальцы побелели. Если он войдёт – я вцеплюсь ему в горло зубами. Пусть я без оружия, пусть тело дрожит от усталости и боли, но я не стану покорной овцой перед волком.

Фигура выступила из тени коридора – высокая, с широкими плечами, как дверной проём. Тёмный плащ скрывал очертания, но голос я узнала – тот самый, что издевался надо мной, пока меня тащили по этим проклятым коридорам. В зеленоватом свете грибов его лицо казалось вырубленным из грубого камня – широкий нос, маленькие глазки, утонувшие в складках плоти, полные злобы, что тлела, как угли.

– Ты много лаешь, смертная, – процедил он сквозь зубы, и усмешка исказила его рот. – Видящая? Украла артефакты? – Смех вырвался из его горла, хриплый и мокрый. – И где они теперь? А где ты? В клетке, как паршивая крыса, что попалась в капкан.

Я выпрямилась, подняла подбородок. Встретила его взгляд прямо.

– А ты – жалкий пёс, который прячется за юбкой своей госпожи, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Держу пари, ты даже ссать без её разрешения не можешь. Жалкий, трусливый ублюдок.

Его лицо перекосилось, словно маска треснула. Он рванулся к решётке, схватился за прутья так, что костяшки побелели.

– Ещё одно слово, – прошипел он, и голос стал тише, опаснее, – и я вырву этот язык голыми руками. Медленно, мучительно. Буду слушать, как ты захлёбываешься собственной кровью.

– Попробуй, – бросила я, и в моём голосе была сталь. – Посмотрим, что твоя госпожа сделает с тобой потом. – Я прищурилась. – Кто она, кстати? Королева‑мать? Решила наконец избавиться от неудобной смертной?

Фейри усмехнулся низко и неприятно.

– Королева‑мать? – Он фыркнул. – Ты понятия не имеешь, во что влипла, девчонка. Моя госпожа куда страшнее, чем какая‑то надменная фейри‑королева. Она тебя живьём изнутри выпотрошит и заставит смотреть, как скармливает твои внутренности воронам.

Холод скользнул по позвоночнику. Не королева‑мать. Кто‑то другой.

– И кто же эта страшная госпожа? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Или ты слишком труслив, чтобы сказать её имя вслух?

Фейри дёрнулся, словно хотел открыть решётку, но остановился. Его маленькие глазки сузились.

– Ты узнаешь очень скоро, – прошипел он. – И тогда ты будешь умолять о смерти. Будешь ползать на коленях, и молить о пощаде. Но её не будет.

Он плюнул. Слюна пролетела между прутьями, упала у моих ног. Потом развернулся и ушёл. Тяжёлые шаги удалились по коридору, растворились в темноте, и я осталась одна.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Руки дрожали от адреналина, от ярости, от страха, который я не показала. Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Холодный камень впился в кожу сквозь тонкие штаны и тунику. Я подтянула колени к груди, обхватила их руками.

Левое запястье пульсировало болью, каждый удар сердца отдавался под кожей.

Я посмотрела на браслет, на мёртвое пятно, где когда‑то пульсировала метка Оберона. Теперь там была только пустота. Руны, вырезанные в металле, светились тусклым серебром в призрачном свете грибов – древние, блокирующие всё, что связывало меня с ним.

Связь разорвана.

Оберон – мысленно позвала я в пустоту. – Где ты? Ты понял? Ты понял, что рядом с тобой – не я? Или ты спишь, обнимая её, думая, что держишь меня?

Мысль впилась в сердце, как нож под рёбра.

Я открыла глаза. Светящиеся грибы росли по стенам – сотни мелких точек, бледно‑зелёных, мерцающих, как звёзды в ядовитом небе. Красивые и мёртвые одновременно. Свет их был холодным, чужим – он не грел, не утешал, только делал тени длиннее, а тьму гуще.

Подземелье. Где‑то в глубинах Подгорья.

Но где? В каком из забытых богами углов этого проклятого мира?

Я не знала. Время здесь теряло смысл – минуты растягивались в часы, или, может, прошли уже дни. Я не знала, сколько прошло с того момента, как мешок накинули мне на голову в коридоре дворца.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, пробили кожу – острая боль, якорь в реальности.

Не сейчас… Не здесь… Не буду ломаться.

Я не буду плакать. Не стану молить о пощаде, я не сдамся.

Я выживала на улицах Белфаста, когда мир пытался сожрать меня заживо. Выбиралась из разборок с мафией, когда ножи были в сантиметре от горла. Обводила вокруг пальца торговцев Чёрного Рынка, что продали бы родную мать за горсть монет. Я – Видящая.

И я выберусь отсюда.

Я положила голову на колени, закрыла глаза. Прислушалась к тишине, к капанью воды где‑то в глубине лабиринта, к собственному дыханию, к биению сердца, глухому и упрямому.

И где‑то глубоко внутри, сквозь пустоту, сквозь железные оковы, я почувствовала что‑то слабое и далёкое. Тонкое, как шёлковая нить, протянутая через бездну.

Не связь с Обероном. Это было… другое.

Тепло как первый луч рассветного солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

Я замерла и затаила дыхание.

Та связь, что вспыхнула между мной и Алистором на том холме. Та невидимая нить, что я не понимала, но чувствовала. Золотая, тонкая, пульсирующая где‑то в груди, рядом с сердцем.

Она была там. Едва ощутимая, почти призрачная, но настоящая и живая.

Я прижала руку к груди, туда, где эта странная связь светилась слабым теплом, словно тлеющий уголёк в пепле. И прошептала в темноту, обращаясь к тому, кто, возможно, даже не слышал:

– Алистор. Если ты чувствуешь это… если эта чёртова связь работает в обе стороны… – Голос дрогнул, сорвался на полушёпот, но я заставила себя продолжить: – Найди меня. Пожалуйста. Найди меня.

Тишина ответила. Только капанье воды – мерное, как отсчёт времени – и призрачный свет грибов, что мерцал на стенах, как дыхание умирающего.

Но я держалась за это слабое тепло. Вцепилась в него, как утопающий хватается за обломок корабля в бушующем море.

Потому что это было всё, что у меня осталось.

***

Время в темнице теряло смысл. Может, прошёл час. Может, три. Может, всего несколько минут – в этой проклятой дыре невозможно было понять.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и считала удары собственного сердца. Раз… Два… Три… Сто двадцать семь… Двести сорок три.

Голова всё ещё раскалывалась, но туман в мозгу рассеялся. Я могла думать и анализировать.

Железный браслет на запястье блокирует связь с Обероном. Значит, "госпожа" знает о метке. Знает, что между нами есть что‑то, что нужно заблокировать.

Гламур в коридоре дворца. Совершенный, до мельчайших деталей, моё лицо, моя фигура, мой голос. Хотя лицо я не видела, только слышала, как она говорит моим голосом. Такое не сделает кто попало. Это требует мастерства. И близкого знакомства с оригиналом.

Подземелье. Где‑то в Подгорье, но где именно? Летний Двор? Или за его пределами?

Стражники говорили, что "госпожа" хочет меня целой. Для чего? Приманка для Оберона? Или что‑то ещё?

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Если это приманка – значит, она рассчитывает, что Оберон придёт. А если он придёт…

Мысль оборвалась на полуслове.

Шаги.

Я услышала их издалека – мягкие, размеренные, совсем не похожие на грубую поступь стражников. Лёгкие, почти бесшумные.

Я поднялась на ноги, прислонилась к стене. Мышцы напряглись, готовые к драке или бегству, хотя бежать было некуда.

Шаги приближались. Эхо отражалось от каменных стен, множилось, заполняло пространство.

А потом – свет.

Не призрачное зеленоватое мерцание грибов. Настоящий свет – тёплый, золотой, как летнее солнце. Он пролился по коридору, разогнал тени, заставил меня прищуриться.

Фигура появилась у решётки высокая и стройная. Платье из серебристого шёлка, струящееся, словно жидкий металл, облегающее каждый изгиб фигуры с пугающим совершенством. Волосы серебряные, почти белые, ниспадающие волнами до талии, каждая прядь переливалась в свете фейри‑огня, словно лунный свет, застывший в нитях. Идеально красивое лицо, точёное, с высокими скулами, острым подбородком и полными губами, изогнутыми в улыбке.

Но глаза…

Фиалковые, глубокие, завораживающие, цвета ночных цветов, что растут в тени старых лесов. И холодные, так сильно, что я почувствовала, как мороз пополз по коже.

Она держала в руке небольшой светящийся шар, заключённый в стеклянную сферу. Свет исходил от него мягкими волнами, отбрасывая серебряные блики на её лицо, на волосы, делая её похожей на призрак или видение.

Сиэлла.

Я отшатнулась на шаг. Сердце колотилось так, что я слышала пульс в ушах.

Сиэлла остановилась перед решёткой и посмотрела на меня. Фиалковые глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по разорванной тунике, по железному браслету на запястье – медленно, оценивающе, с ледяным любопытством.

– Ну вот мы и встретились, – произнесла она. Голос был мелодичным, текучим, как струи воды по камням горного ручья. – Наконец‑то.

Я не ответила. Горло сжалось, слова застряли где‑то глубоко внутри. Страх и ярость боролись в груди, душили друг друга.

Сиэлла улыбнулась – медленно, растягивая губы, обнажая белоснежные зубы.

– Ты даже красивее, чем я помнила, – продолжила она, слегка наклонив голову. Серебряные пряди соскользнули с плеча, упали вперёд, обрамляя лицо. – Конечно, для смертной. Эти рыжие волосы… зелёные глаза… да, я понимаю, почему Оберон так одержим тобой. У него всегда была слабость к… необычным вещам.

Я сжала челюсти. Заставила себя дышать. Раз, два, не реагируй. Не давай ей того, чего она хочет.

– Молчишь? – Сиэлла рассмеялась – тихо, почти интимно. – Как мило. Я слышала, ты дерзкая. Острая на язык. Не боишься огрызаться даже на королей. А теперь? Сидишь в клетке, как птичка с подрезанными крыльями, и боишься открыть рот.

Ярость вспыхнула в груди, яркая и жгучая, прожгла страх, оставив только пепел.

– Если ты пришла сюда, чтобы потешить своё эго, – процедила я сквозь зубы, голос прозвучал хрипло, но твёрдо, – то зря тратишь время. У меня есть дела поважнее, чем слушать бред ревнивой самки.

Улыбка Сиэллы не дрогнула. Но что‑то в её глазах изменилось – вспыхнуло и погасло так быстро, что можно было принять за игру света.

– Дерзость, – произнесла она мягко, почти с одобрением. – Да, это в тебе есть. Оберон всегда любил тех, кто не боится огрызаться. Это… – она замолчала, облизала губы, – развлекает его, но ненадолго.

Она сделала шаг ближе к решётке, подняла светящийся шар выше, чтобы свет упал мне прямо в лицо. Я прищурилась, но не отвела взгляда.

– Но дерзость – это всё, что у тебя есть, смертная. Ты слабая… Жалкая… Ты проживёшь, что? Ещё пятьдесят, шестьдесят лет, если повезёт? А потом умрёшь и сгниёшь в земле. А Оберон будет жить вечно. И через сто лет он даже не вспомнит твоё имя.

– Зато ты его точно запомнишь, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Когда он бросит тебя ради следующей игрушки. Или ты думаешь, что ребёнок изменит что‑то? Что он женится на тебе и будет верным мужем?

Сиэлла замерла. Улыбка сползла с её лица, как маска, обнажив что‑то тёмное, холодное.

– Осторожнее, смертная, – прошипела она, и в голосе появилась сталь. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь.

– Я знаю, – ответила я, и моё лицо исказила усмешка. – Ты – та, что беременна от мужчины, который даже не любит тебя. Та, что решила похитить меня, потому что не смогла удержать его по‑другому. Жалкая, отчаявшаяся сука, которая хватается за соломинку.

Тишина повисла, между нами, тяжёлая и звенящая.

А потом Сиэлла рассмеялась.

Это был не истеричный смех, не визг ярости. Это был низкий, мелодичный смех, полный искреннего веселья.

– О, дорогая, – произнесла она, вытирая уголок глаза. – Ты действительно думаешь, что я похитила тебя из‑за ревности? Что я… – она снова рассмеялась, и звук отразился от каменных стен, множась, заполняя пространство, – хватаюсь за соломинку?

Она шагнула ещё ближе, почти прижалась к решётке. Свет от шара упал на её лицо, и я увидела её глаза – холодные, расчётливые, полные торжества.

– Глупая смертная девчонка, – прошептала она. – Я похитила тебя не потому, что боюсь тебя. Я похитила тебя, потому что ты – самое ценное, что есть у Оберона. Единственное, что он не может потерять, не сломавшись.

Сердце пропустило удар.

– Не понимаю… – выдохнула я, и голос прозвучал чужим и далёким.

Сиэлла улыбнулась – и в этой улыбке было что‑то хищное, торжествующее.

– А тут и нечего понимать, – произнесла она почти ласково.

И взмахнула рукой.

Воздух вокруг неё задрожал, исказился, словно я смотрела сквозь волны горячего воздуха над асфальтом. Серебряные волосы потемнели, потускнели, превратились в седые, спутанные пряди. Гладкая кожа покрылась морщинами – глубокими, изрезавшими лицо, как шрамы. Фиалковые глаза потускнели, стали мутными, водянистыми. Стройная фигура сгорбилась, ссохлась, платье из серебристого шёлка превратилось в грубую тёмную ткань, залатанную и рваную.

Старуха.

Согбенная, изуродованная временем или магией. С костлявыми руками, покрытыми пятнами, и лицом, на котором когда‑то могла быть красота, но теперь осталась только гниль.

Ведьма из Белфаста.

– Морриган? – Имя сорвалось с губ, прежде чем я успела сдержаться. Голос прозвучал задушенным, неверящим.

Я отшатнулась от решётки, и спина врезалась в каменную стену с такой силой, что боль пронзила плечо острой вспышкой. Но я не почувствовала. Только холод. Только ужас, ползущий по позвоночнику, забирающийся под кожу.

Это невозможно.

Ведьма из мира смертных, что помогла нам, та ведьма, что сказала, где искать артефакты и сулила помощь…

И Сиэлла, идеально красивая фейри из Дома Шиповника, с серебряными волосами и фиалковыми глазами…

Один и тот же человек.

Морриган – или то существо, что стояло передо мной – рассмеялась. Хриплый, рваный смех, что царапал слух, как ржавые гвозди по стеклу.

– Вот теперь ты понимаешь, – прохрипела она, и голос был совсем другим – древним, полным злобы и боли. – Вот теперь видишь, смертная девчонка.

Она подняла костлявую руку, провела кривыми пальцами по лицу, по морщинам, по обвисшей коже.

– Что ожидать от немощной старухи в мире смертных? – продолжила она, и в голосе зазвучала издёвка.

– Никто не видит. Никто не подозревает. Жалкая ведьма, торгующая дешёвыми предсказаниями за грош в захудалой лавке в смертном мире. – Она усмехнулась, обнажив жёлтые, кривые зубы. – А я, между прочим, вынашивала план мести столетиями. Набиралась опыта, сил, знаний. Чтобы в конце концов уничтожить Оберона так же, как он уничтожил меня.

Её голос дрожал – не от старости, не от слабости. От ярости. Древней, выжженной в душу, спрессованной веками в алмазную твёрдость ненависти.

Мои мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья непонимания.

Мутные глаза впились в меня – и в их глубине я увидела что‑то, от чего кожа покрылась мурашками. Боль, ярость, безумие.