Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 188 страниц)

– Хватит, – Оберон поднялся резко, стул скрипнул по полу. Его аура вспыхнула золотым, заставив свечи на столе затрепетать.

– Сядь, Оберон, – голос Аэлианы был спокоен, но в нём звучал приказ. – Мы ещё не закончили.

– Я закончил, – он не сел, его руки сжались в кулаки. – Моё соглашение с Кейт – не ваше дело.

– Не моё дело? – Королева‑мать медленно встала, и температура в галерее, казалось, упала на несколько градусов. – Ты приводишь под наш кров смертную, о которой мы ничего не знаем. Ты требуешь для неё покоев, защиты, места за нашим столом. И ты говоришь мне, что это не моё дело?

– Она помогает мне вернуть то, что у меня украли, – Оберон шагнул вперёд, его голос стал жёстче. – Она рискует своей жизнью…

– За деньги, – перебила Аэлиана холодно. – Она делает это за деньги, Оберон. Не из верности. Не из любви. За смертное золото.

Что‑то внутри меня взорвалось.

– А что в этом плохого? – я встала тоже, не выдержав. – Что плохого в честной сделке? Я не притворяюсь, что мы с вашим сыном великие влюблённые из смертных сказок. Я не требую от него клятв и обещаний. Я выполняю свою часть работы – он выполнит свою. Всё чисто. Всё ясно.

Золотые глаза Аэлианы обратились на меня, и я почувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом.

– Чисто, – повторила она. – Как смертно. Как… низко.

– Мать, – голос Оберона был предупреждением.

– Фейри не заключают сделки ради золота, мисс Кейт, – продолжала королева, игнорируя сына. – Мы заключаем сделки ради долгов. Ради обязательств. Ради крови и души. То, что ты предлагаешь – это оскорбление нашим традициям.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

– Тогда извините, что я не родилась фейри, ваше величество, – в моём голосе прозвучал яд. – Извините, что я всего лишь жалкая смертная с жалкими смертными ценностями.

– Кейт, – Оберон схватил меня за руку, но я вырвалась.

– Нет, пусть твоя мать скажет всё, что думает, – я смотрела прямо на Аэлиану. – Я недостаточно хороша для Летнего Двора? Я слишком человеческая? Слишком низкая? Что ж, новость: я и не пытаюсь быть достаточно хорошей. Я здесь, чтобы помочь Оберону, получить свою силу и убраться обратно в свой мир. Вам не придётся терпеть моё присутствие дольше необходимого.

Тишина была оглушительной.

Алистор негромко присвистнул.

– У смертной есть зубы.

Элдрик прочистил горло.

– Возможно, нам стоит…

Но что он собирался предложить, я не узнала.

Потому что в этот момент пронзительный звук рога разорвал воздух.

Три чистых ноты, отдававшиеся эхом по всему дворцу.

Все замерли.

– Что это? – спросила я, обернувшись к Оберону.

Его лицо стало непроницаемым, но что‑то промелькнуло в глазах – раздражение? Тревога?

– Рог Прибытия, – ответил Элдрик, поднимаясь. – Кто‑то из высокородных прибыл во дворец.

Аэлиана выпрямилась, разглаживая складки платья. Выражение её лица мгновенно изменилось – от холодного гнева к безупречной королевской учтивости. Больше того – к чему‑то похожему на предвкушение.

– Наконец‑то, – пробормотала она, и в её голосе прозвучало облегчение, граничащее с радостью.

Дверь галереи распахнулась. Глашатай в изумрудных ливреях вошёл, низко кланяясь.

– Ваше величество, – его голос был торжественным. – Леди Сиэлла из Дома Шиповника, прославленная дочь Вечнозелёного Дола, желает почтить двор своим присутствием.

Моё сердце ухнуло вниз.

Леди Сиэлла.

Имя прозвучало как приговор.

Глашатай отступил, и в дверях появилась она.

Я видела красивых женщин. Лекси была красавицей – яркой, дерзкой, притягивающей взгляды в любом баре. Фейри при дворе были прекрасны неземной красотой, которую невозможно повторить в смертном мире.

Но эта…

Леди Сиэлла была не просто красивой. Она была произведением искусства. Живой поэмой, сошедшей со страниц древних легенд.

Длинные, струящиеся волосы цвета лунного света падали до талии, словно жидкое серебро. Глаза – огромные, миндалевидные – были цвета весенних фиалок, окаймлённые длинными чёрными ресницами. Кожа светилась изнутри, словно она была соткана из рассветного сияния. Черты лица – острый подбородок, высокие скулы, полные губы изгиба идеального лука – были безупречны, словно их вырезал одержимый скульптор.

Она была одета в платье из переливающегося шёлка цвета утренней росы, ниспадавшее мягкими складками. Талия была завышенной, струящейся, а под тонкой тканью угадывался лёгкий, едва заметный изгиб живота.

На ней не было украшений, кроме тонкого обруча из живых белых цветов в волосах.

Ей не нужны были украшения. Она сама была сокровищем.

– Аэлиана, – её голос был мелодией, низким контральто – редким, бархатистым тембром, который обволакивал как мёд и обещал сладость и тайны.

Королева‑мать расцвела улыбкой – первой настоящей тёплой улыбкой, которую я видела на её лице. Она почти бросилась к гостье.

– Сиэлла, дорогая, – Аэлиана распахнула объятия, и леди скользнула в них грациозно. Они обнялись, как старые подруги. – Наконец‑то! Я начала опасаться, что ты не приедешь.

– Разве я могла отказать тебе? – Сиэлла отстранилась, её фиалковые глаза искрились. – Когда ты прислала весть о возвращении Оберона, я выехала в тот же миг.

Она обернулась, и её взгляд скользнул по столу – по Алистору, который поднял бровь с интересом, по Элдрику, который смотрел на гостью с осторожным любопытством, по…

Оберону.

Сиэлла замерла. Её губы приоткрылись, глаза расширились.

– Оберон, – прошептала она, и в её голосе была боль, радость, что‑то глубоко личное. – Боги, это правда. Ты… ты вернулся.

Она двинулась к нему, словно притянутая невидимой нитью, платье шелестело по полу.

Оберон не шевельнулся. Его лицо было каменным, но я видела, как побелели его костяшки, сжатые в кулаки.

– Леди Сиэлла, – сказал он ровно, формально. – Какая… неожиданность.

Она остановилась в шаге от него, подняв руку, словно хотела коснуться его лица, но остановилась в последний момент. В её огромных глазах заблестели слёзы.

– Неожиданность? – повторила она дрожащим голосом. – Оберон, я… когда я услышала, что случилось с тобой, когда тебя не стало… я думала, моё сердце разорвётся.

Аэлиана подошла к ним, её лицо светилось от счастья.

– Сиэлла ждала, – сказала королева, и её голос дрожал от эмоций. – Каждый день. Каждую ночь. Она молилась Древним, приносила дары, она…

Аэлиана замолчала, прижав руку к груди. Её золотые глаза заблестели от слёз.

– Оберон, – сказала она, и впервые за всё утро её голос был тёплым, полным неподдельной радости. – Я должна сказать тебе… У меня есть новость. Невероятная, благословенная новость.

Она посмотрела на Сиэллу, и та кивнула, опуская руку на живот – нежно, защитно.

Мой желудок свело судорогой.

Нет.

– Помнишь, – продолжала Аэлиана, шагая ближе к сыну, – Сиэлла с отцом навещала нас за месяц до твоего… исчезновения. Вы провели вместе три дня. Летний праздник, бал в садах, ты показывал ей новые оранжереи…

Оберон побледнел. Его губы сжались в тонкую линию.

– Мать…

– И вот, – голос Аэлианы сорвался, слеза скатилась по её безупречной щеке, – спустя месяц после того, как мы потеряли тебя, когда я оплакивала своего сына, когда весь двор был в трауре… пришла весть.

Она взяла руку Сиэллы, сжимая её.

– Древние благословили вас, – прошептала королева. – Благословили ваш союз. Сиэлла… она носит твоего наследника, Оберон. У тебя будет ребёнок.

Глава 21

Мир остановился.

Тишина была абсолютной, звенящей, оглушительной, такой плотной, что я чувствовала, как она давит на грудь и не даёт вдохнуть.

Я не могла дышать. Не могла двигаться. Не могла думать.

Ребёнок.

Его ребёнок.

Метка на моём запястье вспыхнула ледяным ужасом, не моим, а его. Шок Оберона резал по венам острыми осколками и смешивался с моим собственным, пока я не могла различить, где кончаюсь я и начинается он.

Сиэлла смотрела на Оберона, и её фиалковые глаза блестели от влаги. Одна рука покоилась на едва заметном округлении живота – защитный жест, древний и инстинктивный. По её безупречным щекам текли дорожки, оставляя влажные следы на фарфоровой коже, но она хрупко и отчаянно улыбалась.

Будто вся её жизнь зависела от его реакции.

– Я узнала через месяц после твоего исчезновения, – сказала она тихо, и её голос срывался. – Целители подтвердили. Это мальчик, Оберон. Наш сын.

Она сделала шаг к нему и протянула свободную руку – умоляюще, нуждаясь в прикосновении.

– Он… он растёт сильным, здоровым. Целители говорят, что у него твоя сила, твоя магия. Они чувствуют её: золото и солнечный свет, жар летнего полудня. Он будет похож на тебя.

Голос её сорвался на последних словах и превратился почти в всхлип.

– Я так боялась, что ты никогда не узнаешь о нём. Что наш малыш вырастет, не зная своего отца. Что я буду растить его одна, и каждый раз, глядя в его глаза, я буду видеть тебя и помнить…

Она закрыла лицо рукой, и плечи её затряслись.

– Но Древние милостивы, – выдохнула она сквозь рыдания. – Они вернули тебя. Они дали нам шанс быть семьёй.

Аэлиана теперь плакала открыто и прижала обе руки к лицу. Её корона сверкала в утреннем свете, но величественная королева исчезла – осталась только мать, которая впервые за тысячу лет услышала слово «внук».

– Наследник, – произнесла она сквозь пальцы, и в её голосе была такая боль, такая надежда, что даже я почувствовала укол сочувствия. – Наконец‑то. После стольких веков пустоты. После стольких молитв Древним. У Летнего Двора будет законный наследник. Сын Короля Лета и дочери Дома Шиповника. О, благословенные Древние…

Она опустила руки, и её лицо сияло: радость, улыбка, абсолютное счастье.

– Это чудо, Оберон. Разве ты не понимаешь? Чудо, которого мы ждали тысячелетие!

Элдрик встал так резко, что его стул скрипнул по мрамору. Его лицо было бледным, почти серым, но он улыбался искренне и радостно.

– Это… это невероятная новость, – сказал он, и его голос вибрировал от эмоций. – Брат, я… я поздравляю. От всего сердца.

Он двинулся к Оберону и протянул руку для объятия.

Алистор откинулся на своём стуле и изучал сцену с нечитаемым выражением лица. Его серебряные глаза скользнули от Сиэллы к Оберону, от королевы к Элдрику, и на секунду, всего на мгновение, метнулись ко мне.

Острый взгляд и понимающий.

Он заметил меня. Понял, как я стою у стены, забытая и невидимая для всех остальных. Увидел, как что‑то внутри меня умирает.

Уголок его губ дрогнул – то ли в усмешке, то ли в чём‑то похожем на сочувствие.

– Какой спектакль, – протянул он с ухмылкой и откинулся на спинку стула. – Драма, рыдания, благословение Древних. Всё по классике. Менестрели будут в восторге.

Оберон же стоял, точно превратился в статую из золота и мрамора: застывший, безжизненный. Его лицо было мертвенно‑бледным, скулы резко обозначены, губы сжаты в тонкую линию. Глаза расширены и уставились на Сиэллу, но я не была уверена, что он вообще её видит.

Воздух вокруг него вибрировал – слабое эхо золота, почти невидимое, словно его магия пыталась вырваться сквозь Печати, но не могла.

– Это… – его голос был хриплым, будто он не использовал его целую вечность. – Это невозможно.

Слова упали между ними, тяжёлые, как камни.

Сиэлла дёрнулась, словно он ударил её.

– Оберон…

– Невозможно, – повторил он, и теперь его голос был громче, резче. Он отступил на шаг, когда она попыталась приблизиться. – Я… я не могу иметь детей. Ты знаешь это. Все это знают. Магия фейри, моя сущность… для зачатия наследника нужен ритуал, намерение, магический союз, который длится месяцами, годами. Одна ночь, даже три дня, даже с полной магией – это не…

– Древние благословили вас! – яростно перебила Королева‑мать и вскочила с места. Её голос звенел и отражался от сводов галереи. – Разве ты не понимаешь, Оберон? Это не просто зачатие. Это чудо! Дар Древних за тысячу лет твоего правления. Они благословили союз с Сиэллой, потому что она достойна. Потому что Дом Шиповника всегда был верен. Потому что…

– Потому что это невозможно, – оборвал Оберон, и его голос прозвучал с такой силой, что воздух будто содрогнулся. Все отшатнулись – даже Аэлиана.

Золотой узор на моём запястье взорвался болью. Его ярость, его паника, его абсолютное отрицание хлестали по моей коже и жгли вены изнутри. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

– Я знаю свою магию, – сказал Оберон, и каждое слово было сталью. – Я знаю своё тело. Я правил тысячу лет. Я брал любовниц, наложниц, фейри, которые молились Древним о моём семени. Ритуалы, жертвоприношения, магические союзы, которые длились десятилетиями.

Он приблизился к Сиэлле, и она попятилась от ярости в его взгляде.

– И ни разу, ни единого раза за тысячу лет, ни одна из них не зачала. Потому что Летний Двор проклят. Потому что моя магия слишком сильна, слишком жестока, чтобы позволить новой жизни зародиться. Фейри Летнего Двора не зачинают легко. Это требует ритуала, который связывает души.

Его голос упал до опасного шёпота.

– Три дня с тобой не могли создать ребёнка, Сиэлла. Даже если бы я хотел этого. Даже если бы молился Древним. Это так не работает.

– Любовь, – едва слышно произнесла Сиэлла, и её голос ломался на каждом слоге. Влага лилась по её лицу непрерывным потоком. – Любовь делает невозможное возможным, Оберон. Целители говорят… когда два существа соединяются душами, когда их магия сплетается в единое целое, когда чувства настолько сильны, что Древние благословляют союз…

Она прижала обе руки к животу и защищала то, что росло внутри.

– Я любила тебя. Люблю до сих пор. Всем сердцем, всей душой. И когда мы были вместе, я чувствовала… я чувствовала, как наши магии переплетаются. Как что‑то большее, чем мы, благословляет нас. Я знала… Даже тогда я знала, что это особенное.

– Я не любил тебя.

Слова вырвались из Оберона – жестокие, безжалостные, абсолютные.

Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.

– Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.

Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем‑то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.

– Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.

Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.

– Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…

– Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.

Тишина упала, как топор.

Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.

Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что‑то сжимается в груди.

Королева‑мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.

– Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?

– Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.

– Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…

Он не закончил, но все поняли.

Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.

– Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. – Но это не я.

– Не ты, – повторила Аэлиана, и её голос был ядом. – Конечно. Как удобно. Наследник наконец появляется после тысячелетия ожидания, и ты отрекаешься от него. От своего сына. От своей крови.

Она сделала движение к нему, и в её глазах горел огонь.

– Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я слепа? Эта смертная отравила твой разум! Эта… эта наёмница с её дерзостью и претензиями заставила тебя забыть, кто ты есть!

Её взгляд метнулся ко мне – острый, полный ненависти.

– Она стоит здесь, в стенах моего дворца, на семейном завтраке, словно имеет право находиться рядом с тобой, и ты отрекаешься от своего законного наследника ради этой смертной девки!

– Это не из‑за неё, – начал Оберон, но Аэлиана не слушала.

– Сиэлла благородна! Она чиста! Она достойна быть королевой Летнего Двора! А ты выбираешь смертную шлюху…

– ХВАТИТ.

Рык Оберона сотряс галерею. Он рванулся вперёд, и даже без магии, даже с Печатями на спине, его присутствие обрушилось на всех, как удар. Воздух сгустился, и все замерли.

– Никогда, – процедил он, и его голос был смертельно тихим, – никогда не говори о ней так. Никогда!

Знак пылал на моём запястье – его ярость, его защита, его абсолютная готовность уничтожить любого, кто посмеет оскорбить меня.

И это… это было хуже всего.

Потому что он защищал меня. Отстаивал моё место рядом с ним.

Но это не меняло фактов.

Я стояла у стены, невидимая для всех, кроме Алистора, и смотрела на эту сцену. Смотрела, как Сиэлла плачет и прижимает руки к животу, где рос ребёнок. Видела, как лицо Аэлианы искажается от гнева и отчаяния. Наблюдала, как Оберон стоит один против всех, его аура пылает яростным золотом, но в его глазах – растерянность, страх, сомнение.

И что‑то внутри меня, что‑то хрупкое, что я даже не знала, что существует, что я старалась не замечать все эти дни, треснуло и рассыпалось в пыль.

Потому что даже если он отрицал, даже если не верил, даже если его магия кричала «невозможно», факт оставался фактом. Он был с ней четыре месяца назад. Три дня и три ночи в его постели, в его объятиях. А теперь она носила под сердцем ребёнка.

Его или нет – какая разница? Двор поверит. Королева поверит. Все поверят. Потому что фейри верят в чудеса, в благословения Древних, в силу любви, способную преодолеть законы магии.

А я? Я была никем. Смертной наёмницей с временной сделкой и ещё более эфемерным местом в его постели. Девушкой, что влюбилась, когда не должна была. Той, что поверила, что метка на запястье означает нечто большее. Той, что забыла главное правило выживания: никогда не отдавай сердце тому, кто способен его уничтожить.

Золото дёрнулось на запястье – слабый импульс, словно он почувствовал сдвиг в моих мыслях. Словно связь между нами натянулась, как тетива перед выстрелом, и предупреждала.

Я развернулась и вышла из галереи. Шаги были беззвучны на мраморе – лёгкие, призрачные, отточенные годами работы в тенях. Никто не обернулся. Никто не окликнул.

Оберон спорил с матерью, и его голос переходил на рык. Сиэлла плакала в объятиях Элдрика. Алистор наблюдал за разворачивающейся драмой с непроницаемым лицом. А я просто исчезла – как и положено смертной в жизни бессмертных.

Связь пульсировала всё слабее, пока я удалялась по коридору: золото угасало под кожей и оставляло лишь пустоту и холод. Я не оглянулась. Ни разу.

***

Я не помнила, как добралась до своих комнат.

Коридоры дворца проносились мимо – бесконечная роскошь из мрамора и золота, гобелены, изображающие битвы и пиры, высокие окна, сквозь которые лился утренний свет. Всё это размывалось в единое пятно, пока я шла быстрее, быстрее, почти бежала.

Метка на запястье больше не пылала.

Она затихла до слабого, едва ощутимого пульса – словно связь между нами истончилась, растянулась на пределе прочности. Я чувствовала его где‑то далеко, в галерее, чувствовала хаос его эмоций – ярость, отчаяние, замешательство – но всё это было приглушённым, отдалённым.

Будто я уже уходила из его жизни.

Дверь моих покоев захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонилась к ней спиной, закрывая глаза и дышала. Просто дышала, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди.

– Соберись, Кейт, – пробормотала я в тишину комнаты. – Соберись, блядь.

Но голос дрожал.

Руки тоже.

Я разжала пальцы, которые сами сжались в кулаки, и посмотрела на метку.

Золотой узор на запястье мерцал тускло – всё ещё красивый, всё ещё сложный, но больше не пылающий той яростной энергией, что была раньше. Линии переплетались, образуя символы, которые я не понимала, но чувствовала.

Претензия… Связь… Обещание…

Какое, к чёрту, обещание?

Я провела пальцем по узору, и метка дёрнулась в ответ – слабо, почти неощутимо. Где‑то в глубинах дворца Оберон почувствовал моё прикосновение. Я знала это так же точно, как знала своё имя.

Но он не пришёл.

– Конечно, не пришёл, – сказала я вслух, и смешок вырвался из горла – резкий и горький. – У него дела поважнее. Беременная бывшая любовница. Наследник, которого он отрицает. Королева‑мать, которая хочет его женить.

Я оттолкнулась от двери и прошла в центр комнаты, оглядываясь.

Роскошные покои. Огромная кровать с балдахином из золотого шёлка. Мебель из резного дерева. Гобелены на стенах. Всё кричало о богатстве Летнего Двора – и о том, как мало я сюда вписывалась.

Не думай об этом.

Гардероб, полный платьев, которые я не выбирала. Туалетный столик с зеркалом в золочёной раме. Высокие окна с видом на сады Летнего Двора – бесконечная зелень, цветы, фонтаны, красота, которая должна была вызывать восторг.

Всё это было клеткой.

Красивой, роскошной клеткой, но клеткой.

И я застряла в ней.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Нет, не застряла.

Я подошла к шкафу и распахнула дверцы. Платья… Десятки чёртовых платьев – шёлк, бархат, кружево, каждое дороже, чем я зарабатывала за год хакерства. Я отодвинула их в сторону, роясь в глубине.

Ничего.

Моей одежды не было. Джинсов, футболки, кожаной куртки, ботинок – всего того, что делало меня собой, а не чьей‑то наряженной куклой.

Только платья. Десятки платьев, которые я не выбирала.

– К чёрту это, – прошипела я, продолжая рыться.

В самом углу, за слоями шёлка и парчи, я нашла что‑то приемлемое. Простую тунику из тёмно‑зелёной ткани – мягкой, но прочной. Штаны из плотного льна, явно мужские, слишком длинные для меня, но с завязками на поясе. Мягкие сапоги из замши.

Не моя одежда. Не то, что я выбрала бы. Но лучше, чем эти проклятые платья.

Я стащила платье – бледную ткань, которая шелестела с каждым движением, напоминая мне, что я не принадлежу этому миру. Шёлк упал на пол мягкой кучей, и я пнула его ногой, чувствуя дикое удовлетворение.

Туника, штаны, Сапоги.

Я натягивала их быстро, механически. Штаны пришлось подвернуть несколько раз, туника сидела мешковато, но с каждым движением я чувствовала, как возвращается контроль. Не броня. Не моя настоящая одежда. Но ближе к тому, кем я была.

Хакер, наёмница, выжившая.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале.

Рыжие волосы растрепались, зелёные глаза блестели слишком ярко – на грани слёз, которые я не собиралась проливать. Бледное лицо, сжатые губы, метка на запястье, выглядывающая из‑под рукава туники.

– Хорошо, – сказала я своему отражению. – Теперь ты хотя бы не выглядишь как украшение.

Но куда?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я застряла в Подгорье. В мире фейри, где каждый шаг мог быть ловушкой, каждое слово – сделкой, каждая встреча – смертельной. У меня не было союзников, кроме Оберона. Не было денег. Не было плана, кроме сделки, которую мы заключили.

Три артефакта в обмен на золото и его помощь вернуться в мир смертных.

Два из трёх мы уже достали. Осколок Ночного Стекла. Клинок Рассечённой Тени.

Оставалась только Корона.

А потом… потом он должен был снять с себя Печати Изгнания, вернуть свою магию и отправить меня домой.

Это была сделка.

И сделка всё ещё в силе, даже если между нами всё разваливается на куски.

– Значит, ты застряла, – пробормотала я, садясь на край кровати. – Застряла здесь, пока не выполнишь свою часть. Пока не достанешь последний артефакт. А потом…

Потом я уйду.

Вернусь в свой мир, в свою квартиру, к своим компьютерам и заказам. К жизни, где фейри были мифами, а короли – персонажами сказок.

К жизни без него.

Метка на запястье дёрнулась резко и болезненно. Я вскрикнула, прижав руку к груди.

Он почувствовал моё решение. Сквозь расстояние, сквозь стены дворца, он почувствовал, как я начинаю отпускать.

И метка взбунтовалась.

Боль прокатилась по венам – не физическая, но такая же острая. Как будто кто‑то взял мою душу и начал медленно отрывать кусочки. Я задыхалась, сжимая запястье, пока боль не отступила, оставив после себя только тупую пульсацию.

– Заткнись, – прошипела я золотому узору. – Ты всего лишь магия. Всего лишь метка. Ты не решаешь, что я чувствую.

Но метка пульсировала упрямо – настойчиво, требовательно – напоминая мне, что она была не просто магией.

Она была связью.

А связи не обрывались просто так.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я замерла, глядя на массивные створки, и на секунду моё сердце забилось быстрее. Он пришёл. Он почувствовал моё решение уйти, и он пришёл, чтобы…

Дверь распахнулась без моего разрешения.

Я вскочила на ноги, инстинктивно принимая оборонительную стойку, но расслабилась – лишь немного – когда увидела, кто вошёл.

Алистор.

Король Света стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк с той ленивой грацией, что была его второй натурой. Серебряные глаза скользнули по мне – по растрепанным волосам, мешковатой тунике, подвёрнутым штанам – и его губы изогнулись в усмешке.

– Как мило, – протянул он, входя внутрь и закрывая за собой дверь. – Королевская любовница переодевается в конюха. Это новая мода при Летнем Дворе?

Я скрестила руки на груди, глядя на него с подозрением.

– Что ты здесь делаешь, Алистор?

Он прошёл в комнату, оглядел роскошный интерьер, увидел скомканное золотое платье на полу, и его усмешка стала шире.

– Проверяю, не собирается ли самая интересная гостья сделать что‑нибудь глупое.

Его взгляд метнулся к окну, потом обратно ко мне.

– Например, сбежать.

Я застыла.

– Откуда ты…

– Я видел твоё лицо, – перебил он мягко, поворачиваясь ко мне. – В галерее. Когда Сиэлла объявила о ребёнке. Я видел, как ты уходишь. Никто больше не заметил.

Его взгляд стал острым.

– Я видел, как что‑то внутри тебя сломалось. И я знаю этот взгляд, милая. Это взгляд человека, который собирается бежать.

Я сглотнула, отводя взгляд.

– Может, мне есть от чего бежать.

– О, безусловно, – согласился Алистор, подходя ближе. Он остановился у окна, глядя на сады внизу, залитые солнечным светом. – Беременная фейри, которая любит твоего мужчину. Королева‑мать, которая хочет тебя уничтожить. Весь двор, который скоро начнет считать тебя узурпаторшей. И сам Оберон, который слишком занят, чтобы прийти к тебе и объяснить, что, к демонам, происходит.

Каждое слово было ножом, точным и беспощадным.

– Да, – продолжил он, поворачиваясь ко мне, – я бы тоже захотел сбежать.

– Тогда почему ты здесь? – спросила я устало. – Чтобы посмеяться? Поиграть в свои игры? Или просто посмотреть, как я разваливаюсь на куски?

Алистор наклонил голову, изучая меня с тем нечитаемым выражением, что так раздражало.

– Я здесь, – сказал он медленно, – потому что мне нравится хаос, но я не люблю, когда кто‑то умирает от собственной глупости. А ты, дорогая, умрёшь, если попытаешься сбежать.

Я выпрямилась, встречая его взгляд.

– Я выживала и в худших местах.

– В мире смертных, – поправил он, и его голос стал жёстче. – Где худшее, что может случиться – пуля или нож. Здесь, в Подгорье, худшее – это когда тебя разорвут на части живьём и будут исцелять снова и снова, чтобы повторить процесс. Или продадут на Тёмном рынке тому, кто коллекционирует смертных для своих экспериментов. Или…

Он шагнул ближе, наклоняясь, и его золотые глаза горели.

– Или узнают о метке на твоём запястье.

Холод пробежал по моей спине.

– Что?

Алистор выпрямился, скрестив руки на груди.

– Ты думаешь, никто не заметил? Метки не прячутся, дорогая. Рано или поздно кто‑нибудь увидит – служанка, стража, придворный. И тогда слухи разлетятся по дворцу за несколько часов. А по всему Летнему Двору – за день.

Его взгляд стал острым.

– Метка претензии Короля Лета – это не украшение. Это заявление. Объявление всему миру, что ты под его защитой, под его властью. Что любой, кто тронет тебя, будет иметь дело с ним.

– Он не король, – огрызнулась я. – У него нет магии. Нет власти. Его метка ничего не значит.

– Его метка значит всё, – возразил Алистор, и холодный огонь вспыхнул в его глазах – буквально, серебряные языки пламени заплясали в радужках. – Потому что фейри помнят. Они помнят Короля Лета, который правил тысячу лет. Который сжигал целые армии одним взмахом руки. Который мог раскалить воздух до такой степени, что плоть слетала с костей.

Он подошёл ближе, его голос упал до опасного шёпота.

– И они боятся, что однажды он вернёт свою силу. Вот почему твоя метка – это и защита, и мишень. Одни будут бояться тронуть тебя. Другие увидят в тебе способ ударить по нему, пока он слаб. Способ заставить его страдать, захватив то, что он пометил как своё.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и удушающая.

– Если ты сбежишь, – продолжил Алистор тише, – и кто‑то узнает о метке… последствия будут катастрофическими. Для тебя… Для него… Для всех, кто связан с этим.

Я сглотнула, обхватывая себя руками.

– Значит, я узница.

– Значит, ты умная девушка, которая понимает, что иногда клетка лучше, чем свобода, ведущая к смерти, – поправил он.

Я отвернулась, подойдя к окну. Солнце поднялось выше, заливая сады золотым светом. Фейри гуляли по дорожкам – изящные, прекрасные, смертоносные.

– Он не пришёл, – сказала я тихо, не оборачиваясь.

За спиной я услышала тихий смешок– не насмешливый, но горький.

– Он хотел. Верь мне, твой падший король отчаянно хотел прийти. Но королева‑мать немедленно созвала совет. Все лорды Летнего Двора, все советники, все, кто имеет хоть каплю влияния. Она требует признания ребёнка. Требует, чтобы Оберон женился на Сиэлле незамедлительно. Требует…

Он замолчал.

– Что? – спросила я, оборачиваясь. – Чего ещё она требует?

Алистор встретил мой взгляд, и в его золотых глазах промелькнуло что‑то похожее на сочувствие.

– Она требует, чтобы он прогнал тебя из дворца. Разорвал сделку, выплатил положенное золото и отослал обратно в мир смертных. Публично. Чтобы все поняли: смертная наёмница – это было недоразумением, не более.

Слова ударили как пощёчина.

Метка на запястье пульсировала – один раз, резко и болезненно.

– Понятно, – сказала я ровно, хотя голос дрожал.

– Он отказался, – сказал Алистор тихо.