Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Соавторы: Дмитрий Федотов,Сора Наумова,Светлана Волкова,Марат Дочкин,Левиафан Кейн,Ксения Холодова,Юлия Гладкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 347 страниц)

– Мы женаты, потому что он так сказал, – заявила я, пока Мия пыталась придать себе прежний презрительно-мрачный вид. – Я еще ничего не подтверждала и ни на что не соглашалась. Знаешь ли, выскочить замуж на первом курсе – это пустить годы студенчества псу под хвост.

– Я тебе не верю, ты его сразу окрутила, – буркнула Мия, но уже, видно, по привычке. И я была рада, что эта странная одержимость куратором останется теперь только легким чудачеством и воспоминанием, над которым можно будет однажды посмеяться.

Хотелось бы мне, чтобы много чего еще, что творилось сейчас в моей жизни, тоже однажды стало лишь поводом для веселья.

* * *

К девяти мы с ребятами подходили к пустырю, на котором уже издалека горела огнями деревянная сцена, сколоченная, судя по всему, самими актерами и музыкантами. Вспомнилось вдруг, что давно, когда я была еще совсем маленькой, бабушка рассказывала, что на таких вот пустырях и лугах устраивали стихийные рынки, когда достать нужные продукты было почти невозможно. Но в свете лампочек силуэт сцены под навесом, на фоне темного вечернего неба с прослойками фиолетовых и розовых облаков, казался иллюстрацией к мрачной сказке про цирк. Слышалась веселая музыка и напевы, которые пока что перебивались жужжанием огромных комаров.

Рэнди и Мия шли рядом со мной.

– А где Света? – спросила я у друзей.

– Отсыпается, все эти перескакивания – дело тяжелое, – Рэнди сочувственно вздохнул. – Лекарство выпила, теперь до утра проспит.

Я успокоилась: значит, она не слиняла никуда. Светка может, а созерцание собственной могилы сильно влияет на психику – не хватало, чтобы она совсем умом тронулась. Я от себя гнала эти мысли: жива где-то, и ладно, существую, и на том спасибо. Думается мне, психотерапевтов на темной стороне отродясь не бывало, так что заботиться о собственной кукушечке – это первоочередная задача.

– Вы репертуаром не интересовались? – тихонько спросила я, когда мы устроились на второй лавочке от сцены.

– Некогда было, – отмахнулась Мия, – я тут четыре квартала пропесочила, листовки раздавая. Хитрая такая, ты, значит, говорит, прислушивайся и приглядывайся, а сама на меня сумку с флаерами нацепила – и вперед.

– Я тоже не отлеживалась на диване, отрабатывала по полной программе, – возразила я, гордо расправляя на коленях цветастую юбку из шифона с подъюбником.

Мозг уловил суть – походу, вся эта вереница клиентов была спровоцирована Мией и флаерами, а не потому что салон весь из себя такой популярный. Реклама – двигатель всего.

– А мне понравилось, – прошептал довольный Рэнди. – Сено перекидали, покормили, навоз перекидали, покормили…

– Кого покормили, лошадок? – не поняла я.

– А тебе лишь бы поесть, – буркнула на Рэнди паучиха. – Его покормили. Ты глянь: у него скоро пуговица на штанах не будет застегиваться.

– Ну что ты врешь? – возмутился он и оттянул пояс. – В эти брюки еще два меня влезет. И вообще, в конюшне работать как-то приятнее, чем по ночам на кладбище гробы откапывать. Тем более тут у каждого продукта полная информация вплоть до фермера, который вырастил. А там полный отстой, жуешь себе и думаешь, а были ли у этого дохляка все прививки?

Я поперхнулась: не ожидала, что Рэнди затронет наша человеческая любовь к продуктам с приставкой эко. Ну и трупаки с кладбища – русская рулетка. Откуда мы знаем, отчего он умер? А споры сибирской язвы, говорят, столетиями живут.

Я подозрительно посмотрела на Рэнди.

– Чего? Я ел с осторожностью и зубы потом чистил! – Гуль торжественно потряс пирожком. Откуда он его достал, можно было не спрашивать: между лавок шныряли маленькие чумазые дети с лотками. Товары на любой вкус, от пирожков до батареек.

– Все равно фу, – подвела итог Мия. – Напомни мне, как вернемся, сходить в медпункт и сдать все анализы.

– Как ты могла заразиться? По воздуху?

– Ты мне все ноги обжевал… Там, у кактусов!

– И чего? Я же не надкусил. А слюна довольно безопасна.

Я хотела сказать, что слюна тоже кишит всяким бактериологическим фоном, но не стала. Если честно, их мирные переругивания мне нравились, внушали чувство безопасности. Пока рядом кто-то с кем-то спорит, причем по поводу самой невероятной и бессмысленной ерунды, значит, все в порядке, все целы, вместе и полны энергии. Даже если сейчас мы в… сложной жизненной ситуации, она больше не казалась безвыходной. Просто выход наверняка опять придется проделывать в тупике собственной головой.

А тут и представление началось. Сперва весь свет погас, и сцена вместе с рядами скамеек потонула в сиреневом мраке позднего августовского вечера. Потом заиграла веселенькая музыка, лампочки снова вспыхнули (но не все, возможно, часть продаваемых тут батареек была как раз от них), и парочка цыган-акробатов с успехом покрутили ногами, руками, походили колесом и посверкали белозубыми улыбками.

Далее пошла тяжелая артиллерия в виде тетушки Софы и Ромэна с пронзительным романсом. Я и не заметила, как глаза стали на мокром месте. Судя по всхлипыванию рядом и зловещему чавканью, мои спутники тоже прониклись.

Но вот апогей программы, так сказать, ее гвоздь без шляпки, но с золотой цепью на груди. На сцену торжественно поднялся Морис с гитарой в руках.

– А он играть умеет? – засомневался Рэнди.

– Полдня тренировался, – отозвалась Мия.

– Главное, чтобы помидорами не закидали… – выразила я общие опасения.

– Да уж, я их с куста сегодня ел, жалко.

Осторожно взяв первые аккорды, Морис затянул один из стихов Гумилева, переложенный на лиричный лад.

– Однообразные мелькают, все с той же болью, дни мои…

А мы застыли в изумлении. Нет, мы, конечно, догадывались, что наш товарищ – сущность многогранная и наделенная уймой талантов, но его голос, казалось, проникал внутрь каждого, заставляя трепетать в ожидании продолжения. Я даже на мгновение задумалась, не использовал ли он гипноз. С него станется и это уметь.

Стих закончился, пару секунд стояла гробовая тишина, а потом громыхнули овации. Мы тоже встали и похлопали Морису от души. Были бы цветы, подарила бы, да что-то и в голову не пришло подготовиться. Впрочем, и без нас Мориса закидывали не тухлыми овощами, а цветами, причем даже розами.

– А мы боялись, – хмыкнул Рэнди.

– Полный успех! – К нам протиснулся Ромэн и довольно хлопнул гуля по плечу. – Может, ты тоже петь умеешь?

Рэнди сообразил, что артисты – существа высокодуховные и менее привязаны к материальному, а значит, кормить будут редко и тем, что пришлют поклонники, поэтому помотал головой.

А потом праздник пошел по накатанной, концерт плавно превратился в ночные посиделки, с кострами, гитарами и танцами. Ближе к середине ночи мы с Мией доползли до нашей клетушки и рухнули на кровать, даже не став драться за одеяло.

Я уснула, едва переоделась в допотопную сорочку, и голова коснулась подушки. Столько впечатлений – вроде бы только вчера боролась с платьем, собираясь на бал в ЗОБ, и вот я вернулась с концерта цыганско-индейской самодеятельности, непривычно лохматая, уставшая как собака, но отчего-то умиротворенная. Так и уснула, не додумав до конца ни одну мысль.

Мне показалось, я проспала всего ничего, как услышала тихий стук в стекло. Понадобилось немного времени, чтобы сообразить, что это кто-то кидается камешками в окно, а я страсть как не люблю, когда меня будят. Мия сладко сопела, спрятав лицо в подушке, я осторожно выбралась из-под одеяла, поежилась от неожиданно холодного пола под босыми ступнями и подошла к единственному узкому окошку, сквозь которое лился призрачный лунный свет. Внизу, во дворе, стоял Амилота и манил ладонью.

Я уперла руки в бока и задумалась, какой именно жест показать ему в ответ, чтобы он понял мои чувства. Решила, что, какой бы ни выбрала, он точно обидится, поэтому вздохнула и вышла из нашей клетушки и побрела искать в чужом незнакомом доме выход. Лайз наверняка там уже уснул в ожидании, пока я обнаружила лестницу в приемную салона, а оттуда – дверь во внутренний дворик. У Софы была целая усадьба, которая снаружи выглядела как неприметный магазинчик с надстройкой в виде второго этажа, имелась тут и зона отдыха для взрослых и детей – садовые качели, мангал, надувной бассейн и все прочие блага.

Амилота отирался возле качелей с полосатым навесом.

– Ты же свалил в закат? – буркнула я вместо приветствия. Ночной холодок забрался под просторную ночнушку, и я зябко поежилась.

– Решил попрощаться нормально.

У меня, как говорится, сердечко екнуло.

– В смысле попрощаться?

– В том смысле, Кудряшова, что я и правда должен вернуться на Темный факультет. Я там все еще работаю.

Лицо у него при этом было непроницаемым, как новенький кирпич. Я вцепилась в складки ночнушки и прямо спросила:

– Каковы шансы?

– Не оказаться в желудке у Миллхауса? – кривовато усмехнулся Лайз.

– Типа того. – Я насупилась. – Это уже не смешно, Лайз. Ты ничего не можешь сказать, да и фиг бы с этим, но я не дура и понимаю, что за самоуправство тебя по головке не погладят. А учитывая, что ты явно подпортил нашему дорогому ректору какие-то жуткие планы…

– Ты за меня волнуешься?

Вместо ответа Амилота в два шага преодолел разделяющее нас расстояние, обхватил ладонью мой затылок, притянул к себе и поцеловал. От него пахло солнцем, дымом и горькими травами, но я не успела прочувствовать всю романтику момента – в ночи, под луной, наедине, – как он отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Я лишь делаю то, что должен. Я рожден свободным, просто успел забыть об этом.

Я устало провела ладонью по волосам и все-таки спросила:

– Так кто мы друг другу? А? Студентка и куратор?

– Все еще да, – ответил он и добавил: – И не только.

Мы сели на звякнувшие цепями качели, скрывшись под густой тенью козырька. Лайз снял с себя рубашку и накинул мне на плечи.

– Я оставил на тебе метку, чтобы избежать лишних сомнений. Род разобрался бы, что к чему, да и я собирался прийти сам и обсудить все, но так надежнее. Но… Не скажу, что мне пришлось долго себя заставлять.

В груди потеплело от его суровых откровений, но это не значило, что я его простила.

– И все-таки надо было предупредить. Хоть намекнуть. Ты только ножичком полоснул, а у меня вся жизнь поменялась. Женщины, чтоб ты знал, серьезнее относятся к вопросу брака.

– Это не совсем брак, скорее, – он замолчал, подбирая слово, – помолвка. И если ты захочешь, мы разорвем ее, когда все закончится.

Я потерла запястье, не зная, что и сказать.

– Давай дождемся, когда все действительно закончится. Так, получается, ты пошел на это, чтобы забрать меня у Миллхауса. Дерзко. Видать, я ему и правда позарез для чего-то нужна.

– Я не могу…

– Не можешь сказать, помню. Эта ящерица хорошо подготовилась.

– Он не такой плохой, как ты думаешь. У всего есть свои причины.

– Не хочу я мыслить глобально. Если его планы мне навредят, то для меня он отныне плохой. Так вот.

Лайз хмыкнул, но как-то по-доброму. Я плотнее завернулась в его рубашку и замолчала. Вроде бы столько всего хотела сказать, спросить – и не находила слов. Лайз тоже не спешил продолжать диалог, и мы покачивались на качелях, глядя на светлое пятно в небе в окружении россыпи звезд.

– У меня уже была семья, – сказал вдруг Лайз. – Я пошел на многое, чтобы ее не забыть. Думал, что таким образом делал лучше, но сейчас мне кажется, что я просто себя наказывал. Понимаешь? Помнить, когда все вокруг забывают и живут свободно. Помнить, когда ничего никогда не сможет вернуться к началу. Почему-то я задумался об этом только после твоего появления в академии. Может, потому что ты тоже помнишь.

– Не сравнивай нас. Ты… Ты пережил гораздо больше и имеешь право хранить эти воспоминания и чувства.

Но на самом деле я внезапно испытала ревность к тем, кого он любил в той прошлой жизни. Глупая, безосновательная ревность. Мы все еще студентка и куратор, не совсем муж и жена, не совсем любовники, не совсем друзья.

Лайз поднялся и повернулся ко мне лицом.

– Может, пора их заменить?

И, не дождавшись ответа, пошел прочь.

– Стой! – крикнула я, забывшись. – Мы обсудим этот вопрос, когда ты вернешься. Обещаешь?

Он махнул рукой и практически испарился в воздухе, не успела я и глазом моргнуть. Мужчина-загадка – наверное, единственная, против которой я, кажется, уже ничего не имела.

* * *

Утром обнаружилось, что кровать оккупировали со всех сторон. С моей стороны на полу тихонько посапывал Морис, даже во сне не расставшийся с желтой рубашкой, которую нежно прижимал к груди. Рэнди занял вторую половину, умудрившись так извернуться, что закинул ноги на кровать.

– Дрыхнете, гады? – Светка никогда не любила раннее утро, поэтому у нее было весьма поганое настроение, как я сразу догадалась, едва открыла глаза. Света стояла в дверях, отбрасывая на нас зловещую тень.

– Чего тебе, женщина? – простонал с пола Морис.

– Хорошо пристроились, один поет, другая вообще как сыр в масле катается, а мне тащиться на развал, и еще в такую рань!

Тут мы все заметили две огромные корзины, доверху заполненные кабачками.

– А кто тебе виноват, что голоса нет? – Морис глубже зарылся в диванную подушку. Судя по тому, что оба парня не добрались до своей комнаты, ее он спер по пути.

– Чтобы флаеры раздавать, харизма нужна, – припечатала проснувшаяся Мия и пригладила черные космы пятерней. – Ха-риз-ма.

Светка закипела, а я поняла, что спокойного утра не получится. И накаркала – первый кабачок попал в меня. Я заскулила и уползла подальше, под прикрытие гуля и паучихи. Второй снаряд достиг цели, и кракен, глухо застонав, начал подниматься. Вмешиваться в это овощное побоище я не собиралась. Светке нужно было спустить пар. Ну не убьет же она его кабачками?

Я прикрылась тяжелой перьевой подушкой, пока вокруг летали кабако-бомбы, а стена из Мии и Рэнди мужественно закрывала меня от атак противника. Морис уже стоял, готовый вступить в бой, когда кабачки в первой корзине закончились, и рычащая Светка подхватила пустующую тару и с силой нацепила ему на голову. Морис мигом растерял боевой дух, притих и в панике схватился за края корзины. Голос его оттуда звучал глухо и потерянно.

– Ребят? Ребят, вы где? Кто выключил свет?

– Кто выключил твои мозги? – спросила Мия и, подобравшись к краю кровати через меня, схватилась за корзину. Но не тут-то было! Морис завопил, Мия от неожиданности чуть не упала. Рэнди кинулся ловить ее за ноги и надавил на меня коленом. Сработал рефлекс, и Рэнди отлетел в сторону. Мия рывком избавила Мориса от плетеного шлема, и он с воинственным кличем ринулся на обидчицу. Никто и оглянуться не успел, как Светка и Морис, все еще в корзине, как в соломенной шляпе, фехтовали длинными цукини.

Веселье прервал крик тетушки Софы.

– Ироды! Я для этого спину горбатила, их собирала?

Раздался свист, два хлопка, и оба бойца овощного фронта были повержены полотенцем.

– Рита! – прогремела Софа. – Почему ты их не остановила?

Рэнди высунулся из-под кровати:

– Дураков нет!

– А ну марш на огород! И пока не принесете мне по корзине с каждого, завтрака не будет!

Лишение еды для гуля стало большим таким аргументом. Он один из первых подорвался и умчался на задний двор.

– Я даже не пикнула, – проворчала Мия, но послушно поплелась за ним, потому что врала безбожно. Еще как пикнула, и не один раз. Я решила, что меня не заметят, и попыталась забраться обратно под одеяло, доспать пару часиков, но оказалась схвачена за лодыжки руками – горячей за правую, прохладной за левую. Это Светка и Морис трезво оценили ситуацию, нашли виноватого, установили временное перемирие и выдернули меня из-под одеяла.

– Не отмажешься, – кровожадно протянула Светка.

– Прости, но я с ней солидарен, – примазался предатель.

Я застонала, замолотила ногами по матрасу, но делать нечего, надо идти отрабатывать еду и жилье. Про ночной визит Амилоты решила никому не говорить, слишком уж личное, только мое, уж простят меня друзья. Встала, потянулась и приготовилась к наступившему дню.

Глава 6

– Это огород? – задумчиво почесал лоб Морис.

– Скорее плантация, – Светка оценила размерчик участка и приуныла, – с бесплатными рабами.

– Что-то у нас что ни приключение, так обязательно сельскохозяйственное, – добавила я.

Огороды раскинулись за городом, куда нас привезли на телеге, при этом Морис покатился дальше, а мы со Светой остались стоять перед бахчевым морем. Солнце уже вышло, и золотые лучи заиграли на подсыхающей зеленой листве, на круглых боках поспевающих тыкв, на продолговатых торпедах кабачков и патиссонах, которые мне в детстве казались летающими тарелками.

– Смотри, и летающие тарелки тут, – озвучила мои мысли Света.

Мне стало грустно от того, что нас все еще столько связывало – и вместе с тем так много уже разделяло.

– Так и будешь стоять или поработаешь? – грубовато спросила она и засучила рукава. – Или не барское это дело?

Я не стала отказывать себе в удовольствии показать ей язык. Знала, что отчасти в ней говорит нервный период адаптации, которая сразу пошла не по плану, но сложно не обижаться, когда на тебя смотрят волком только из-за чьих-то лживых россказней.

– Вот и давай проверим, кто лучше работает.

Светка упрямо вздернула подбородок, и мы поперли напролом, выискивая кабачки и кидая в корзины. Собирать их было приятней, чем сажать семена духов. Кусты раскидистые, знай себе отламывай у плодоножки и складывай. А ради того, чтобы утереть нос подруженьке, можно и потерпеть пыль в шлепанцах и шершавые стебли. Управились минут за десять, одновременно. Скрестили взгляды, отвернулись в разные стороны и так и стояли, пока телега не покатила обратно.

Но на этом наказание не закончилось, и теперь нас отправили на конюшни: недалеко от огорода как раз виднелись невысокие строения вроде бараков. Я присвистнула – а Софа с семейством умеют зарабатывать: и гадание, и фермерство, и лошадки с другими животинками, и концерты эти их вечерние. Уважаю.

– Фу, ну и вонища, – скривилась Света. – Надеюсь, мы не будем в навозе ковыряться?

– Как заговорила, – усмехнулась я. – А как же любовь к братьям нашим меньшим?

Светка не ответила. Нам вручили вилы и отправили ворошить сено. Я наблюдала за подругой и будто бы видела ее впервые – где та жизнерадостная девушка, готовая помогать бабушкам, детям и котятам? Активистка, зажигалка, волонтер. Смерть, конечно, меняет людей, мне ли не знать. Но все больше казалось, что дело в другом.

Я просто никогда не знала ее настоящую.

А она не знала меня.

– Так и будешь таращиться?

Оказалось, я и правда бросила работу и, облокотившись на вилы, пялилась на Светку.

– Что? Опять будешь придираться? – она тоже выпрямилась и дерзко вздернула подбородок. – Ну конечно, Рита Кудряшова у нас образец для подражания! Шаг вправо, шаг влево – расстрел.

– Что за глупости…

– Скажешь, не так? Да ты с первого курса всех вокруг себя распугала, глядела горгоной, зато перед преподавателями вся такая умная, пунктуальная, организованная, ну прям идеал, а не студентка.

– Да не было такого.

– Мне в ЗОБе сказали, что наша новая форма отзывается на характер. Или думаешь, ты горгоной стала, потому что у тебя прабабка гречанка?

Я сжала кулаки.

– Нет у меня прабабки гречанки. И нечего на меня наезжать! Слабо было все это в лицо сказать, когда мы еще живы были?

Светка аж побледнела.

– Я… Я…

– Ты, получается, притворялась душой компании? Вся такая на позитиве, всем помогаешь, а на деле злобная завистница?

– Сама ты завистница! – взвилась Света. – Было бы чему завидовать! Мне нужно было налаживать связи.

– Казаться всем добренькой тебе хотелось, – осадила я.

– А если и так? Я хотя бы людям нравилась!

– Знаешь, почему ты сфинкс?

– И почему же?

– Потому что нет в тебе ничего настоящего, только надерганные ото всех понемногу куски, вот!

И стоим мы посреди конюшни, угрожаем друг другу вилами. Атмосфера накалилась так, что лошадки поспешили скрыться в стойлах от греха подальше. Светка зависла от моего выпада, потом медленно наклонилась, сгребла горсть конских какашек и вдруг ринулась ко мне, метя в лицо. Но я не лыком шита, увернулась, и вонючий развод украсил мне плечо.

– Ах ты…

Я сделала то же самое, и завязалась потасовка. Светка лягалась и кусалась, я давила ростом и харизмой. Нас так и нашли, катающимися в грязной соломе и рычащими, как помойные кошки.

– Кажется, они решили помириться, – прокомментировал Морис.

Клубок распался, и мы со Светкой одновременно выпалили:

– Да никогда!

Переглянулись, оценили масштаб урона: обе грязные, всклокоченные, раскрасневшиеся, с соломой в волосах. Возбужденные шумом лошади ржали, полагаю, над нами.

Морис протянул обе руки, мне и Свете, и помог подняться.

– Знатный бардак вы тут устроили, дамы, – восхитился он, – но надо привести все в порядок, пока нас не оставили без еды. Я не Рэнди, но кушать хочется. Так что живо пожали друг другу руки, лапы и прочие конечности – и за дело.

Через час мы сдали работу и со спокойной душой и чистой совестью (и чистым телом, что не менее важно) сели завтракать. Светка устроилась подальше от меня, но каким-то шестым чувством я догадывалась, что мы не зря выплеснули обиды. Пожалуй, стоит еще раз попытаться поговорить, но уже без кулаков. И без навоза.

В окно заглянула Кармелита, испорченные утренним побоищем овощи достались ей, и лошадь была счастлива. Мне даже показалось, что она подмигнула.

Стоп, если лошадь тут, то где носит моего муженька?

В кухню зашел Ромэн, ухватил Софу за бочок, получил полотенцем, хохотнул и присел с нами.

– Где Лайз? – я взяла быка за рога.

– Ушел, но обещал вернуться, – старикан шумно отпил чаю, – через два дня.

Видимо, мое лицо было такое зверское, что он решил дополнить ответ конкретными цифрами. Меня слегка передернуло: мало того, что буду ждать шестого числа по мной же выданному прогнозу, так еще и Амилоту.

– Да уж, ему лучше не задерживаться, – сказала я, и Ромэн размашисто перекрестился. Софа только хмыкнула понимающе и придвинула ближе ко мне тарелку с румяными оладьями.

* * *

Несмотря на то, что мы все недавно говорили Светке, меня не покидало одно разрушительное желание. А поскольку после смерти я как-то разучилась отказывать себе в мелочах, отпахав смену в кресле великой предсказательницы, я улизнула из дома и села в автобус. Деньги на проезд честно заработала, лицо скрыла медицинской маской, а длиннющая цыганская юбка и пестрая блузка окончательно превращали меня во что-то странное, но совершенно точно неузнаваемое. По календарю я посчитала, что умерла три года назад, но эта информация никак во мне не отзывалась. Ну, умерла и умерла, все там будем. Тогда зачем я ехала смотреть на свою могилу? Очень хороший вопрос.

Я попала в час пик, возле моего сидения толпился народ, пыхтел какой-то полный мужчина в несвежей рубашке, шуршала пакетами уставшая женщина, на весь салон, перекрикивая радио, кричал ребенок, привлекая внимание бабушки к проносящимся мимо автомобилям. Было душно, сладко пахло чьими-то духами, хотелось чихнуть и послать всех куда подальше. А еще лучше – разбить стекло и выпрыгнуть на воздух. Как же я отвыкла от всего этого! А ведь вроде бы совсем недавно – по моим ощущениям, буквально несколько месяцев назад – я сама так же ездила в набитых битком маршрутках, билась лбом в специальное место над дверью, злилась на тех, кто оттаптывал мне ноги, и топтала в ответ.

Но, по крайней мере, тогда никто не дышал на меня огнем, не сажал в карцер и не кидал в сомнительные порталы. Я усмехнулась, и парень, сидящий рядом и залипающий в телефон, покосился в мою сторону. Я оскалилась, но за маской он все равно не увидел.

– Колонка выходят?! – гаркнул водитель.

– Мне на кладбище! – не менее громко ответила я.

– Не боись, не проедешь! Так колонка выходят?

– У стакана! – оживился парнишка по соседству.

О, этот непередаваемый маршруточный сленг. Парень вышел возле древней пустующей будки ГАИ, в народе тот самый «стакан», черт его знает почему, а я поехала до конечной, в чем тоже была своя загробная ирония. Там автобус встал на отдых, а я перешла через рельсы и вскоре оказалась перед воротами погоста. Налетел неожиданно прохладный ветерок, солнце скрылось за тучами, и мне вдруг расхотелось переходить черту. Так и встала перед распахнутыми чугунными створками, не зная, то ли перекреститься и войти, то ли развернуться и уйти.

А, была не была!

Я решительно пошла вперед и только тогда сообразила, что даже не представляю, где меня похоронили.

– Блин, – буркнула я, – надо было Мориса с собой брать.

Но правда в том, что если бы он узнал о моей затее, то точно бы не одобрил. Я мало что делала втихую от друзей, и червячок стыда копошился в груди. Дома меня определенно будут ждать разборки, и я их заслужила.

Пошла вперед по тропинке, по одну руку от которой высились клены и сосны, постепенно превратившие кладбище в филиал леса, а по другую – более новые захоронения. Логично, что мне надо свернуть туда, но могил было столько, что искать можно до второго пришествия. А тут и солнце, слабо выглядывающее из-за облаков, все ниже клонилось к горизонту, и лучи, пробивающиеся до земли, окрасились рыжим. Они скользили по крестам и памятникам, играли в блестках на новеньких венках, и я подумала – а много ли у меня венков? Носят ли на мою могилу цветы по церковным праздникам? Стало грустно, и я брела, не разбирая дороги, углубившись в лабиринты оградок. Людей мне не встретилось, все ехали с работы домой в обычный будний вечер, и…

И тут у меня кольнуло сердце.

Я испуганно прижала ладонь к груди, но болезненное ощущение быстро прошло. И все же стоило мне пройти чуть вперед, как боль вернулась острыми уколами. Я отступила назад – стало легче. Это уже похоже на игру «горячо-холодно». Я поморщилась, растирая грудину, но ради дела можно и потерпеть. И пошла дальше, превозмогая боль, и чем сильнее и пронзительнее она становилась, тем больше я понимала, что движусь в правильном направлении. Болело там, куда вошел нож Амилоты, и это место стало своеобразным компасом, по которому я выбирала направление, уже не глядя по сторонам.

В глазах потемнело, и я тяжело уперлась ладонями в оградку веселого зелененького цвета. Уф, как хорошо, что я не запомнила ничего с того момента, как Лайз занес надо мной нож, потому что мне сейчас чертовски больно, и едва ли умирать было приятнее.

Подняла голову и покрылась мурашками под взглядом с фотографии на кресте.

– О нет… – простонала я сквозь боль. – Только не это фото!

Я вошла в калиточку, и – о чудо! – болеть перестало. По крайней мере, физически. В остальном же…

В памяти, точно в слезливых мелодрамах, начали проноситься кадры моей безвозвратно ушедшей жизни. Лица, места, обрывки разговоров, отголоски чувств – как кино на перемотке, смысл вроде улавливается, но ничего толком рассмотреть не успеваешь. И снова защемило сердце, но фантомная дыра в нем была совершенно ни при чем.

– Ритка, ты дура, – сообщила я сама себе. – Дурой жила, дурой и померла.

Обрезанный снимок с дня рождения Светки смотрел на меня укоризненно, я вообще нечасто широко улыбалась перед камерой.

– Светка права ведь, а мне столько раз намекали подумать, почему я стала горгоной. А вот смотрю на тебя, тьфу, на себя, и прямо вижу ответ. Сложно тебе, что ли, было быть немного милее? От улыбки зубы не выпадают, а от доброго слова понос не прохватывает. И что теперь твоя хваленая работа мечты? Она тебе, что ли, цветы на могилку носить будет?

Разумеется, мой проникновенный монолог остался без ответа, да и дракон бы с ним. Я и так уже рыдала, как сопля, сняла маску и высморкалась в нее. Жалость к себе достигла пика – и вдруг схлынула. Я скомкала испорченную маску – все равно, судя по автобусу, их уже никто не носит – и сунула в карман юбки.

– А знаешь что? – спросила я себя дерзко. – Мне и так нормально.

У меня появилось то, чего не было в жизни: друзья, которые за мной и в огонь, и в воду, свобода поступать так, как хочется, даже если за это неминуемо накажут, шанс протоптать свою дорожку, а не до конца дней пользоваться проложенными кем-то рельсами. И моя крутость вовсе не в размере зарплаты и социальном статусе.

Я такая, какая есть.

Обратно возвращалась, без преувеличения сказать, обновленной, посвежевшей. Люди в автобусе не обращали на меня внимания, более того, места вокруг пустовали до конца поездки. Я вышла подальше от салона «Мадам Ленорман», но не прошла и половины пути, как под козырьком нужной остановки увидела Мориса, Мию и Рэнди. Ребята смеялись, я слышала их хохот издалека – и на душе посветлело.

Впрочем, завидев меня, они резко притихли.

– Отшлепать бы тебя, – сообщил Морис лениво, – да руки жалко.

– Устанут?

– Оторвут.

Последний луч солнца соскользнул со стеклянной крыши и утонул в сумерках. Я села на лавочку между парнями, чувствуя подвох. Собралась с духом и выпалила:

– Я должна была это сделать!

– Кто бы сомневался, ты же упрямая как ослица, – Морис фыркнул и многозначительно поиграл бровями. – А теперь спроси, чем мы занимались после работы?

Вид у всех троих мгновенно стал самым что ни на есть загадочным. Я даже напряглась.

– И… чем?

– Изучали криминальные сводки, – важно ответил Морис, донельзя собой гордый. – Если тебе, конечно, интересно, чем закончилось расследование трагической гибели некоей Маргариты Конс…

– Спрашиваешь?! – взвилась я, но Рэнди цепко ухватил меня за руку и усадил на место. – Вы узнали, от чего я умерла? Ой, то есть от чего, это и так ясно.

Мысли спутались. Я чувствовала одновременно и страх, и нездоровое любопытство, будто бы речь шла вовсе не о моем бренном теле, что я только что навестила на кладбище. Да и, в общем-то, если я – это та я, которая есть в данном месте в данное время, то речь действительно шла уже не о настоящей мне. С этим пора было смириться, и вроде бы я справилась.

– Скажи спасибо Мие, – вклинился Рэнди, пока Морис не начал длинную речь, как он любит, – она, пока ходила с листовками по улицам и домам, узнала кое-что.

– За твое убийство посадили постоянного водителя того такси, одна женщина назвала его гастарбайтером. Что означает это слово?

– Дешевая рабсила с ближнего зарубежья, – отмахнулась я, а Рэнди с пониманием поднял палец вверх:

– Получается, для Арлетты Бламс мы были гастро… гастарбайтерами?

– Ну, получается, да.

Мия кашлянула, привлекая внимание.

– Выяснилось, что до этого он уже похитил и убил трех женщин. Так что куратор сделал всем одолжение, воспользовавшись именно его машиной. Куратор ничего не делает просто так.

Она едва не светилась от осознания гениальности, прозорливости и хитроумности Лайза Амилоты.

– А ничего, что в процессе там где-то я померла?

Мия равнодушно передернула острыми плечами.

– Ясно, – хмыкнула я. – Ну, здорово, что хоть моя смерть принесла обществу пользу.