Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 188 страниц)

Ненавидь его, – кричал разум. – Как Оберона. Он делает то же самое. Против твоей воли. Цепи. Поцелуй. Прикосновения.

Сопротивляйся. Кусайся. Царапайся.

Но тело… тело не слушалось.

Губы разомкнулись сами, впуская его.

Нет! Почему?! Почему не могу ненавидеть?!

С Обероном было отвращение. Страх. Желание вырваться, убежать, убить его.

А сейчас…

Морфрост выдохнул – довольно, торжествующе – и поцелуй стал глубже, жарче, несмотря на холод.

Почему всё по-другому?

Рука переместилась по моей шее, вниз, к плечу.

Он тоже против моей воли. Я прикована. Не могу уйти. Не могу остановить.

Так почему… почему тело откликается?

Губы оторвались от моих, переместились к уху, к шее.

– Сейчас, – голос между поцелуями, – я сотру его запах. Каждый след. Каждое прикосновение.

Метки, – осознание ударило холодной волной. – Это метки. Они меняют меня. Делают чувствительной к нему. Только к нему.

С Обероном не было меток. Он был чужим. Отвратительным.

А Морфрост… он уже под кожей. В крови. В каждой клетке.

Это нечестно. Это не я. Это магия.

Его губы нашли метку над бровью – первую.

Поцеловал.

Метка вспыхнула – жарко, ослепительно.

Я вскрикнула, выгнулась.

Удовольствие ударило волной – острой, внезапной, невозможной игнорировать.

Боги… нет… я не хочу этого… не должна…

– Вот так, – выдохнул он довольно, и губы переместились дальше.

К скуле – вторая метка.

Поцелуй. Вспышка жара. Новая волна.

Я задохнулась, пальцы судорожно сжали шёлк простыней – цепи не давали дотянуться до него, хотя руки тянулись сами, жаждали коснуться.

Нет. Это неправильно. Я не хочу хотеть его.

Хочу ненавидеть. Как Оберона. Как всех, кто пытается забрать мою свободу.

Но не могу.

К ключице – третья метка.

Губы задержались дольше, язык провёл по узору медленно, смакуя. Оставляя мокрую дорожку.

Метка вспыхнула ярче остальных.

Удовольствие накрыло с головой, и я застонала – тихо, но он услышал.

– Чувствуешь? – пробормотал он, поднимая голову, глядя на меня сверху вниз. – Метки усиливают всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй.

Рука переместилась по моему боку, к бедру.

– А четвёртая, – интонация стала темнее, – будет сильнее всех.

Он накрыл меня полностью, прижался – грудь к груди, бёдра к бёдрам.

Холод проникал сквозь тонкую ткань рубашки, но вместе с ним – жар от меток, что пульсировали в такт сердцебиению.

Внутренняя война. Разум кричит «нет», тело шепчет «да».

И я не знаю, кто победит.

Губы вернулись к моим, поцелуй стал жёстче, глубже, требовательнее.

Рука переместилась под подол рубашки – медленно, сантиметр за сантиметром, давая время осознать, остановить.

Останови его. Скажи «нет». Кричи. Сопротивляйся.

Но я молчала.

Не могу. Боги, не могу.

Потому что… потому что хочу знать. Что будет дальше. Как это ощущается.

С ним.

Тело предавало, откликалось, жаждало.

Пальцы – холодные, длинные – коснулись внутренней стороны бедра.

Я задохнулась прямо в поцелуй.

– Здесь, – выдохнул он, отрываясь на миллиметр. – Четвёртая метка. Моя. Только моя.

Он не спрашивал разрешения.

Просто начал рисовать.

Медленно. Тщательно. Каждую линию. Каждый завиток.

Холод впивался в кожу, магия растекалась, и боль смешивалась с чем-то совсем другим.

Поцелуй не прерывался ни на секунду – он целовал меня, пока рука работала, вырисовывая узор высоко на внутренней стороне бедра.

И костяшки – твёрдые, холодные – задели.

Не там, где рисовал метку.

Выше.

Между бёдер. Через тонкую ткань белья.

Случайно… или нет?

Я вздрогнула, задохнулась.

Морфрост замер на долю секунды – пальцы застыли на коже бедра, метка недорисованная.

Потом продолжил – ещё одна линия узора, медленная, тщательная.

И снова – рука сместилась чуть выше при движении, костяшки скользнули по самому чувствительному месту.

Дольше на этот раз.

Настойчивее.

Я застонала прямо в поцелуй, бёдра дёрнулись непроизвольно навстречу его руке.

Больше не сопротивляюсь. Просто… чувствую.

Морфрост оторвался от моих губ на дюйм.

Дыхание сбилось – короткий, резкий вдох.

Грудь прижалась ко мне сильнее. Мышцы всего тела напряглись, затвердели.

– Чувствительная, – пробормотал он хрипло, и голос дрожал, срывался. – Такая чувствительная.

Пальцы вернулись к метке – вырисовали ещё один завиток на внутренней стороне бедра.

И снова – движение вверх, «случайное» скольжение костяшек.

На этот раз он не убрал руку сразу.

Задержался. Надавил слегка – через ткань, но ощутимо.

Я охнула, попыталась инстинктивно сжать ноги.

Его рука легла на моё колено – крепко, не давая.

– Не закрывайся, – выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то между приказом и мольбой. – Позволь мне закончить метку.

Он продолжил рисовать – методично, сосредоточенно.

Но каждые несколько секунд – «случайное» касание. Выше. Настойчивее.

И я чувствовала, как тело откликается – жар разливается низко в животе, кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается.

Метка росла – узор опоясывал внутреннюю сторону бедра, поднимался всё выше.

А вместе с ней – росло что-то другое. Напряжение. Жажда. Потребность.

Морфрост рисовал дальше – линия за линией, завиток за завитком.

Мышцы его предплечья напрягались при каждом движении – я видела, как они играют под бледной кожей, как вздувается тонкая сеточка вен.

Дыхание его стало тяжёлым, неровным, рваным – белые облачка пара вырывались резче, чаще.

Он боролся с собой – я чувствовала по напряжённому телу, по сжатым челюстям, по тому, как иногда замирал на секунду, собираясь, сдерживаясь.

Ещё один завиток. Ещё линия.

Пальцы поднялись выше – туда, где метка заканчивалась.

Где начиналось самое интимное.

Провели финальную линию узора – медленно, старательно.

И тыльная сторона ладони скользнула выше. Прижалась.

Там.

Между бёдер.

Через тонкую ткань белья.

Полностью. Уверенно. Намеренно.

Я вскрикнула, выгнулась так сильно, что оторвалась от постели – грудь прижалась к его груди, бёдра к его бёдрам.

Морфрост замер.

Абсолютно неподвижно.

Только дыхание – рваное, тяжёлое – выдавало, что он жив.

Медленно, очень медленно убрал руку.

Вытащил из-под рубашки.

Поднёс к лицу.

Посмотрел.

Тыльная сторона ладони блестела в тусклом свете – влажная, тёплая.

Пальцы тоже. Мокрые. От моей влаги, что пропитала тонкую ткань.

Он застыл, глядя на свою руку несколько бесконечных секунд.

Дыхание сбилось ещё сильнее – короткий, резкий вдох, как у человека, что выныривает из воды, хватая воздух ртом.

Медленно, словно завороженный, поднёс ладонь ближе к лицу.

Вдохнул – глубоко, жадно, с закрытыми глазами.

Ноздри раздулись. Челюсть сжалась так сильно, что скулы выступили острыми линиями. Горло дёрнулось – сглотнул тяжело.

Губы приоткрылись. Язык скользнул по тыльной стороне ладони – медленно, смакуя.

Замер.

Глаза распахнулись – в них плескался холодный огонь, едва сдерживаемый, готовый сорваться.

Выдох вырвался хриплый, прерывистый – почти стон, почти рычание.

– Боги, – прорвалось сквозь стиснутые зубы.

Он посмотрел на пальцы – всё ещё влажные, блестящие.

Потом на меня.

Глаза горели.

– Ты готова, – выдохнул он хрипло, и голос дрожал, ломался. – Боги милостивые, ты уже готова.

Он резко склонился, уткнулся лицом в мою шею – губы, нос, дыхание обжигающе горячее на холодной коже.

– Хочу, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в голосе звучало отчаяние, голод, одержимость. – Так хочу. Прямо сейчас. Здесь. Немедленно.

Рука – та самая, влажная – легла на моё бедро, сжала.

Пальцы в моей влаге скользнули по коже – оставляя след, метя.

– Войти в тебя, – выдохнул он в шею, и слова жгли. – Почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Услышать, как кричишь моё имя.

Зубы прикусили кожу шеи – не больно, отчаянно, как последняя попытка удержаться.

Бёдра прижались ко мне – я чувствовала его возбуждение через ткань брюк. Твёрдое. Реальное. Требующее.

– Но не буду, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в словах звучала ярость.

Он замер, дрожа – каждая мышца напряжена до предела, на грани срыва.

Секунда. Две. Три.

Потом резко оттолкнулся, сел.

Провёл обеими руками по лицу, по волосам – жест взъерошенный, почти отчаянный.

Пальцы всё ещё влажные – я видела, как они блестят, оставляя следы на его лице, в волосах.

Мой запах. На нём.

Несколько секунд просто сидел, отвернувшись, плечи напряжены, спина прямая, дыхание тяжёлое, прерывистое.

Потом встал с кровати – резко, почти рывком, будто боялся остаться, вернуться, закончить то, что начал.

Цепи на моих запястьях растаяли – исчезли, превратились в холодный пар.

Я села медленно, потирая запястья дрожащими руками, глядя на него.

Он стоял у камина, спиной ко мне, опёршись ладонями о каминную полку, склонив голову.

Плечи напряжены, поднимаются и опускаются резко, тяжело.

– Метка завершена, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос жёсткий, собранный, но дрожащий, ломающийся на краях. – Четвёртая из семи.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Три ночи осталось, Элиза. – Интонация стала тише, но не менее властной. – Три ночи до того, как ты станешь моей навсегда.

Он обернулся – медленно, с трудом.

В глазах плескалось что-то тёмное, голодное, едва сдерживаемое.

– А пока… – Усмехнулся – с трудом, через силу. – Удачи в игре с Вереной. Она тебе понадобится.

Мир начал растворяться – стены, камин, он сам.

– И Элиза? – Последний шёпот прозвучал прямо в ухо, хотя его уже не было рядом.

Пауза.

– В следующий раз, – голос стал темнее, обещающим, – я не остановлюсь.

Ещё тише:

– Ты будешь моей. Полностью.

Тьма поглотила всё.

Глава 19

Я проснулась с криком – резко, задыхаясь, вцепившись в простыни так сильно, что ткань порвалась под пальцами.

Комната в Весеннем Дворе. Рассвет за окном, розовато-золотой, проникающий сквозь прозрачные занавески.

Реальность.

Но тело помнило. Всё.

Между бёдер – влажность. Реальная. Физическая. Предательская.

От сна. От его прикосновений. От того, как он рисовал метку. От того, как я не сопротивлялась в конце.

Сдалась.

Рука метнулась к бедру – нащупала через тонкую ткань ночной рубашки.

Чувствовала.

Новую метку.

Четвёртую.

Медленно, дрожащими руками подняла край рубашки.

Посмотрела.

Серебристый узор инея опоясывал внутреннюю сторону бедра – высоко, интимно, изящно, как кружево из замёрзшей воды. Тонкие линии переплетались, образуя сложный орнамент, что светился тускло в утреннем свете.

Я провела пальцами по узору – осторожно, едва касаясь.

Метка вспыхнула ярче под прикосновением, отозвалась волной тепла, что прокатилась вверх, заставляя задохнуться, сжаться внутри.

Резко убрала руку, опустила рубашку.

Обхватила себя руками, сжалась в комок.

Четыре метки.

Три ночи осталось.

И тело уже не сопротивляется.

Я проигрываю эту войну. С каждой ночью. С каждой меткой.

Скоро не останется ничего, кроме желания, что я не могу контролировать.

Дверь приоткрылась тихо – осторожно, будто боялись разбудить.

Мирелла заглянула, увидела, что я не сплю.

– Леди Элли, – голос мягкий, сочувствующий. – Доброе утро.

Она вошла, неся поднос с едой – фрукты, хлеб, мёд, кувшин с водой.

Поставила на столик у окна, обернулась.

Взгляд скользнул по мне – по растрёпанным волосам, бледному лицу, дрожащим рукам.

Что-то мелькнуло в её карих глазах – понимание? сочувствие?

– Плохо спали? – спросила она тихо, подходя ближе.

Я кивнула молча, не в силах говорить.

Мирелла присела на край кровати, взяла мою руку – тепло, по-матерински.

– Знаю, – прошептала она. – Сны в этом Дворе бывают… яркими. Особенно для тех, кто несёт метки.

Сжала мою руку крепче.

– Но день начался, Леди Элли. И сегодня… – Пауза. – Сегодня начинается игра.

Желудок сжался.

– Леди Шипов ждёт вас в тронном зале. – Мирелла встала, прошла к шкафу. – Нужно одеться. Привести вас в порядок.

***

Платье было из тонкого шёлка – цвета слоновой кости, почти белое, с лёгким перламутровым отливом. Лёгкое, струящееся, почти невесомое на ощупь. Покрой простой – без корсета, без турнюра, без лишних украшений. Просто ткань, что обнимала тело мягко, подчёркивая естественные изгибы, не сковывая движений.

Рукава фонариком, из полупрозрачной органзы. Декольте не глубокое, но открывало ключицы – и метку на одной из них, что светилась серебром сквозь тонкую ткань.

Юбка длинная, в пол, летящая – просто лёгкие волны ткани, что шелестела при каждом шаге.

Никаких украшений. Никаких драгоценностей.

Только платье. И кожа. И метки, что невозможно скрыть полностью.

Мирелла уложила волосы – не сложной причёской, просто распустила, расчесала до блеска, дала им свободно падать волнами на плечи и спину. Несколько тонких прядей у лица заплела – едва заметно, изящно – и вплела в них мелкие белые цветы.

Обувь – туфли из мягкой кожи на небольшом каблучке. Простые, удобные, почти незаметные под длинной юбкой.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя.

Не невеста. Не королева. Не воительница.

Просто… девушка.

Юная, хрупкая, почти невинная на вид.

Но в глазах – что-то другое. Усталость. Решимость. Страх, смешанный с чем-то тёмным, что я боялась назвать.

– Вы прекрасны, Леди Элли, – сказала Мирелла тихо, стоя за моей спиной. – Простота подчёркивает то, что внутри. Силу. Волю.

Она положила руки на мои плечи – осторожно, тепло.

– Помните, что я говорила вчера. Слушайте не слова. Слушайте то, что между слов. – Голос стал тише. – И не принимайте ничего, что вам предложат. Ни еды. Ни питья. Ни подарков.

Я кивнула, горло сжалось.

– И ещё… – Мирелла наклонилась ближе, голос упал до шёпота. – Не верьте ничему, что увидите сегодня. Весенний Двор – мастер иллюзий. Здесь правда и ложь танцуют вместе, и не разобрать, где одно, где другое.

Она выпрямилась, сжала мои плечи последний раз.

– Идёмте, Леди Элли. – Голос стал формальнее. – Леди Шипов не любит ждать.

***

Тронный зал ослеплял.

Сотни, тысячи свечей в хрустальных люстрах, что свисали с высокого сводчатого потолка на тонких цепях. Каждая горела ярким, тёплым пламенем, отражалась в хрустале, разбиваясь на радужные блики, что плясали по стенам, полу, лицам собравшихся.

Стены украшены живыми цветами – не просто гирляндами, целыми композициями. Розы, пионы, магнолии, орхидеи – все оттенки от белого до пурпурного – росли прямо из камня, переплетались, образовывали арки, колонны, узоры.

Пол – мраморный, отполированный до зеркального блеска – усыпан лепестками. Белыми, розовыми, красными. Мягкими под ногами, шелестящими при каждом движении.

В центре зала – танцующие.

Десятки пар фейри кружились в танце – и каждый был иным.

Высокие и утончённые – с острыми скулами, миндалевидными глазами, кожей, светящейся изнутри. Платья шелестели шёлком, бархатом, кружевом. Волосы – серебряные, золотые, цвета меди – струились по спинам.

Низкорослые и жилистые – с кожей оттенка коры, зелёными бликами в глазах, пальцами, что казались ветвями. Одежда из мха, листьев, сотканных цветов.

С крыльями – прозрачными, переливающимися, похожими на стрекозьи или мотыльковые. Порхали над полом, едва касаясь лепестков.

С рогами – оленьими, козлиными, витыми, украшенными цветами и лентами.

С кожей, покрытой узорами – как кора деревьев, как лепестки роз, как весенние ручьи.

Все разные. Все прекрасные – но не человеческой красотой.

Дикой. Опасной. Завораживающей.

Музыка – живая, яркая – наполняла зал. Скрипки пели высоко, нежно. Флейты вторили серебристыми трелями. Арфа плела мелодию – плавную, завораживающую, почти гипнотическую.

Вдоль стен – столы. Длинные, резные, покрытые белоснежными скатертями.

На них – еда.

Фрукты – персики, виноград, ягоды, что блестели влагой. Мясо – запечённое, ароматное, источающее пар. Сладости – пирожные, пудинги, торты, украшенные цветами из сахара. Вино в хрустальных кубках – красное, золотое, переливающееся.

Запах еды смешивался с ароматом цветов – создавая почти осязаемую смесь, что кружила голову, вызывала голод, жажду и тошноту.

Не принимай ничего, Элиза – напомнила я себе, сжав кулаки. – Ничего.

Фейри ели, пили, смеялись, флиртовали.

Праздник.

Пир.

В мою честь? Или просто потому, что Верена любит зрелища?

Я стояла у входа, не зная, куда идти, что делать.

Никто не обращал на меня внимания – все были поглощены танцами, разговорами, весельем.

Взгляд скользнул к дальнему концу зала.

К возвышению.

К трону. К Верене.

Она сидела, откинувшись назад, одна нога элегантно закинута на подлокотник. Поза расслабленная, почти ленивая, но в ней читалась власть.

Платье из живых роз – белых, кремовых, бледно-розовых. Лепестки переплетались, образовывали лиф, юбку, рассыпались по ступеням.

Волосы тёмные, изумрудные, распущены. На голове венок из жасмина и роз.

Прекрасная. Смертельно прекрасная.

А у подножия трона, на ступенях сидел Лис.

Поза расслабленная – одна нога согнута, рука на колене.

На шее – ошейник. Тонкий, серебряный, переплетённый с живыми стеблями роз. Шипы впивались в кожу. Красные капельки крови проступали.

Но лицо его было насмешливым. Губы изогнуты в ухмылке. Глаза янтарные блестели вызовом.

Несгибаемый.

Даже в цепях – горд.

Верена время от времени проводила пальцами по его волосам – небрежно, собственнически.

Лис не отстранялся. Просто сидел.

Верена встала – плавно, грациозно.

Платье зашелестело, лепестки рассыпались.

Музыка замерла – постепенно, затихая.

Танцующие остановились, обернулись.

Разговоры стихли.

Все повернулись к трону.

Она раскинула руки – жест приветственный, театральный.

– Друзья мои! – голос зазвенел по залу, ясный, мелодичный. – Гости дорогие!

Зал замер.

Верена стояла на возвышении – величественная, сияющая, опасная.

Улыбка играла на губах – медленная, хищная, предвкушающая.

Она не спешила говорить. Просто стояла, наслаждаясь вниманием, властью, моментом.

Тишина затягивалась – напряжённая, тяжёлая.

Потом она медленно – очень медленно – спустилась по ступеням.

Каждый шаг – театральный, точный. Лепестки роз взлетали под босыми ногами, кружились в воздухе, падали обратно.

Платье струилось, шелестело – живое, дышащее.

Она остановилась у возвышения, у самого края.

– Сегодня, – голос зазвенел по залу, мелодичный, завораживающий, – день особенный.

Пауза. Взгляд скользнул по собравшимся – медленно, оценивающе.

– День, которого я ждала.

Улыбка стала шире.

– Потому что сегодня… – Она сделала паузу для драмы, наслаждаясь вниманием. – …к нам пришла гостья. Необычная. Смелая. Или безрассудная?

Смех прокатился по залу – тихий, насмешливый.

Верена подняла руку – и тишина вернулась мгновенно.

– Смертная девочка, – голос стал мягче, почти нежным, но с острым краем, – что дерзнула войти в Подгорье. Что пережила встречу с Белой леди, троллями в Мёртвом логе. Что сбежала из рук самого Оберона. Что стоит здесь, передо мной, с четырьмя метками Зимнего Короля на коже… и всё ещё жива.

Зал зашептал – восхищённо, недоверчиво.

Верена усмехнулась.

– Элли! – Голос взлетел, звонкий, повелительный. – Где ты, дорогая? Не прячься!

Все головы повернулись – ищущие.

Я замерла у входа, прижавшись спиной к двери.

Нет. Не хочу. Не хочу выходить.

Но Верена уже смотрела прямо на меня – через весь зал, через сотни голов.

Глаза жёлто-зелёные, острые, пронзительные – нашли меня мгновенно.

Улыбка стала хищнее.

– Вот ты где. – Голос стал мягче, почти ласковым. – Подойди, милая. Не бойся. Здесь ты под защитой древнего закона гостеприимства.

Она сделала приглашающий жест – изящный, властный.

– Никто не посмеет тронуть тебя. Обещаю.

Толпа начала расступаться – медленно, неохотно.

Фейри оборачивались, смотрели на меня – с любопытством, насмешкой, презрением, некоторые с жалостью.

Шёпот прокатился:

«Это она… та самая…»

«Четыре метки… боги, уже четыре…»

«Бедная дурочка… думает, сможет сбежать…»

«Морфрост не отпускает добычу…»

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Не хочу идти туда. Не хочу быть в центре внимания. Не хочу играть в её игру.

Но Верена ждала – терпеливо, с улыбкой, что становилась всё шире.

– Или тебе помочь? – голос зазвенел весельем, но в нём прозвучала угроза.

Она щёлкнула пальцами – лёгкий, почти игривый жест.

И я почувствовала.

Невидимая сила – мягкая, но неумолимая – толкнула меня вперёд.

Не грубо. Не болезненно.

Просто… подтолкнула.

Ноги двинулись сами – один шаг, второй, третий.

Я шла по залу – через толпу, что расступалась, освобождая путь.

Лепестки роз шелестели под ногами – мягкие, скользкие.

Свечи горели ярче, будто освещая мой путь специально.

Музыка не играла, но в тишине слышалось моё дыхание – прерывистое, неровное, громкое.

Я дошла до возвышения.

Остановилась у подножия, подняла взгляд.

Верена стояла надо мной – прекрасная, сияющая, недосягаемая.

Улыбка на губах – довольная, хищная.

А чуть сбоку, на ступенях – Лис.

Наши взгляды встретились на секунду.

Он медленно моргнул – будто говоря: Держись. Не показывай страха.

Верена спустилась – лёгкой походкой, почти танцующей.

Остановилась передо мной – так близко, что я чувствовала аромат роз, что исходил от её платья. Сладкий, густой, почти удушающий.

Протянула руку, взяла мою – тепло, почти по-дружески.

Но пальцы сжались крепко – не больно, но ощутимо.

– Элли– голос стал мягче, интимнее, обращённым только ко мне, но всё равно слышимым всеми, – пришла ко мне с просьбой.

Пауза. Она повернулась к залу, не отпуская мою руку.

– Просит проход через мои земли к Пограничью. – Улыбка. – Смелая просьба. Дерзкая.

Голос зазвенел громче:

– Смертная девочка, которая осмелилась прийти ко мне не с мольбой… – Пауза, улыбка.

– А с вызовом.

Зал зашептал – заинтригованно.

– Она предложила мне игру, – голос Верены зазвенел весельем. – За право прохода через мои земли.

Верена подняла свободную руку, призывая к тишине.

– Но! – Голос взлетел, радостный, ликующий. – Я великодушна сегодня! Потому что завтра – Праздник Весны!

Она обернулась ко мне, и в зелёных глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти материнское – но под этим теплом читалось что-то холодное, расчётливое.

– Древний праздник обновления, прощения, гостеприимства! – Голос стал торжественнее. – Традиция, старше Дворов, старше королей, требует – открой двери страннику! Не отказывай в крове! Будь добра к тем, кто ищет укрытия!

Она сжала мою руку крепче, притянула на шаг ближе.

– Так что я не буду устраивать испытаний. – Голос стал мягче, нежнее. – Не буду требовать загадок, поединков, жертв.

Усмехнулась.

– Просто будь моей гостьей, дорогая Элли. Три дня.

Сердце пропустило удар.

Три дня? Только это?

Верена будто услышала мои мысли – улыбка стала шире.

– Всего три дня! – Голос зазвенел весельем. – Живи здесь, в моём Дворе! Наслаждайся праздником! Танцуй до рассвета! Ешь, пей, веселись!

Она отпустила мою руку, отступила, раскинула руки широко.

– А через три дня, когда последняя свеча погаснет, когда последний гость покинет зал… – Голос стал серьёзнее. – Я лично провожу тебя к Вратам Пограничья. Дам охрану. Дам припасы. Гарантирую безопасный проход.

Зал замер – в ожидании.

Это звучало слишком хорошо. Слишком просто.

Где подвох?

Верена усмехнулась – словно прочитала мысли.

– Но, – голос стал чуть жёстче, острее, и улыбка приобрела хищный оттенок, – было бы скучно без маленьких… условий.

Желудок сжался.

Вот оно.

– Двух маленьких условий, – добавила она, начиная медленно обходить меня кругом.

Платье шелестело. Аромат роз усиливался с каждым её движением.

– Первое, – произнесла она, останавливаясь за моей спиной, голос прозвучал прямо у уха, – ты сама не должна захотеть остаться.

Пауза. Дыхание – тёплое, с ароматом мёда и цветов – коснулось моей шеи.

– То есть если через три дня ты подойдёшь ко мне, – голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим, – и скажешь: «Леди Верена, я не хочу уходить. Позволь мне остаться»… что ж.

Она обошла, встала передо мной, улыбаясь.

– Значит, сама выбрала. И я с радостью позволю. Ты останешься. Навсегда. Частью моего Двора. Счастливо. По собственной воле.

Я кивнула медленно.

Не попрошу. Никогда. Я хочу домой.

– Второе условие, – Верена наклонила голову, изучая моё лицо, и в кошачьих глазах плескалось что-то хищное, предвкушающее, – гораздо интереснее.

Она шагнула ближе – так близко, что между нами осталось дюйма два.

Протянула руку, провела пальцем по моей щеке – легко, почти ласково, но прикосновение обжигало.

– Ты не должна влюбиться, – произнесла она, и голос зазвенел по залу – ясно, отчётливо.

Зал ахнул.

Я моргнула.

– Что?

Верена рассмеялась – звонко, мелодично, радостно, как смеются над наивным ребёнком.

– О, милая моя, – она провела пальцем по моему лицу снова, – всё очень просто.

Шагнула ещё ближе – теперь её лицо в дюйме от моего.

– Если через три дня твоё сердце останется свободным, – голос стал тише, интимнее, – незанятым, холодным, не привязанным ни к кому… ты уходишь. Я сдержу слово. Проведу к Вратам. Отпущу.

Пауза. Глаза впились в мои – зелёные, яркие, проникающие.

– Но если влюбишься… – Голос упал до шёпота. – Если сердце твоё запылает страстью. Если будешь думать о ком-то, жаждать его прикосновений, мечтать остаться рядом…

Усмехнулась – хищно.

– Тогда, дорогая, игра окончена. Ты проиграла. И останешься здесь. Навсегда.

– Как вы узнаете? – спросила я, пытаясь держать голос ровным, но он дрожал.

Верена протянула руку, положила ладонь на мою грудь – над сердцем, через тонкую ткань платья.

Ладонь тёплая, почти горячая.

Магия вспыхнула – мягкая, проникающая, обволакивающая.

– Я – Весна, дорогая, – прошептала она, и в голосе зазвучала сила – древняя, первобытная, неоспоримая. – Я – сама Жизнь. Само Пробуждение. Сама суть всего живого, что дышит, растёт, чувствует.

Глаза вспыхнули ярче – изумрудным огнём.

– Я ощущаю каждое сердце в моих землях. Каждый удар. Каждое ускорение. Каждое трепетание от прикосновения любимого.

Магия усилилась – тёплая волна прокатилась по моему телу, проникла внутрь, коснулась сердца.

Я вздрогнула, попыталась отступить, но её рука удерживала крепко.

– Сердце не лжёт, милая, – прошептала Верена, и улыбка стала хищнее. – Оно не умеет. Особенно здесь, где я чувствую каждую эмоцию, каждое желание, каждую… страсть.

Она убрала руку – медленно, неохотно.

Отступила на шаг.

– Вот и всё! – Голос зазвенел громче, обращаясь ко всем. – Два простых условия!

Она развернулась к залу, раскинула руки в стороны.

– Не проси остаться! Не влюбись! – Улыбка стала шире. – И через три дня – свобода!

Зал взорвался аплодисментами, возгласами, смехом.

Верена обернулась ко мне, и в зелёных глазах вспыхнуло что-то лукавое, довольное.

– А, да, – протянула она, будто вспомнив что-то незначительное, – чуть не забыла упомянуть.

Шагнула ближе, голос стал мягче, почти заботливым.

– В связи с твоей… ситуацией, – пауза, взгляд скользнул по мне, задержался на ключице, где метка светилась сквозь ткань, – я решила быть великодушной.

Протянула руку, провела пальцем по моей щеке – медленно, нежно, будто стирая что-то невидимое.

Магия вспыхнула вновь.

Я вздрогнула, попыталась отступить, но её рука удерживала – крепко, не больно, но настойчиво.

– Чтобы всё было честно, – голос зазвенел весельем, но в нём читалась насмешка, – я блокирую твои сны.

Желудок сжался.

– Что? – прошептала я.

Верена усмехнулась, убрала руку.

– Ночью ты сможешь спать спокойно, дорогая. – Голос стал громче, обращаясь ко всем. – Никто не потревожит твой сон. Никакие… визиты. Никакие видения.

Она подмигнула – заговорщически, будто делала мне одолжение.

– Три ночи полноценного отдыха! Разве не чудесно?

Зал зашептал – одобрительно, восхищённо.

«Как великодушна Леди Верена…»

«Даёт смертной шанс…»

«Блокирует сны Зимнего Короля…»

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Блокирует сны.

Никаких визитов ночью.

Никаких меток во сне.

Это должно было быть облегчением.

Передышкой.

Но почему-то… почему-то в груди сжалось что-то холодное, тяжёлое и липкое.

Верена смотрела на меня – с улыбкой, что не достигала глаз.

– А теперь – музыка! Праздник начинается!

Музыка взорвалась – яркая, радостная, захватывающая.

Фейри закружились в танце.

Смех, разговоры, веселье заполнили зал мгновенно.

Верена развернулась – платье взметнулось, лепестки взлетели – и вернулась к трону.

Поднялась по ступеням лёгкой походкой, грациозно опустилась, закинула ногу на ногу.

Протянула руку, вновь провела пальцами по волосам Лиса – небрежно, собственнически.

Он не пошевелился. Просто сидел, с той же несгибаемой ухмылкой на губах.

Но взгляд его был направлен на меня – и в янтарных глазах читалось беспокойство.

Я стояла в центре зала – окружённая весельем, музыкой, светом.

И медленно начала осознавать.

Это слишком легко.

Три дня? Не влюбиться?

В кого здесь влюбляться?

Облегчение накатило – тёплое, почти головокружительное.

Я справлюсь. Это просто. Три дня – ничто.

Буду держаться в стороне. Не буду ни с кем сближаться. Просто переживу.

И уйду домой.

Я медленно отошла от центра – к краю зала, к колонне, обвитой розами.

Прислонилась спиной к холодному камню.

Выдохнула – впервые за долгое время по-настоящему.

Всё будет хорошо.

Фейри танцевали, смеялись, не обращая на меня внимания.

Музыка играла – завораживающая, живая.

Свечи горели ярко.

Я начала расслабляться.

Плечи опустились. Дыхание выровнялось. Сжатые кулаки разжались.

Может, действительно всё обойдётся. Может, Верена действительно отпустит. Может…

И в этот момент – температура упала.

Резко. Ощутимо. Как будто кто-то распахнул дверь в зимнюю стужу.

Холод прокатился волной по залу – не обжигающий, но заметный, невозможный игнорировать. Контраст с весенним теплом был таким резким, что я почувствовала мурашки на коже, несмотря на тонкую ткань платья.

Музыка споткнулась.

Одна скрипка взяла фальшивую ноту – резкую, диссонирующую.

Арфа замолчала на мгновение.

Флейта сбилась с ритма.

Танцующие замедлились – постепенно, неуверенно, оглядываясь.

Разговоры начали стихать – сначала те, что ближе к входу, потом дальше, волной распространяясь по залу.

Смех оборвался.

Все головы повернулись – медленно, синхронно, будто управляемые одной волей.

К входу.

И я, следуя за сотнями взглядов, обернулась тоже.

Сердце пропустило удар – один, болезненный, будто споткнулось.

Нет.

Двери – всё ещё приоткрытые – распахнулись шире.

Бесшумно. Плавно. Как будто сами по себе.

Холод усилился – хлынул внутрь волной.

Свечи в люстрах задрожали – пламя заплясало, затрепетало, будто от ветра, которого не было.

Некоторые погасли – не все, но достаточно, чтобы свет в зале стал тусклее, холоднее.

Лепестки роз на мраморном полу начали меняться – медленно, завораживающе. Белый иней расползался по розовым и красным лепесткам, превращая их в хрупкие, хрустальные копии самих себя.

Запах в воздухе изменился – к сладкому аромату роз, жасмина, пионов примешалось что-то другое. Свежее. Морозное. Хвоя. Зима.

Невозможная комбинация – весна и зима в одном пространстве.

И он вошёл.

Кейлан Морфрост. Король Ледяного Двора