Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 188 страниц)

Я провела рукой по его голове, зарылась пальцами в жёсткую, тёплую шерсть, испачканную кровью.

Метка в груди молчала.

Совсем.

Рован не мог найти меня здесь – связь оборвалась где‑то между мирами, стёрлась, исчезла, словно её и не было.

Но этот зверь нашёл.

Не знаю как.

Не знаю зачем.

Но он здесь.

Зверь не отстранился от прикосновения. Только чуть сильнее прижался, устроился удобнее, и я почувствовала, как он урчит – тихо, едва различимо, вибрацией, которая проникала под кожу.

Словно говоря: Я не уйду.

И где‑то в глубине – там, где ещё теплилась крошечная искра надежды, которую я не дала погаснуть, – я подумала:

Может, я не умру здесь.

Может, мы выберемся.

Может….

Веки закрылись сами собой, тяжёлые, словно налитые свинцом. Усталость накатывала волнами, тянула вниз, обещала покой, если просто сдамся, если позволю ей поглотить меня.

И я позволила.

Завтра разберусь.

Завтра подумаю, куда идти, что делать, как выжить.

Завтра.

Зверь сдвинулся ещё ближе, устроился так, что его тело стало стеной между мной и этим мёртвым миром – между мной и холодом, опасностью и пустотой.

Тьма поглотила меня мягко и неотвратимо.

А он остался рядом.

Как и обещал.

Глава 11

Я проснулась от того, что было слишком тепло.

Не комфортно – именно слишком тепло, почти жарко, словно я лежала рядом с печкой, которую кто‑то забыл выключить. Пот выступил на лбу, под коленями, там, где мех прижимался плотнее всего.

Мех?

Память вернулась резко – зверь, мёртвый лес, твари с белыми глазами, падение сквозь миры.

Я открыла глаза.

Серый рассвет пробивался сквозь голые ветви, окрашивая всё в оттенки пепла. Воздух был влажным, холодным, пах камнем и чем‑то затхлым. Но меня окружало тепло – живое, пульсирующее, с ровным ритмом дыхания под ухом.

Зверь.

Он всё ещё был здесь. Не ушёл. Не бросил меня посреди ночи.

Огромное тело свернулось вокруг меня кольцом, укрывая от холода, и я лежала, прижавшись спиной к его груди, чувствуя каждый вдох – глубокий, размеренный, слишком человеческий для животного.

Моя рука покоилась на его передней лапе – неосознанно, должно быть, во сне потянулась – и пальцы зарылись в медную шерсть, такую густую и мягкую, что хотелось зарыться в неё лицом и не вылезать.

Я замерла, не решаясь пошевелиться.

Если он проснётся... что тогда?

Вчера он спас меня от тварей. Но это не значит, что сегодня не передумает. Хищники непредсказуемы. Тётка рассказывала – даже прирученный волк может в один момент вспомнить, кто он на самом деле, и разорвать горло руке, которая его кормила.

А этот зверь не был прирученным.

Он был диким. Древним. Опасным.

И при этом он провёл рядом всю ночь, согревая меня, не давая замёрзнуть.

Почему?

Медленно, стараясь не разбудить, я начала высвобождать руку. Пальцы скользнули из шерсти, я чуть приподняла плечо, отодвигаясь...

Зверь дёрнулся.

Не резко – просто напрягся всем телом, и я почувствовала, как мышцы под мехом перекатились, как когти поскребли по камню.

Я застыла.

Голова зверя поднялась медленно, лениво, и он посмотрел на меня через плечо.

Золотые глаза были сонными, полуприкрытыми, но даже так в них читалось что‑то слишком разумное для животного.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд – я, затаив дыхание, он, с этой невозмутимой ленью хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется.

Потом зверь зевнул – широко, обнажив ряды острых клыков, язык скользнул по зубам – и снова опустил морду мне на бок, устраиваясь удобнее.

Как будто говоря: Ещё рано. Поспим.

Я уставилась на него, не понимая, смеяться мне или плакать от абсурдности ситуации.

Зверь‑убийца, который вчера разорвал троих тварей, сейчас устроился рядом, как гигантская собака, и явно не собирался никуда двигаться.

– Серьёзно? – прошептала я хрипло, и голос прозвучал разбитым после вчерашних криков. – Ты сейчас будешь использовать меня как подушку?

Зверь не ответил. Только фыркнул довольно и закрыл глаза.

Я вздохнула – долго, устало – и откинулась обратно на землю, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Всё болело. Абсолютно всё. Даже волосы, казалось, болели – короткие пряди кололи шею, напоминая о том, что я отдала озеру.

Странно.

Вчера я была готова убить этого зверя, если бы могла. Кричала на него, обвиняла в том, что мы здесь застряли.

А сегодня лежу рядом, используя его как источник тепла, и он... позволяет.

Не рычит. Не угрожает. Просто дремлет, как будто это нормально. Как будто он не может убить меня одним ударом лапы.

Я посмотрела на его голову – массивную, с ушами, прижатыми к черепу, с мехом, местами свалявшимся от земли. Глаза были закрыты, дыхание ровное.

Он спит. Или притворяется.

Моя рука снова потянулась к нему – инстинктивно, без разрешения сознания – и пальцы зарылись в мягкую, густую медь на его загривке.

Зверь дёрнул ухом, но не отстранился.

Даже наоборот – чуть сильнее прижался, устраиваясь удобнее.

Что‑то тёплое шевельнулось в груди – не метка, не магия, просто... чувство. Странное, неуместное, абсолютно неправильное.

Благодарность.

Он мог убить меня вчера. Сегодня. В любой момент.

Но не убил.

И это – эта крошечная, нелогичная, абсурдная надежда, что может, может он не враг – было единственным, что удерживало меня от окончательного отчаяния.

– Спасибо, – прошептала я в тишину мёртвого леса, поглаживая его мех. – За то, что остался.

Зверь не ответил. Только дыхание стало чуть глубже, ровнее, словно он расслабился под моим прикосновением.

И впервые за все эти дни в чужом мире я почувствовала себя... не одинокой.

***

Когда небо стало чуть светлее – не ярче, серость просто приобрела оттенок грязного молока – зверь проснулся.

Не резко. Просто открыл глаза, поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, в котором читалось столько всего, что я не могла расшифровать.

Потом поднялся – плавно, без усилия, мышцы перекатились под шерстью – и потянулся, выгибая спину, вытягивая передние лапы. Позвоночник хрустнул, и звук отдался в моих собственных костях.

Я медленно села, морщась от боли в каждой мышце. Голова закружилась, и пришлось прислониться к камню, подождать, пока мир перестанет качаться.

Голод скрутил желудок так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Жажда царапала горло, губы потрескались и кровоточили, и я облизала их, чувствуя металлический привкус.

Зверь наблюдал за мной, не отрывая взгляда, и в золотых глазах была тревога. Почти человеческая. Почти... знакомая.

Я отвела взгляд, не в силах смотреть на это.

Не думай о том, кто он. Не думай, откуда в его глазах столько разумности. Просто... выживай.

– Мне нужна вода, – прошептала я хрипло, больше себе, чем ему. – И еда. Любая еда, которая не убьёт меня.

Зверь дёрнул ухом, словно понимая, и развернулся к лесу. Сделал несколько шагов, остановился, обернулся.

Смотрел на меня и ждал.

Я нахмурилась.

– Что?

Он фыркнул – недовольно, нетерпеливо – и качнул головой в сторону леса.

Жест был до абсурда понятным: Вставай. Идём.

Я уставилась на него.

– Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Ещё один нетерпеливый фырк.

– Куда? Зачем? Откуда мне знать, что ты не заведёшь меня в какую‑нибудь яму, где твои друзья‑звери ждут, чтобы сожрать меня на завтрак?

Его глаза закатились – настолько выразительно и по‑человечески, что я улыбнулась.

С трудом, опираясь на ветку, я поднялась на ноги. Мир качнулся, в глазах потемнело, но я удержалась, переждала, пока головокружение пройдёт.

Зверь ждал терпеливо, но я видела, как дрогнули его уши, как напряглись мышцы – готовность метнуться ко мне, если я упаду.

– Я в порядке, – соврала я, хотя мы оба знали, что это неправда.

Он повернулся и двинулся в лес неспешно, размеренно, постоянно оглядываясь, проверяя, иду ли я следом.

Я шла.

А что мне ещё оставалось?

***

Зверь вёл меня через лес минут двадцать – или полчаса, время здесь было скользким, неуловимым, – пока не вывел к небольшой поляне, где между камней росло что‑то зелёное.

Я остановилась на краю, щурясь на заросли.

Не трава. Что‑то низкое, стелющееся, с мясистыми листьями и мелкими белыми цветками. Запах шёл слабый, но различимый – что‑то горьковатое и знакомое.

Тётка выращивала такое в своём саду.

Как оно называлось?

Я подошла ближе, опустилась на колени – боль взорвалась в суставах, но я стиснула зубы – и осторожно потрогала лист.

Толстый, мясистый, холодный на ощупь. На изломе выступила прозрачная жидкость, и запах усилился.

Очиток.

Точно. Дейрдре использовала его для заживления ран, добавляла в мази.

Съедобный ли он?

Я попыталась вспомнить, но память была размытой, ускользающей.

Зверь подошёл ближе, ткнулся носом в заросли, затем посмотрел на меня и фыркнул.

Ешь, вроде как говорил его взгляд. Это безопасно.

Я посмотрела на растение, на зверя, снова на растение.

Доверять хищнику, который мог убить меня вчера?

Но какой выбор у меня был? Продолжать голодать и сдохнуть через день‑два? Или рискнуть и, может быть, протянуть чуть дольше?

Я сорвала лист, понюхала. Горьковатый запах, ничего подозрительного. Откусила край – осторожно, готовая выплюнуть при малейшей странности.

Вкус был... терпимым. Горький, вяжущий, как сырой шпинат, но не ядовитый. Во всяком случае, сразу.

Я дожевала, проглотила, и желудок сжался от внезапного поступления чего‑то, кроме пустоты. Тошнота подкатила волной, но я сдержала её и подождала.

Минута... Две….

Ничего. Не тошнит сильнее. Не кружится голова. Сердце бьётся ровно.

Я сорвала ещё несколько листьев и съела быстро, жадно, не обращая внимания на горечь. Это была не еда – это было топливо. Способ протянуть ещё день, ещё несколько часов.

Зверь наблюдал, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на одобрение.

Когда я закончила, он развернулся и двинулся дальше, не проверяя на этот раз, иду ли я следом, словно уже зная ответ.

Я пошла.

***

Вторым местом, куда он меня привёл, был ручей.

Не тот, что я видела вчера, с мутной серой водой. Этот был другим – узкий, почти незаметный, спрятанный между двумя валунами, но вода в нём была прозрачной. Настолько прозрачной, что я видела каждый камешек на дне, каждую песчинку.

Зверь остановился у края, опустил морду и начал пить длинными, шумными глотками, и я смотрела на него, на воду, и жажда царапала горло так, что готова была лизать камни, если бы на них была хоть капля влаги.

Но страх был сильнее.

Откуда он знает, что эта вода безопасна?

Животные не умирают от отравлений?

Или он просто не боится, потому что он – фейри, и его тело выдержит то, что убьёт меня?

Зверь закончил пить, поднял морду, посмотрел на меня и снова фыркнул.

Ну давай же, пей. Я же выжил.

Я опустилась на колени – медленно, чувствуя, как каждый сустав протестует – и зачерпнула воду ладонями.

Холодная. Почти ледяная. Пахла камнем, мхом, чем‑то свежим и чистым – первое по‑настоящему живое, что я почувствовала в этом мире.

Я поднесла руки к губам и выпила – жадно, не в силах сдержаться.

Вода обожгла горло – не от температуры, от контраста с пересохшей слизистой. Я закашлялась, но продолжала пить, пока желудок не сжался, предупреждая: хватит, слишком быстро.

Я отстранилась, тяжело дыша, чувствуя, как холод растекается по животу, успокаивает жжение, заполняет пустоту.

Зверь смотрел на меня, и в глазах плескалось удовлетворение.

Видишь? Я не обманул тебя.

– Спасибо, – выдохнула я, и слово вышло искреннее, чем я ожидала.

Он дёрнул ухом – единственное подтверждение, что услышал – и снова двинулся вперёд.

***

День тянулся медленно, как патока.

Мы шли через мёртвый лес – зверь впереди, я следом, опираясь на ветку, – и каждый час был борьбой. С телом, которое отказывалось двигаться дальше. С болью, которая не стихала ни на секунду. С голодом, который рос, несмотря на горькие листья, съеденные утром.

Зверь останавливался каждый раз, когда я начинала отставать. Оборачивался, ждал, пока я доковыляю, и только тогда продолжал путь.

Он не торопил, не рычал, не показывал раздражения.

Просто... ждал.

И это было странно. Настолько странно, что я начала ловить себя на мыслях, которых не должна была думать.

Кто он?

Почему он остался со мной, хотя мог уйти в любой момент?

Почему он заботится о том, жива я или нет?

Вопросы крутились в голове, но ответов не было.

К середине дня – если здесь вообще можно было назвать это днём, серость просто стала чуть светлее – я начала замечать изменения.

Деревья. Они были... другими.

Не такими мёртвыми, как раньше. На некоторых стволах проступали тонкие зелёные побеги – крошечные, едва различимые, но они были. Живые. Настоящие.

Воздух тоже изменился. Стал чуть легче, не таким тяжёлым и давящим. Пах не только камнем и затхлостью, но и чем‑то ещё – влажной землёй, может, травой.

А потом я услышала звук.

Тихий, почти неразличимый, но такой невозможный в этом мире, что я замерла на месте, не веря своим ушам.

Пение.

Птица пела где‑то высоко, в ветвях, короткую, простую трель, но для меня она звучала как симфония. Как доказательство, что здесь есть жизнь. Что этот мир не совсем мёртв.

Слёзы обожгли глаза, но я сдержала их, только улыбнулась – слабо, дрожаще, впервые за дни.

Зверь обернулся, посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое.

Видишь? Не всё потеряно.

– Мы приближаемся, – прошептала я, и голос прозвучал с надеждой. – К чему‑то живому.

Зверь не ответил, но продолжил идти быстрее, увереннее, словно и он чувствовал перемены.

Я последовала за ним, заставляя ноги двигаться, игнорируя боль, усталость, голод.

Ещё немного. Совсем немного.

***

Лес расступился к вечеру внезапно.

Я остановилась на краю поляны и просто... уставилась.

Это был оазис. Островок жизни посреди серого ада.

Поляна раскинулась передо мной – небольшая, может, метров пятьдесят в диаметре, но каждый дюйм её был живым. Трава – настоящая, зелёная, сочная – росла густым ковром. Цветы пробивались между стеблями – мелкие, белые и жёлтые, качались на лёгком ветру. Деревья по краям были не голыми скелетами, а покрыты листвой – пусть и редкой, но зелёной.

А в центре...

Озеро.

Небольшое, круглое, с водой такого глубокого синего цвета, что казалось невозможным в этом мёртвом мире. Поверхность была гладкой, как зеркало, отражая серое небо, но даже в этом отражении читалась жизнь.

Я сделала шаг вперёд, не веря своим глазам.

– Как...? – начала я, но голос застрял в горле.

Зверь прошёл мимо меня, уверенно направляясь к воде, и я последовала за ним на дрожащих ногах.

Трава под босыми ступнями была мягкой, влажной от росы, и это простое ощущение – живой травы под ногами – вызвало слёзы.

Я не сдержала их на этот раз. Просто позволила катиться по щекам, пока шла к озеру.

Зверь остановился у самой кромки воды, опустил морду и начал пить. А я опустилась на колени рядом, смотрела на своё отражение в прозрачной глади.

Лицо, смотревшее на меня, было чужим.

Бледное, изможденное, с тёмными кругами под глазами. Короткие волосы торчали во все стороны неровными прядями. Губы потрескались и кровоточили. На щеке – длинная царапина, которую я даже не помнила, откуда получила.

Я выглядела как выжившая в катастрофе.

Что, в общем‑то, правда.

Я зачерпнула воду и выпила – медленнее, чем утром, наслаждаясь каждым глотком. Вода была свежей, чистой, с лёгким привкусом минералов, и она заполняла пустоту внутри лучше любой еды.

Когда жажда была утолена, я просто сидела, глядя на озеро, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отпускать.

Может, здесь можно остановиться. Хотя бы на ночь. Отдохнуть и набраться сил.

Как будто прочитав мои мысли, зверь отошёл от воды и направился к дальнему краю поляны, где под раскидистым дубом виднелось углубление между корнями – что‑то вроде естественного убежища.

Он обернулся, посмотрел на меня и фыркнул.

Идём. Тут переночуем.

Я поднялась, с трудом разгибая затёкшие колени, и пошла следом.

Место действительно было удобным – корни образовывали что‑то вроде навеса, защищая от ветра. Земля была покрыта сухими листьями и мхом, мягкой подстилкой.

Зверь обошёл периметр, принюхиваясь, проверяя, и только когда убедился, что безопасно, улёгся, свернувшись кольцом.

Я опустилась рядом, прислонилась спиной к стволу и закрыла глаза.

Тишина.

Впервые за дни – просто тишина. Без криков тварей, без шороха мёртвых веток, без постоянного страха.

Только лёгкий шорох листвы, плеск воды вдалеке и ровное дыхание зверя рядом.

Я почувствовала, как тело начинает расслабляться, проваливаться в сон, но голод всё ещё грыз желудок, напоминая о себе.

Горькие листья, съеденные утром, давно переварились, и пустота внутри требовала большего.

И словно подтверждая мои мысли, желудок издал громкое, протяжное урчание – настолько громкое в тишине поляны, что я вздрогнула.

Зверь мгновенно напрягся.

Голова дёрнулась вверх, уши встали торчком, взгляд стал настороженным – не сонным, а готовым к опасности. Потом он вскочил на лапы, развернулся, сканируя поляну, принюхиваясь, и я поняла, что он решил: звук был угрозой.

– Нет, нет, – быстро заговорила я, поднимая руки. – Это... это просто мой желудок. Голод. Понимаешь?

Зверь застыл, глядя на меня, и уши медленно опустились. Потом повернулись – влево, вправо, словно он прислушивался. Снова посмотрел на меня. На живот. Снова на лицо.

В его взгляде промелькнуло понимание. Он развернулся и уверенным шагом направился к озеру.

Я смотрела ему вслед, не понимая.

– Куда ты...?

Зверь дошёл до самой кромки воды и замер – абсолютно неподвижный, словно статуя. Массивное тело напряглось, мышцы перекатились под шерстью. Уши прижались к черепу. Взгляд был прикован к воде.

Я медленно поднялась, не сводя с него глаз.

Что он делает?

Секунд десять зверь стоял неподвижно, и я едва дышала, не желая спугнуть... что бы там ни было.

А потом он прыгнул.

Не шагнул в воду – именно прыгнул, всем телом, огромная туша взлетела в воздух и рухнула в озеро с таким всплеском, что волны покатились к противоположному берегу.

Вода взорвалась фонтаном, брызги полетели во все стороны, и я вскрикнула, инстинктивно отшатнувшись.

На секунду зверь полностью исчез под водой.

Потом поверхность снова взорвалась – мокрая медная голова вынырнула, в пасти что‑то блестело и извивалось.

Рыба.

Огромная, серебристая, размером с мою руку от локтя до кончиков пальцев, отчаянно билась, пытаясь вырваться.

Зверь развернулся и двинулся к берегу – вода стекала с шерсти потоками, каждый шаг сопровождался хлюпаньем и плеском.

Я стояла, уставившись на него с открытым ртом, не в силах поверить в то, что только что увидела.

Он... он только что нырнул в озеро и поймал рыбу. Зубами. Как медведь.

Нет, не как медведь.

Медведи не прыгают так.

Это было... театрально. Демонстративно. Почти... показушно.

Зверь вышел на берег, остановился в нескольких шагах от меня и встряхнулся.

Я взвизгнула, прикрывая лицо руками, но было поздно – холодные брызги окатили меня с головы до ног, промочив и так грязную одежду.

– Ты серьёзно?! – выдохнула я, отфыркиваясь и вытирая лицо.

Зверь невозмутимо подошёл ближе и бросил рыбу к моим ногам.

Она упала с глухим шлепком, всё ещё дёргаясь, чешуя блестела в сером свете.

Зверь сел, задрав морду, и посмотрел на меня.

Во взгляде читалось такое откровенное самодовольство, что я не знала, смеяться мне или душить его.

Вот еда, довольна?

Я смотрела на рыбу, потом на зверя, потом снова на рыбу.

Огромная, свежая, настоящая еда, не горькие листья.

Желудок сжался так сильно, что на мгновение потемнело в глазах.

Но...

– Ты думаешь, я буду есть сырую рыбу? – спросила я, и голос вышел слабее, чем хотелось. – Просто так? Прямо здесь?

Зверь наклонил голову набок, словно не понимая, в чём проблема.

Я уперла руки в бока, глядя на него.

– Мне нужен огонь. Понимаешь? Чтобы приготовить её. Я не... я не могу просто...

Слова застряли в горле, когда я посмотрела на рыбу.

Кого я обманываю?

Если станет совсем плохо, я съем её и сырой. Без огня. Без ножа. Просто вцеплюсь зубами и буду рвать, как животное.

Но не сейчас. Я ещё не настолько отчаялась.

Зверь фыркнул – звук вышел почти раздражённым – и развернулся, направляясь в лес.

Я смотрела ему вслед, не понимая, обиделся ли он или просто я ему надоела.

Он скрылся между деревьями, и я осталась стоять в мокрой одежде, дрожа на ветру.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед, – Спасибо, что пытаешься.

Потому что он пытался. Несмотря ни на что.

И это... это что‑то значило.

***

Минут через десять зверь вернулся.

В пасти он нёс охапку сухих веток – аккуратно сложенных, будто он специально выбирал самые подходящие.

Я застыла, глядя на него.

Он положил ветки на землю передо мной, стараясь не рассыпать, потом посмотрел на меня и фыркнул.

Вот твой огонь. Довольна теперь?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Ты... принёс дрова, – выдавила я наконец, и голос прозвучал странно – между смехом и слезами.

Зверь дёрнул ухом, словно говоря: Ну да, очевидно же, и снова повернулся к лесу.

Он ушёл и вернулся ещё дважды – каждый раз с новой охапкой веток, больших и маленьких, пока передо мной не выросла приличная кучка дров.

А на четвёртый раз он принёс что‑то другое.

Два камня. Гладких, округлых, размером примерно с кулак. Бросил их рядом с дровами и посмотрел на меня выжидающе.

Я медленно подняла один камень, повертела в руках. Твёрдый и тяжёлый. Ударила один о другой – осторожно, проверяя. И получила крошечную и яркую искру.

Кремень.

Я подняла взгляд на зверя, и что‑то тёплое, болезненно тёплое разлилось в груди.

Он знает. Каким‑то образом он знает, что мне нужно, чтобы развести огонь.

Как?

Откуда зверь, пусть даже фейри‑зверь, знает про кремень и дрова?

– Спасибо, – прошептала я, и голос дрожал. – Серьёзно. Спасибо.

Зверь фыркнул – на этот раз тихо, почти довольно – и улёгся рядом, устраиваясь удобнее, положив массивную голову на лапы.

Наблюдая, как я начинаю разжигать костёр.

***

Разжечь огонь оказалось сложнее, чем я думала.

Руки дрожали от усталости и голода, камни выскальзывали из пальцев, искры гасли, не долетая до сухого мха, который я приготовила в качестве трута.

Но я продолжала. Снова и снова.

Удар. Искра. Ничего.

Удар. Искра. Потухла.

Удар. Искра. Дымок.

Я замерла, затаив дыхание, наклонилась и осторожно подула на тлеющий мох.

Дымок усилился. Появился крошечный огонёк – такой слабый, что казалось, он погаснет от одного неловкого движения.

Я добавила сухую траву, потом тонкие веточки, постепенно раздувая пламя.

И когда огонь наконец разгорелся, маленький, но устойчивый, я откинулась назад и тяжело вздохнула.

– Получилось, – прошептала я, и голос дрожал от облегчения.

Зверь поднял голову, посмотрел на огонь, потом на меня, и взгляд блеснул теплом.

Молодец.

Я улыбнулась – слабо, устало, но искренне – и потянулась за рыбой.

Плоский камень, который я нашла у кромки воды, оказался идеальным – широкий, гладкий, как сковорода. Я притащила его к огню, положила прямо в пламя и стала ждать, пока нагреется.

Зверь наблюдал за моими манипуляциями с любопытством, наклонив голову набок.

– Дейрдре научила, – объяснила я, не глядя на него, занятая тем, чтобы правильно устроить камень. – Моя тётя. Она говорила, что в лесу нужно уметь готовить без посуды. На камнях, на углях, даже на палках.

Я замолчала, чувствуя, как что‑то сжимается в горле при мысли о ней.

Дейрдре. Её сад. Её дом на краю леса, пахнущий травами и дымом.

Интересно, что она подумала, когда меня украли? Ищет ли меня? Или решила, что я выбрала Рована и Подгорье, и больше не хочу возвращаться?

Я сглотнула комок в горле и продолжила работать, стараясь не думать.

Рыбу пришлось чистить руками – грязное, неприятное занятие, чешуя липла к пальцам, кишки скользили, и я морщилась, стараясь не думать о том, как отвратительно это выглядит.

Зверь фыркнул, глядя на мои потуги, и я бросила на него раздражённый взгляд.

– Если ты такой умный, можешь сам попробовать, – огрызнулась я.

Он невозмутимо зевнул, обнажив ряды острых клыков, и снова устроил морду на лапах.

Я свою часть работы сделал. Теперь твоя очередь.

Я фыркнула, но продолжила.

Когда рыба была относительно очищена, я положила её на раскалённый камень.

Шипение. Запах жареной рыбы поплыл над поляной, и желудок свело так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Я села рядом с огнём, обняв колени, и стала ждать.

Зверь тоже не сводил глаз с рыбы. Уши торчком, ноздри раздувались, ловя запах.

– Ты когда‑нибудь ел приготовленную еду? – спросила я тихо, больше для себя, чем ожидая ответа.

Зверь дёрнул ухом.

– Наверное, нет. Хотя ты... ты не совсем обычный зверь, правда?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось слишком много понимания.

Я отвела взгляд, чувствуя, как неловкость ползёт по спине.

– Дейрдре говорила, что в лесах Ирландии живут создания, которые могут принимать разные обличья, – сказала я, глядя на огонь. – Пуки. Они выглядят как звери, но на самом деле это фейри. Хитрые, опасные, но иногда... иногда помогают людям. Если им захочется.

Я перевернула рыбу палочкой, стараясь не обжечься.

– Я всегда думала, что это просто сказки. Байки, которыми пугают детей. Но теперь... – Я замолчала, глядя на зверя. – Теперь я не уверена, что знаю, где заканчиваются сказки и начинается реальность.

Зверь молчал, но я чувствовала его взгляд – внимательный и сосредоточенный.

Словно он слушал. По‑настоящему слушал, понимая каждое слово.

– Ты знаешь, что самое странное? – добавила я, и голос прозвучал тише. – Я должна была выйти замуж за человека, которого едва знала, но который казался... безопасным и предсказуемым. Он не требовал от меня ничего, кроме того, чтобы я была рядом и улыбалась на приёмах.

Рыба начала подрумяниваться по краям, и я осторожно сняла её с камня, положив на широкий лист, который нашла раньше.

– А потом появился Рован, – сказала я, разламывая рыбу пополам. – Ворвался в церковь, как безумец, заявил, что я принадлежу ему, и утащил меня в мир фейри. И знаешь, что самое безумное?

Я посмотрела на зверя, и он смотрел в ответ, не отрываясь.

– Я сбежала оттуда. От него. Предпочла застрять между мирами, одна, без еды и воды, чем остаться с ним. – Я горько усмехнулась. – Наверное, это делает меня полной идиоткой, да?

Зверь фыркнул – тихо, почти сочувственно.

Я протянула ему половину рыбы.

– Держи. Ты заслужил.

Он медленно поднялся, подошёл ближе и осторожно взял рыбу из моих рук – так осторожно, что я почувствовала лишь лёгкое прикосновение клыков к пальцам.

Отошёл на несколько шагов и начал есть, неторопливо, словно смакуя.

Я откусила от своей половины, и вкус жареной рыбы взорвался на языке – простой, чистый, но после дней голода казался божественным.

Мы ели в молчании – девушка и зверь, – сидели у костра на краю оазиса посреди мёртвого мира. И впервые за всё это время я почувствовала что‑то похожее на... покой.

Странно.

Я сбежала от Рована, от его дворца, от безумного предложения.

А сейчас сижу рядом со зверем, который вполне может меня убить, ем рыбу, приготовленную на камне, и чувствую себя... в безопасности.

Более в безопасности, чем за все дни в Осеннем Дворе.

– Спасибо, – прошептала я, глядя на зверя. – За то, что не бросил меня. За еду. За... всё

Зверь поднял голову, посмотрел на меня, и во взгляде мелькнуло что‑то тёплое. Почти нежное.

Он подошёл ближе, улёгся рядом со мной – так близко, что я чувствовала тепло его тела, – и устроил массивную голову мне на коленях.

Я замерла, не ожидав такого.

А потом медленно, осторожно протянула руку и коснулась его шерсти.

Мягкая. Тёплая. Всё ещё чуть влажная после купания в озере.

Я провела пальцами по его загривку, погладила за ухом, и зверь тихо, почти неслышно заурчал – низкий, довольный звук, который отдался вибрацией в моих костях.

– Ты странный, – прошептала я, и губы сами собой растянулись в улыбку. – Самый странный зверь, которого я встречала.

Он фыркнул, не открывая глаз, и я засмеялась – тихо, но искренне.

Огонь потрескивал. Ветер шелестел листвой. Где‑то вдалеке пела птица.

И я сидела здесь, в мёртвом мире, с загадочным зверём, который принёс мне дрова и кремень, и чувствовала себя...

Счастливой.

Не полностью. Не так, как раньше.

Но хотя бы немного.

Хотя бы на этот короткий момент.

– Знаешь, – сказала я, поглаживая его шерсть, – когда я была маленькой, Дейрдре рассказывала мне истории о лианан ши. О женщинах, которые были проклятием и благословением одновременно. Они давали вдохновение, но забирали жизнь. Любили, но убивали.

Я замолчала, глядя на свои руки.

– Она говорила, что у каждой лианан ши есть выбор – принять свою природу или бороться с ней. Но я не знала... я не понимала, что это касается меня. Что я одна из них.

Зверь повёл ухом.

– А теперь я не знаю, кто я. Человек? Фейри? Чудовище? – Голос дрожал. – Я подчинила четырёх человек, и это было так легко. Слишком легко. Я даже не хотела этого, просто... прикоснулась, и они стали моими марионетками.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

– Рован говорил, что единственный способ разорвать связь с ним – зачать ребёнка. Его ребёнка. Но как я могу? Как я могу согласиться родить ребёнка, зная, что он будет проклят так же, как и я?

Зверь приподнял голову, в его глазах плескалось столько боли, столько понимания, что перехватило дыхание.

Словно он знал. Знал, каково это – быть проклятым.

– Прости, – прошептала я, отводя взгляд. – Не хотела грузить тебя своими проблемами. Ты и так достаточно сделал.

Зверь фыркнул и снова устроил голову у меня на коленях, и в этом жесте читалось: Я никуда не ухожу.

Я погладила его по голове, чувствуя, как напряжение медленно уходит.

Огонь догорал. Небо темнело – не до черноты, серость просто становилась гуще, плотнее.

– Нам нужно поспать, – сказала я тихо. – Завтра снова в путь.

Зверь поднялся, потянулся и двинулся к нашему убежищу под дубом.

Я последовала за ним, еле волоча ноги от усталости.

Улеглась на мягкую подстилку из мха и листьев, и зверь свернулся рядом, окружая меня кольцом тепла.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тело проваливается в сон.

– Спокойной ночи, – прошептала я в темноту.

Зверь тихо заурчал в ответ, и это был последний звук, который я услышала перед тем, как уснуть.

***

Я очнулась от холода.

Не от мягкого утреннего холодка, проникающего сквозь приоткрытое окно. А от того пронзительного, въедающегося в кости холода, что бывает в темницах – сырого, тяжёлого, пахнущего древним камнем и забытыми душами.

Открыла глаза.

Темнота поглотила меня целиком – настолько густая, настолько абсолютная, что казалось, она имела вес, текстуру, вкус. Она давила на грудь, заползала в лёгкие, душила.

Я попыталась пошевелиться.

И замерла.

Железо.

Холодное, безжалостное железо обвивало запястья – тяжёлыми кандалами, от которых кожа уже саднила. Цепи звякнули в темноте, и звук отдался эхом в пустоте, множась, искажаясь, превращаясь в насмешку.