Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 188 страниц)

Я потёрла запястья друг о друга, разгоняя кровь. Руки всё ещё ныли, но хотя бы я могла ими шевелить и потянулась к ложке.

И рука Оберона – связанная, неловкая – дёрнулась, блокируя меня.

– Не ешь, – его голос был жёстким, приказным. – Ни в коем случае.

Я медленно повернула к нему голову.

– Что?

Он смотрел на миски так, словно они были наполнены ядом.

– Не ешь.

Каждое слово как удар молота.

Я нахмурилась:

– Оберон, я голодна. Мне плевать, что…

– Еда фейри запрещена смертным, – перебил он, и в его голосе прозвучало что‑то древнее, опасное. – Это не суеверие, Кейт. Это закон. Старше меня, старше королевств. Непреложный.

Он повернулся ко мне, встретил мой взгляд, и в его янтарных глазах плескался страх. Настоящий, неприкрытый.

– Еда Подгорья привязывает, – продолжил он тише, так чтобы охрана не слышала. – Раз попробуешь – и всё. Ты больше не сможешь вернуться. Смертная еда станет безвкусной, как пепел. Вода как песок. Твоё тело начнёт требовать этого. – Он кивнул на миску. – Магии. Подгорья. И ты будешь жаждать его, как зависимый жаждет сладкого яда.

Холод пополз по спине.

– Как долго? – спросила я хрипло.

– Месяц. Может, два. – Его челюсть напряглась. – Потом твоё тело начнёт умирать. Потому что смертная плоть не выдерживает такой зависимости. Органы откажут, кровь загустеет, кости начнут ломаться от одного прикосновения.

Тошнота подступила к горлу.

Я смотрела на миску. На кашу, простую, дымящуюся. На хлеб, золотистый, тёплый.

Ловушка.

Я медленно выдохнула, потом посмотрела на Оберона. Он сидел напротив, весь в напряжении, словно ожидал, что я сейчас запихну в рот полную ложку назло ему.

Что ж, может, я и собиралась.

– Окей, – сказала я спокойно, слишком спокойно. – Допустим, я не ем. Сколько мне продержаться? День? Два? Неделю?

Оберон нахмурился, его взгляд метнулся к лесу, к дороге, уходящей вглубь Подгорья.

– Мы доберёмся до моего дворца, – сказал он, и в голосе прозвучала та королевская уверенность, что всегда выводила меня из себя. – Там есть человеческая еда. Запасы для смертных слуг, гостей. Ты сможешь есть безопасно.

Я приподняла бровь:

– До твоего дворца? Серьёзно? – Я оглядела его – связанного, без магии, окружённого бандитами. – И как ты себе это представляешь? Мы сейчас пленники, Оберон. Нас везут на продажу. А твой дворец, судя по всему, занят кем‑то, кто выдаёт себя за тебя.

Его челюсть напряглась.

– Я разберусь.

– Ага. Конечно. – Я усмехнулась, но без веселья. – Допустим, ты разберёшься. Допустим, мы каким‑то чудом сбежим от этих ублюдков, доберёмся до твоего дворца, и твой двойник – который, кстати, правит от твоего имени и, видимо, неплохо справляется, раз его никто не свергнул – радостно откроет нам двери и предложит человеческий обед.

Оберон смотрел на меня молча, и я видела, как в его глазах мелькает что‑то тёмное. Он знал. Он прекрасно знал, насколько абсурдно это звучит.

– Кейт…

– Я откинулась назад, прислоняясь к колесу телеги. – Я не знаю, сколько продержусь. И ты тоже. А я не собираюсь сдохнуть от голода, надеясь на чудо.

Я взяла ложку.

– Кроме того, – продолжила я, зачерпывая кашу, – мои способности Видящей разве не делают меня уникальной? Я вижу сквозь магию. Ломаю чары. Чувствую артефакты. – Я встретила его взгляд, и в моих глазах горело упрямое, безрассудное решение. – Может, на меня это вообще не сработает. Может, я не такая, как обычные смертные.

Оберон выдохнул долго, устало, словно все силы разом покинули его.

– Ты не знаешь этого.

– А ты знаешь? – парировала я. – Ты сам сказал, что Видящих слишком мало. Что большинство убивают до того, как можно что‑то понять. Значит, никто не проверял, верно? Никто не кормил Видящую едой фейри и не смотрел, что будет.

Пауза.

– Нет, – признал он неохотно.

– Ну вот и отлично, – я усмехнулась. – Будем первопроходцами. Научный эксперимент. Если я сдохну – ты будешь знать, что Видящие не исключение. Если нет – поздравляю, ты открыл новую магическую аномалию.

– Это не смешно, Кейт.

– Не пыталась быть смешной, – я пожала плечами. – Просто реалистичной. Я голодна. Я не знаю, когда снова смогу поесть безопасно. Может, через день. Может, никогда. Так что я делаю то, что всегда делаю – решаю проблему здесь и сейчас.

Я поднесла ложку к губам, встречая его янтарный взгляд.

– Ты можешь смотреть и переживать. Или можешь съесть свою порцию и сохранить силы, чтобы вытащить нас обоих из этого дерьма. Выбирай.

И я сунула ложку в рот.

Вкус взорвался на языке.

Это было… невозможно.

Каша была горячей, густой, с землистым привкусом грибов и чего‑то дымного, пряного, что я не могла определить. Но это было не просто едой. Это было больше. Каждый глоток тёк по горлу как жидкое тепло, растекался по груди, проникал в кровь. Я чувствовала, как голод отступает – не постепенно, а мгновенно, словно его никогда и не было.

И магия.

Боже, магия.

Она пульсировала в каждом кусочке, звенела под кожей, щекотала язык сладостью и чем‑то диким, первобытным. Словно я ела не кашу, а само Подгорье – его землю, его воздух, его древнюю, голодную силу.

Я сглотнула и почувствовала, как тепло разливается по животу, согревая изнутри. Усталость, что давила на плечи последние часы, отступила. Голова прояснилась. Даже боль в запястьях от верёвок стала не такой острой.

Это было… невероятно.

Опасно.

И чертовски вкусно.

Я зачерпнула вторую ложку и отправила в рот, и на этот раз вкус был ещё интенсивнее – магия проникла глубже, разлилась по венам жидким огнём, пульсировала в такт сердцебиению.

Из моего горла вырвался звук.

Тихий. Непроизвольный.

Полустон, полувздох – что‑то среднее между облегчением и удовольствием, слишком интимное, слишком откровенное для того, чтобы издавать его на глазах у десятка фейри‑бандитов.

Но я не могла сдержаться.

Магия ласкала изнутри, щекотала каждый нерв, каждую клетку. Тепло скользило ниже живота, растекалось по бёдрам, заставляло кожу покрываться мурашками. Это было почти непристойно. Почти как…

Я зачерпнула третью ложку, и снова – этот звук. Чуть громче. Чуть более откровенный.

Я зажмурилась, откинула голову назад, чувствуя, как губы приоткрываются, как дыхание становится неровным. Магия пульсировала под кожей волна за волной, каждая сильнее предыдущей, и я не могла – не хотела – сопротивляться.

Слишком хорошо.

Слишком…

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Я медленно открыла глаза и замерла.

Вся поляна смотрела на меня.

Нортан у костра застыл с куском мяса на вертеле. Шрам рядом с телегой замер, не мигая. Охранники, разбойники, даже те, что чинили упряжь на другом конце лагеря – все застыли.

Все смотрели.

Не мигая. Не двигаясь.

Смотрели так, словно я была самой непристойной, самой завораживающей вещью, что они видели за последние сто лет.

Смотрели так, словно я вот‑вот кончу прямо здесь, на их глазах, и они не хотели пропустить ни секунды.

Жар залил лицо – горячий, предательский.

Чёрт.

Я медленно опустила взгляд на миску в руках, потом снова подняла глаза. Фейри всё ещё смотрели. Их взгляды были голодными, заинтересованными, слишком внимательными. Один из них – молодой, с длинными белыми волосами – облизнул губы.

Медленно.

Намеренно.

Тошнота и ярость скрутились в животе одним тугим узлом.

О боже.

Я повернула голову к Оберону, ища хоть какую‑то опору, хоть что‑то нормальное в этом безумии.

И чуть не задохнулась.

Он смотрел на меня так же.

Янтарные глаза потемнели до цвета старого виски, зрачки расширились, превратившись в чёрные провалы. Губы приоткрылись, дыхание было коротким, рваным. Грудь вздымалась чаще, чем нужно. Его взгляд скользнул по моему лицу – медленно, жадно – задержался на губах, опустился к шее, где бился пульс.

Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать.

Или трахнуть.

Или и то, и другое одновременно, не особо заботясь о том, что вокруг зрители.

И внезапно – вспышка.

Тепло на запястье. Острое, пульсирующее, почти обжигающее.

Золотая метка Оберона, что появилась после нашей ночи, дала о себе знать. Мягко, но явно, словно под кожей горел живой огонь. Она пульсировала в такт сердцебиению – не моему.

Его.

И я почувствовала это. Почувствовала его через метку.

Желание – яростное, голодное, едва сдерживаемое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Ревность – жгучую, иррациональную, направленную на каждого фейри, что смотрел на меня слишком долго.

И под всем этим – нечто тёплое, защитное, что он никогда бы не признал вслух.

Чувство.

Метка откликнулась снова – волна тепла поднялась по руке, разлилась по плечу, по груди. Возбуждающе. Интимно. Почти невыносимо, словно его прикосновение скользило по коже, хотя он даже не двигался.

Я с трудом сглотнула, встретила его взгляд.

Что‑то промелькнуло в золотых глазах – осознание. Понимание того, что я почувствовала его. Через метку. Через эту проклятую связь, что он оставил на моей коже.

И его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску.

Он резко отвернулся, челюсть напряглась так, что я услышала скрежет зубов.

– Прекрати, – бросил он. Голос был жёстким, холодным, полным того высокомерного презрения, что я знала слишком хорошо. – Немедленно.

Я моргнула:

– Что?

– Прекрати издавать эти… звуки, – он всё ещё не смотрел на меня, но я видела, как его руки сжались в кулаки за спиной, как напряглись плечи. – Ты ведёшь себя непристойно.

Горячая и острая ярость вспыхнула мгновенно.

– Непристойно? – повторила я, и голос прозвучал опасно тихо. – Серьёзно? Я ем кашу, Оберон. Просто ем гребаную кашу.

– Ты стонешь, – отрезал он, и теперь его взгляд метнулся ко мне – яростный, горячий, полный того, что он отчаянно пытался скрыть за маской надменного ублюдка. – Как шлюха в борделе. На глазах у всего лагеря.

Тишина.

Звенящая, ледяная тишина.

Я медленно, очень медленно, поставила миску на землю.

Потом повернулась к нему. Полностью. Наши лица оказались в дюйме друг от друга.

– Повтори, – прошипела я.

Оберон стиснул зубы. Я видела борьбу на его лице – между желанием удержать маску безразличного, высокомерного короля и чем‑то другим. Чем‑то более горячим, более живым. Чем‑то, что он боялся показать.

– Ты слышала, – выдавил он сквозь зубы.

– Да, слышала, – я наклонилась ближе, так что наши носы почти соприкоснулись. Моё дыхание смешалось с его. – И знаешь что? Это не моя проблема, что еда в этом мире настолько магически насыщена, что от неё хочется кончить. Это не моя проблема, что все эти фейри пялятся, словно никогда не видели, как смертная ест.

Я сделала паузу, и мой голос стал тише, опаснее:

– И это определённо не моя проблема, что ты не можешь справиться с тем, что твоя метка выдаёт все твои чувства.

Его глаза расширились. Совсем чуть‑чуть, но я заметила.

Попался.

Я усмехнулась – медленно, зло, торжествующе:

– Да, я почувствовала. Всё. Через эту штуку на моём запястье, про которую ты, кстати, забыл предупредить, что она работает в обе стороны. Так что не ври мне, Оберон. Ты злишься не потому, что я веду себя непристойно. Ты злишься, потому что они смотрят. И тебе это не нравится.

Молчание.

Тяжёлое. Давящее.

Его дыхание было коротким, рваным. Я видела, как его челюсть ходит ходуном, как пальцы сжимаются и разжимаются за спиной, словно он хотел что‑то сломать. Или кого‑то задушить.

– Я не… – начал он, но голос сорвался.

– Не ври, – перебила я твёрдо. – Я чувствую тебя, помнишь? Каждую гребаную эмоцию. Ревность. Ярость. Желание. – Я наклонила голову, изучая его лицо – напряжённое, почти болезненное. – Так что либо признай это, либо заткнись и дай мне доесть в покое.

Оберон смотрел на меня долго. Слишком долго. В его янтарных глазах плескалась буря – ярость, желание, что‑то тёмное и опасное, что заставило моё сердце пропустить удар.

Потом он медленно, с усилием, выдохнул и отвернулся.

– Ешь, – бросил он. Голос был ровным, контролируемым, но я слышала напряжение под ним, как натянутую до предела струну. – Но тихо. Если можешь.

Я усмехнулась:

– Постараюсь. Но не обещаю.

Я взяла миску обратно и зачерпнула ложку. На этот раз я сжала губы, подавляя звук, но магия всё равно текла по венам, пульсировала под кожей, и метка на запястье снова вспыхнула – передавая мне его эмоции.

Желание. Яростное, голодное, едва сдерживаемое.

Ревность – жгучую, иррациональную.

И под всем этим – нечто мягкое, тёплое, что заставило что‑то сжаться в груди.

Забота.

Я прикусила губу, подавляя улыбку, и продолжила есть. Тихо. Но с каждым глотком чувствуя, как его взгляд возвращается ко мне – короткие, крадущиеся взгляды, что он думал, я не замечу.

Король Лета ревновал.

И это было… восхитительно.

***

Телега снова тронулась в путь. Верёвки впивались в запястья, брезент душил, пропуская внутрь лишь узкие полоски золотого света. Но я почти не замечала дискомфорта.

Магия в крови пульсировала мягко, согревая изнутри, притупляя боль. Я чувствовала себя… хорошо. Сильнее, чем за последние сутки. Яснее.

Живее.

Оберон лежал рядом, но не касался меня. Плечо, которое раньше прижималось к моему, теперь было на дюйм дальше. Он молчал, смотрел в брезент над головой, челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую линию.

Дулся.

Король Лета, изгнанный и связанный, лежащий в телеге бандитов, дулся, как обиженный ребёнок.

Я сдержала усмешку.

– Ты всё ещё злишься? – спросила я тихо.

Он не ответил. Даже не повернул головы.

– Серьёзно? – Я приподняла бровь. – Игнорируешь меня?

Молчание.

– Оберон.

Ничего.

– Эй, Ваше Высокомерие, – я толкнула его плечом. – Я с тобой разговариваю.

Он наконец повернул голову, и взгляд был ледяным:

– У меня нет желания разговаривать.

– Ага, понятно, – я кивнула. – Ты дуешься.

– Я не дуюсь, – отрезал он, и в голосе прозвучала та самая королевская надменность, что всегда выводила меня из себя. – Я обдумываю стратегию.

– Ага. Обдумываешь, – я усмехнулась. – С таким лицом, словно тебя заставили есть лимоны. Ну да, очень стратегически.

Его челюсть напряглась ещё сильнее:

– Кейт…

– Слушай, если ты злишься из‑за того, что я почувствовала твои эмоции через метку, то это не моя вина, – сказала я спокойно. – Ты тот, кто её оставил. Без предупреждения, кстати. Так что если тебе не нравится, что я знаю, когда ты ревнуешь…

– Я не ревновал, – перебил он резко.

– Конечно, – я кивнула, изображая серьёзность. – Ты просто назвал меня шлюхой из чистой заботы о моей репутации. Очень благородно с твоей стороны.

Оберон выдохнул – долго, устало, словно все силы разом покинули его:

– Я не должен был так говорить.

– Нет, не должен был, – согласилась я. – Но ты сказал. И знаешь что? Мне плевать. Потому что я знаю, почему ты это сказал.

Он повернул голову, встретил мой взгляд:

– Почему?

– Потому что ты боялся, – ответила я просто. – Боялся того, что все эти фейри смотрели на меня. Боялся того, что чувствовал. Боялся, что я это пойму. – Я пожала плечами, насколько позволяли связанные руки. – И вместо того, чтобы признать это, ты решил быть ублюдком. Как обычно.

Молчание.

Он смотрел на меня долго – изучающе, словно видел что‑то, чего не замечал раньше.

– Это не из‑за ревности, – сказал он наконец, и голос был жёстким. – Это была забота.

Я приподняла бровь:

– Забота? Серьёзно?

– Да, – он повернулся ко мне полностью, и в янтарных глазах плескалась ярость – не на меня, на ситуацию. – Потому что ты не понимала, что делаешь. Те звуки, что ты издавала… Они были на грани. Все. Каждый фейри в том лагере балансировал между желанием и жаждой наживы. Я чувствовал это. Их желание взять тебя прямо там, на глазах у всех. И единственное, что их сдерживало, – это то, что ты стоила больше нетронутой.

Холодок пробежал по спине.

Я усмехнулась, хотя внутри всё похолодело:

– Забота. От того, кто наверняка творил вещи и похуже.

Он замер. На секунду. Две.

Потом его губы изогнулись в кривой усмешке, без тепла, без юмора:

– Я никогда не отрицал, что я чудовище, Кейт. Я Король Лета. Я правил веками. Делал выбор, от которого смертные сошли бы с ума. Убивал. Пытал. Разрушал. – Пауза, и взгляд стал жёстче. – Но я никогда, никогда не брал женщину против её воли. И никогда не позволял своим людям делать это в моём присутствии.

Тишина.

Я смотрела на него, изучая лицо. Напряжённую челюсть. Слишком твёрдый взгляд. Слишком уверенный тон.

Слишком.

И что‑то внутри меня – интуиция хакера, привыкшей видеть ложь в коде и людях – почувствовало фальшь.

Не в словах. В том, как он их произнёс.

– Никогда? – повторила я медленно, приподняв бровь. – Ни разу за все твои века?

Что‑то мелькнуло в его глазах. Слишком быстро. Слишком тёмное.

– Никогда, – повторил он, но голос дрогнул. Едва заметно.

Но я услышала.

– Ты лжёшь, – сказала я спокойно.

Он замер:

– Что?

– Ты лжёшь, – повторила я, встречая его взгляд. – Не мне. Себе. Я вижу это. Слышу. – Я сделала паузу. – Что случилось, Оберон?

Молчание натянулось, как струна.

Он смотрел на меня – долго, изучающе. Словно пытался решить, стоит ли говорить правду.

Потом отвёл взгляд. Сжал кулаки так сильно, что верёвки врезались в кожу.

– Это было недавно, – сказал он тихо. – До того, как я попал в мир смертных.

Сердце ёкнуло.

Он молчал долго. Смотрел в брезентовый потолок телеги, словно искал там слова.

Потом выдохнул:

– Её звали Элиза. Она была смертной. Охотой Морфроста, Короля Зимы. Мой… – он усмехнулся горько, – назовём его соперником. У нас с ним давняя вражда. Личные обиды. Вечные ссоры. Политические игры. Мы ненавидели друг друга веками.

Я слушала молча, чувствуя, как напряжение нарастает.

– Морфрост забрал её в Подгорье. Сделал своей пленницей. Я узнал об этом и решил… – он сжал челюсть, – насолить ему. Предложил Элизе защиту в моём царстве. Убежище. Свободу от Зимы.

Пауза.

– Она не только отказала. Она оскорбила меня. Публично. При моих подданных. Сказала, что предпочтёт остаться пленницей Морфроста, чем принять что‑либо от меня. Что я не лучше него. Что я такой же монстр, просто в другой обёртке.

Его голос стал жёстче:

– Уязвлённая гордость – жалкое оправдание для того, что я сделал дальше. Но это всё, что у меня было в тот момент.

Холод пополз по позвоночнику.

– Что ты сделал?

– Я загнал её в угол, – его голос был ровным, но в нём звучала боль. Старая. Глубокая. – Притащил в свою спальню. Я сказал, что раз она так презирает меня, то пусть хотя бы узнает, почему должна бояться. Что если она считает меня монстром, я покажу ей, насколько она права.

Он замолчал, сжав зубы.

– Я начал. Прижал к стене. Сорвал с неё одежду. Она сопротивлялась, царапалась, кричала. Но я был сильнее. Намного сильнее. И я… – Выдох. Надломленный. – Я собирался… Хотел… Чтобы показать ей.... Чтобы унизить. Отомстить за оскорбление.

Тошнота поднялась к горлу.

– Но?

– Она отбилась, – он усмехнулся горько, и в усмешке было самоуничижение. – Укусила меня за плечо – так сильно, что я почувствовал вкус собственной крови. А потом ударила в горло. Просто кулаком. Точно. Жёстко. Пока я задыхался, она сбежала.

Пауза.

– Не беспомощная смертная, как я думал.

Я выдохнула, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения.

– Хорошо, что она смогла.

– Да, – он кивнул. – Хорошо.

Молчание.

Но он не закончил. Я видела это по напряжению в плечах, по тому, как он снова сжал кулаки.

– Это ещё не конец истории, – сказала я тихо. – Верно?

Он выдохнул – долго, надломленно:

– Нет. Не конец.

Пауза. Словно он собирался с силами.

– После того случая я был безумен. Одержим. Я не мог думать ни о чём другом. Только о ней. О том, как она меня отвергла. Унизила. Сбежала. – Его голос стал тише, жёстче. – Я хотел её вернуть. Хотел наказать и её, и Морфроста. Доказать, что я сильнее. Что никто не смеет так со мной поступать.

Холод сжал сердце.

– Что ты сделал?

– Я выследил её, – ответил он ровно. – Узнал, что она должна уйти через портал в мир смертных на седьмой день. Я пришёл туда. Ждал. Собирался забрать её. Силой, если понадобится.

Он замолчал, и в глазах плеснулось что‑то тёмное:

– Но появился Морфрост. Он пришёл за ней первым. И я… – Выдох. – Я напал на него. Была битва. Я помню ярость. Безумие, которое застилало глаза. Магию, что рвалась наружу, разрушая всё вокруг. Я хотел убить его. Стереть с лица земли. Забрать то, что он считал своим.

Его голос дрогнул:

– А потом появилась Верена. Королева Весны. Она метнула стрелу. Я помню, как она пронзила… – Он замолчал, закрыв глаза. – Пронзила тело Элизы.

Дыхание перехватило.

– Она…?

– Я не знаю, – он покачал головой, не открывая глаз. – Морфрост… его лицо. Безумие. Отчаяние. Ярость фейри, который потерял самое ценное. Я помню, как его магия взорвалась. Как меня швырнуло на камни. Боль. Тьма.

Пауза.

– Следующее воспоминание – уже в человеческом мире. – Он открыл глаза, встретил мой взгляд. – Я не знаю, что случилось между тем моментом и пробуждением. Не знаю, жива ли Элиза. Не знаю, кто меня изгнал и почему. Морфрост? Верена? Оба?

Он выдохнул:

– Но я знаю одно. Всё началось с того момента, когда я решил, что имею право взять силой то, что мне не принадлежит. Когда я позволил гордыне и одержимости управлять мной. – Горькая усмешка. – Может, это и есть моё наказание. Потерять всё за то, что я пытался забрать чужое.

Тишина легла между нами – тяжёлая, давящая.

Я смотрела на него, переваривая услышанное.

Элиза. Морфрост. Верена. Битва у портала. Стрела. Изгнание.

– Ты думаешь, она мертва? – спросила я тихо.

– Не знаю, – его голос был пустым. – Стрела Верены пронзила её. Если Морфрост успел… если он спас её… – Он замолчал. – Или, может, я просто хочу верить, что она жива. Чтобы моя вина была чуть меньше.

– Это не снимает вины, – сказала я осторожно.

– Я знаю, – он встретил мой взгляд. – Нет мне оправдания. Никакого. Я чудовище, Кейт. Настоящее. Потому что я сделал это не от безумия. Я выбрал. Снова и снова. Сначала попытался взять силой. Потом преследовал. Потом напал на Морфроста, зная, что Элиза окажется между нами. – Пауза. – Я виноват в том, что с ней случилось. Полностью.

Молчание.

Я не знала, что сказать.

Часть меня хотела отстраниться. Назвать его тем, кем он себя назвал – монстром.

Но другая часть… видела боль в его глазах. Настоящую. Глубокую. Ту, что разъедала изнутри.

– Ты помнишь это, – сказала я наконец. – Ты знаешь, что сделал. Не пытаешься оправдать. Не перекладываешь вину.

– Это не делает меня лучше, – жёстко ответил он.

– Нет, – согласилась я. – Не делает. Но это показывает, что ты понимаешь. Что тебе не всё равно. – Я встретила его взгляд. – И, может быть, это единственное, что у тебя есть сейчас. Понимание. Боль. Желание не повторять.

Он смотрел на меня долго, словно не веря:

– Ты не презираешь меня?

– Я не говорила этого, – я усмехнулась без юмора. – То, что ты сделал… отвратительно. Чудовищно. И если бы Элиза была здесь, я бы дала ей нож, чтобы она сама решила, что с тобой делать. – Пауза. – Но её нет. Есть только мы. И я вижу, что ты помнишь. Что тебе больно. Что ты, может быть, пытаешься быть другим.

– Может быть, – повторил он тихо. – Не слишком обнадёживающе.

– Но честно, – ответила я. – И это больше, чем многие чудовища могут сказать.

Молчание.

Метка на запястье пульсировала – тихо, мерно. Словно чувствовала его эмоции. Боль. Стыд. Отчаяние.

– Ты выслушала, – выдохнул он наконец, и в его голосе была такая сырая признательность, что я почувствовала её физически. – Не отвернулась. Не осудила сразу.

– Не делай из этого что‑то большее, – я покачала головой. – Просто не давай мне повода пожалеть об этом разговоре.

– Не дам, – его губы дрогнули в подобии улыбки. Печальной. Искренней.

Молчание растянулось между нами. Тяжёлое, но честное.

– Хорошо, что они слишком жадные, – сказал он наконец, возвращаясь к прежней теме. – Иначе мне пришлось бы снова смотреть, как кто‑то пытается сделать то, что я сам чуть не совершил. И быть бесполезным. Связанным. Беспомощным. Как тогда, когда Верена метнула стрелу.

– Да, – выдохнула я. – Хорошо.

Пауза.

– Так что прекращай дуться и расскажи мне про Элтариан, – сказала я, стараясь сменить тему. – Какой он?

Оберон помедлил, потом выдохнул. Благодарный за возможность отвлечься.

Когда заговорил снова, в голосе прозвучала смесь гордости и ностальгии:

– Элтариан… один из красивейших городов Подгорья. Весь утопает в вечном лете – золотые крыши, цветущие сады между зданий, реки цвета мёда и янтаря. Деревья с кронами из живого огня растут прямо посреди улиц. Магия там настолько густая, что её можно почувствовать кожей, попробовать на вкус в каждом вдохе.

Его взгляд стал отстранённым, погружённым в воспоминания.

– Здания – высокие, изящные, из белого камня, который светится изнутри на закате. Балконы увиты виноградом, что цветёт круглый год. Фонтаны на площадях никогда не замерзают, вода в них переливается всеми цветами радуги. Воздух пахнет мёдом, цветами, чем‑то пряным и сладким одновременно.

Я слушала, зачарованная, представляя картину, что он рисовал словами.

– Город расположен недалеко от столицы, – продолжил он. – День пути до моего дворца. Может, меньше, если не останавливаться. – Пауза, и голос стал тише. – Что на руку. Ближе к дому. Ближе к тем, кто, возможно, ещё помнит настоящего короля.

Надежда кольнула в груди.

– Значит, там могут быть те, кто тебе предан?

– Возможно, – он не звучал уверенным. – Если они ещё живы. Если мой двойник не зачистил всех, кто мог бы помнить правду.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересыхает.

– Этот аукцион… – я заставила себя произнести это вслух. – Где нас продадут как товар. Это… это нелегально, да? Чёрный рынок? Работорговля?

Оберон медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что‑то тяжёлое.

– Аукционы Подгорья… это не подпольные сделки в тёмных подвалах, Кейт. Это часть нашего мира. Легальная. Узаконенная. У фейри торговля – в крови. Мы покупаем, продаём, обмениваем, загоняем в долги. Услуги за услуги. Жизни за жизни. Это наша природа. Наша суть.

Я нахмурилась:

– Ты хочешь сказать, что рабство… нормально здесь?

– Рабство, – он усмехнулся горько, – это слишком грубое слово. Здесь это называют «контрактами». «Долговыми обязательствами». «Временной собственностью». – Пауза. – Но суть та же. Тебя покупают. Ты принадлежишь кому‑то. Пока контракт не выполнен. Или пока твой владелец не решит продать тебя дальше.

Холод пробежал по спине.

– И это… законно?

– Полностью, – он посмотрел на меня, и в золотых глазах я увидела что‑то тёмное, горькое. – Рынки работают в каждом крупном городе. Элтариан – один из самых больших. Там продают всё и всех. Артефакты, оружие, редкие травы, живой товар.

Живой товар.

Меня затошнило.

– А ты… – я замолчала, не уверенная, хочу ли услышать ответ. Но всё же закончила: – Ты когда‑нибудь покупал?

Тишина натянулась, как струна.

Оберон не ответил сразу. Просто смотрел куда‑то вдаль, сжав челюсть.

Потом выдохнул:

– Да.

Одно слово. Простое. Честное.

И оно ударило сильнее, чем я ожидала.

– Я был Королём, – продолжил он тихо. – Мне служили тысячи. Но не все приходили добровольно. Некоторых я покупал. На рынках. На аукционах. – Пауза. – Рабынь. Слуг. Воинов. Тех, кто задолжал. Тех, кого продали их же семьи за долги.

Он повернулся, встретил мой взгляд.

– Я не извиняюсь за это. Таков мир Подгорья. Такова наша культура. Если ты здесь слаб, если задолжал, если проиграл – ты становишься чьей‑то собственностью. – Голос стал жёстче. – Я играл по этим правилам. Потому что это единственные правила, которые здесь работают.

Я молчала, переваривая его слова.

Часть меня хотела возмутиться, закричать, ещё раз назвать его чудовищем.

Но другая часть – та, что выросла на улицах Белфаста, что видела, как люди продают друг друга за дозу, за деньги, за выживание – понимала.

Мир не чёрно‑белый. Никогда не был.

– Значит, ты знаешь, как это работает, – сказала я ровно. – Изнутри.

Оберон задумался, взгляд стал отстранённым, словно он погрузился в воспоминания.

– Аукционы проходят на открытых площадях, – начал он медленно. – Обычно в центре города. Там строят помост – деревянный, высокий, чтобы все видели товар. Покупатели стоят внизу, в толпе. Охрана окружает помост – минимум десять фейри, вооружённых, с рунами подавления магии на доспехах.

– Руны подавления?

– Чтобы товар не мог использовать силу и сбежать, – пояснил он. – Они работают в радиусе примерно пятидесяти метров от помоста. Любая магия внутри этого круга глохнет. Даже у зрителей.

– А оружие?

– Оружие работает, – он криво усмехнулся. – Магия подавлена, но физическая сила – нет. Поэтому охрана всегда при клинках.

Я кивнула, запоминая:

– Дальше. Что с товаром?

– Товар держат в клетках за помостом. Перед продажей выводят на помост по одному. Раздевают – частично или полностью, зависит от типа товара. – Его голос стал холоднее. – Покупатели должны видеть, что покупают. Осматривают, оценивают. Иногда… трогают. Проверяют.

Желудок свело.

– Трогают?

– Это товар, Кейт, – он посмотрел на меня тяжело. – Покупатели хотят убедиться, что он качественный. Здоровый. Без скрытых изъянов.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

– И охрана просто стоит и смотрит?

– Охрана следит, чтобы покупатели не повредили товар до покупки, – ответил он. – Но осмотр… разрешён.

Ярость вспыхнула в груди – горячая, слепящая.

– Чёртовы ублюдки…

– Добро пожаловать в Подгорье, – его голос был полон горечи. – Здесь нет морали смертного мира. Здесь есть сила, долги и контракты. И если ты на той стороне сделки, где тебя продают… – он не закончил.

Не нужно было.

Я понимала.

Меня выставят на помост. Разденут. Будут трогать, осматривать, оценивать, как кусок мяса.

А потом продадут тому, кто заплатит больше.

И я ничего не смогу с этим сделать.

Если не сбегу.

– Значит, момент побега – это суматоха, – я заставила себя сосредоточиться, отбросить панику. – Когда толпа собирается, когда внимание на помосте, когда охрана отвлечена…

– Да, – Оберон кивнул. – Но есть проблема. Нас будут держать в клетках до самого момента выставления. Клетки охраняются. Когда выведут на помост, руки будут связаны, возможно, закованы. Магия подавлена. Охрана вокруг.

– Но толпа, – я настаивала. – Там будут сотни фейри. Хаос. Если устроить панику…

– Если устроить панику, охрана начнёт убивать, – жёстко сказал он. – Они не церемонятся. Беглеца убивают на месте. Это часть правил. Чтобы другой товар не думал о побеге.

Чёрт.

Я откинула голову назад, уставившись в брезентовый потолок телеги.

Клетки. Охрана. Связанные руки. Руны подавления. Смерть за попытку побега. Шансов не было. Совсем.

Но я никогда не была хороша в принятии поражения.

– Тогда придумаем что‑то ещё, – твёрдо сказала я.

Оберон посмотрел на меня – долго, изучающе. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки:

– Твоя уверенность… безумна. Но… – он помолчал, – заразительна.

– Держись за неё, – я встретила его взгляд. – Потому что это всё, что у нас есть.