Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Соавторы: Дмитрий Федотов,Сора Наумова,Светлана Волкова,Марат Дочкин,Левиафан Кейн,Ксения Холодова,Юлия Гладкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 309 (всего у книги 347 страниц)

* * *

Вечером я увидел то, на что оглядывался с первого часа. Эскадра к ночи умерла для глаза: ни огня, ни искры, город на воде стал чёрным берегом. И только «Орёл», мористее всех, зажёгся весь – якорные огни, палубное электричество, красная полоса подсвечена, точно пристань в престольный праздник. Госпиталь. Конвенция. Положено.

Я смотрел на эту гирлянду. Дозорному с моря не нужно видеть броненосцы. Достаточно видеть госпиталь.

У дежурного флаг-офицера я спросил, нельзя ли ставить «Орла» ночами в глубину бухты, за мыс.

– Госпитальное судно несёт огни по конвенции, – флаг-офицер поднял бровь. – Погасите их – и его вправе топить, как военный транспорт. Вы это предлагаете?

– Я предлагаю мыс. Между ним и морем.

– А я вам предлагаю, лейтенант, не учить эскадру международному праву. Дошли как-нибудь двадцать тысяч миль без артурских советов.

За спиной у меня кто-то сказал негромко, но внятно: «В Артуре, видать, и своей тени салютуют». Я козырнул и повернулся не через то плечо – к трапу потом вышло в обход рубки. Спина у меня до самого катера была деревянная.

У трапа меня нагнал Ставров – с папкой, в аккуратном чехле от брызг.

– Слышал про огни, – сказал он вместо прощания. – Напрасно вы так, Андрей Николаевич. Здесь не Артур. Здесь полторы сотни бумаг в сутки, и на каждой исходящий номер. Макаров вас держал за находку. Здесь на находку графы не заведено.

– Опись я уважаю, Аркадий Петрович. Сам веду.

– Ведёте, знаю. – Он поправил чехол на папке: уголок к уголку. – Оттого и говорю вам без канцелярии, по-старому знакомству: уймите ваши ночи, пока их вам не уняли. Не уймёте – вы дурно кончите.

– Учту, – сказал я. – После мая.

– Отчего же после мая?

– Примета такая.

Он посмотрел на меня внимательно, как на строку, не сходящуюся в итоге, козырнул и пошёл вниз, в свою бумажную вахту.

* * *

За мной прислали на рассвете – катер под флаг-офицером, без объяснений. Флаг-капитан ждал в телеграфной рубке, тесной от аппаратуры и от людей.

– Ваш Шанхай. – Он подал бланк, не здороваясь.

Депеша пришла кружным путём – Сайгон, французский провод, подпись консула. Свод скучнее некуда, как и учили: «Груз ушёл в четверг с полной водой, накладная на Формозу. Приказчик выехал следом, почтовым, на юг».

– Груз – пароход с длинными ящиками, – перевёл я. – Тот, что скупил в Шанхае весь кардифф. Накладная на Формозу – бумага. Полная вода – вот правда: осадка, полный груз. Приказчик – человек, покупавший в феврале тропы. Едет за своим грузом. На юг. К нам.

– Это ещё не всё. – Флаг-капитан повёл рукой на телеграфиста. – Докладывайте.

– Третьи сутки слышим чужую работу, – сказал телеграфист, не отнимая от уха головного телефона; глаза у него были красные, суточные. – Серии короткие, торопливые. С позапрошлой полуночи сила искры втрое против прежнего. Он близко, ваше высокоблагородие. Дозоры дыма не видят, а он вот. Рядом где-то. Ходит и разговаривает.

Отвечать командующий запретил, добавил флаг-капитан. «Урал» просился перебивать чужую искру – ему ответили дословно: не мешать японцам телеграфировать. Пусть говорят. Слушать полезнее.

Я стоял над бланком. Пароход с минами вышел из Шанхая на юг. Искра ходит рядом и торопится доложить. Эскадру в Камрани не прячут – про неё пишут газеты. Искра торопилась не про эскадру.

– В пакете, что я привёз, – сказал я флаг-капитану, – сроки и точки встречного выхода. Пакет лёг на стол командующего в девять пополудни. С той же полуночи ваша искра пошла втрое. Об этом на эскадре знают пять человек.

– Шестого не бывает, – сказал флаг-капитан.

– В Артуре тоже так считали. Потом пересчитали.

Он не ответил. В рубке пахло озоном и горячим лаком. Аппарат молчал. И в это молчание чужая станция за горизонтом отстучала ещё серию – короткую, деловитую, как расписка в получении.

Я вышел на ют. Из-за мыса поднимался рассвет. Зыбь шла от океана – длинная, глаженая. Белый «Орёл» покачивал на ней последними ночными огнями. Всеми сразу.

Сроки и точки, что я привёз, были теперь не только наши. К ним шли с двух сторон.

До мая оставалось три недели с небольшим.

Глава 6
Всех калибров и возрастов

Экзамен назначили на вторую же ночь: флаг-капитан выразился коротко – командующий ждать не любит. К моему «Сторожевому» приписали «Блестящего» и «Бодрого», а Огарёв с Вельским остались нести внутреннюю линию у транспортов.

День ушёл на своды. Я собрал сигнальщиков с обеих «бэшек» у нас на юте, и мой квартирмейстер два часа гонял их по зимним добавлениям: короткий разговор фонарём в четверть силы, теневые позывные, «молчаливые» повороты по счёту времени. Балтийцы записывали быстро и через слово оглядывались на своего командира.

Квартирмейстер поставил фонарь на банку, накрыл бескозыркой и сдвинул её на палец, так что из-под края выползло серое пятно с ладонь величиной, – и сказал, что вот это и есть весь ночной разговор, другого не будет и не бывает. Рыжий сигнальщик с «Бодрого» прочитал первым, уверенно и неверно: принял двойное мигание за букву, тогда как это была наша артурская пауза, которой в их своде отродясь не значилось. Квартирмейстер поправлять словом не стал – просто повторил. Тот прочитал снова и снова не попал. На четвёртый раз попал.

– Ещё двадцать раз. – Квартирмейстер забрал бескозырку. – Потом с закрытыми глазами.

Балтийцы решили, что это шутка, и записали.

Командир «Блестящего», плотный капитан второго ранга с голосом соборного дьякона, слушал всё это, стоя позади своих людей и заложив палец в свод сигналов на нужном месте:

– У нас за такие фокусы снимают с вахты. Огни положены уставом.

– Устав писали для мира. – Я подвинул к нему фонарь под бескозыркой. – Ваш кильватерный японец прочитает раньше вашего мателота.

Он подумал. Палец из книги не вынул.

– Складно. – Бас его отдался на юте. – Только вы мне ответьте на одно, ваше благородие: ночью на мостике «Блестящего» кто стоять будет?

– Не я.

– И я так думаю. – Он обвёл глазами ют, сигнальщиков, фонарь под бескозыркой. – Стоять буду я. И если мы в темноте без огней навалимся на «Бодрого» – а мы навалимся, у меня рулевые третью неделю не спят по-человечески, – то с вахты снимут меня, а не вас. У вас схема. У меня корабль и команда.

– Приказ будет письменный.

– Так я и не отказываюсь. – Он закрыл свод и сунул под мышку. – Исполню. Вы только не путайте, ваше благородие: исполню по субординации, а не потому, что вы меня убедили.

Он пошёл к трапу – прямой, широкий, со сводом под мышкой – и там приложил руку к козырьку: флагу, не мне. Квартирмейстер снял с фонаря бескозырку, надел и велел балтийцам повторить с первого.

Вечером мы вышли.

* * *

Ночь была безлунная, с низкой облачностью. Я развёл звено веером на видимость тени. Учил держать дым ниже горизонта: кочегарам – не шуровать на перекладке, механикам – гнать пар ровно. Учил ждать.

На «Бодром» шуранули не вовремя, и из второй трубы вышел бурый ком. Повисел над водой минуту, потом сел.

Я послал два коротких, с «Бодрого» ответили: «Вижу». Больше не шуровали.

«Бодрый» по привычке зажёг кильватерный огонь. Сняли через полминуты. Я не тронул фонаря.

К двум часам я велел «потерять» «Блестящего». Отвернул звено на два румба и замолчал.

Тень справа истаяла. Стало пусто. Одинцов взял время.

Десять минут. Ничего.

Он искал, как учили: фонарь в четверть силы, теневой позывной, дважды коротко, с паузой. Отвечать я запретил. Гаврилов держал руль, Одинцов считал.

На пятнадцатой минуте позывной пропал.

– Бросил, – сказал Одинцов.

Он не бросил.

Через пять минут «Блестящий» встал на раковине – точно в своей воде, и ход держал наш. Окликнул он только потом, тем самым позывным, в четверть силы, вежливо, как ученик.

Я послал ему одно слово: «Верно».

Он ответил. Длинно.

Квартирмейстер читал вслух, по слову, и между словами была темнота:

– «Вы отвернули по счёту времени. Двадцать минут – два румба».

Мазок света под чужим козырьком не спешил.

– «Я вас нашёл вашей же арифметикой, ваше благородие».

Пауза. И ещё:

– «Так и японец посчитает».

Огонёк погас.

К четырём утра оба балтийца ходили тёмными и тихими.

На рассвете мы вернулись к эскадре, и сигнальные фалы «Суворова» были пусты. Час пусты. Два часа пусты.

– Не понимаю, – сказал командир «Блестящего», в третий раз оглядев флагман в бинокль. – За всякую мелочь – сигнал с неудовольствием. А тут – ничего. Совсем.

– Привыкайте, – сказал я.

* * *

Макаров, отпуская меня в этот поход, сказал у трапа: в чужом штабе не воюйте, пусть читает.

Французы тем временем вежливо выжимали эскадру из Камрани, и она снималась и вставала бухтой дальше, как ярмарка, которую гонят с площади на площадь; в Ван-Фонге я каждое утро отвозил в штаб короткий рапорт о ночной работе завесы, писанный скучным почерком ведомости, и с ним – кальку.

На пятое утро дежурный флаг-офицер, мичман с обгоревшим носом, принял папку двумя пальцами и, не раскрывая, положил её на стопку таких же.

– Входящий номер?

– Номера нет.

– Тогда это не бумага. – Он не грубил, он был занят. – Это ляжет сюда. – Он показал подбородком на стопку. – Тут с марта лежит.

Спорить я не стал. Уехал и написал шестой.

Папку возвращали к вечеру катером, всегда молча. На шестое утро я взялся за тесёмки и остановился: узел был не мой.

Я развернул кальку и поднёс к иллюминатору. По дугам шли точечные наколы измерителя – редкие, ровные, на каждой дуге, до последней.

Кто – я не знал. Спрашивать было не у кого.

Рапортов набралось семь. На восьмой день меня позвали.

На большом штабном столе кальки легли рядом с картой похода: охранение эскадры на переходе, расписанное по науке нашей артурской ночи. Миноносцы – не при броненосцах, где они слепнут в чужой тени и глохнут в чужом дыму, а вынесенной завесой навстречу темноте, тремя сменами: одна работает, одна отдыхает, одна стоит в готовности как резерв. При каждой смене – крейсер-поводырь, который собирает её звенья голосом теневых позывных. И отдельной строкой: госпитальные суда с их конвенционными огнями на тёмное время отпускать за горизонт, к утру подтягивать – конвенция предписывает им светиться, но нигде не сказано, что светиться они обязаны посреди эскадры.

Возражали двое, и по-разному.

– Мои командиры – не гардемарины, чтобы их переучивал лейтенант, – сказал начальник миноносцев эскадры – капитан второго ранга, лицо высушено всеми широтами похода. – Они привели корабли с Балтики. Без завес и поводырей.

– Привели, – согласился я. – И «Блестящий» с «Бодрым» за одну ночь взяли всё, что я мог им дать. Не потому, что я учил. Потому, что они умеют. Я предлагаю переставить корабли. Люди останутся при своей выучке.

– В походной описи, – Ставров говорил негромко и раскладывал слова, как бумаги, уголок к уголку, – миноносцы расписаны по отрядам. Ваша схема означает переписать поход. Каждое перестроение – это уголь, сигналы, риск столкновений и новые ведомости. Кто понесёт ответственность за то, чего ваша завеса не поймает?

– Я.

– Это слово, – сказал Ставров. – А я спрашиваю про подпись.

Флагманский штурман, не поднимая головы от кальки, постучал измерителем по разложенным листам:

– Дуги у него считаны верно. Я проверил все. При такой завесе ночная атака упирается в миноносцы за восемь миль до броненосцев. При нынешнем ордере – в броненосцы.

– Подпись будет, – сказал я. – На схеме, если её примут. Под каждой дугой отдельно.

Штабное помещение молчало; где-то в корме звякала посуда буфетной, сквозь открытый иллюминатор несло с берега зеленью и гнилью – Ван-Фонг стоял у самого борта, – и жара была такая, что сургуч на пакетах в шкафу, должно быть, размягчался сам собой, без свечки. Рожественский всё это время стоял у карты спиной к нам и ни разу не перебил. Потом повернулся.

– Завесу принять. Смен – две. – Он посмотрел на меня. – Третья смена – это люди и уголь, которых у меня нет. Госпитали останутся при эскадре. Всё.

– Ваше превосходительство, без третьей смены завеса после первого же ночного боя останется без резерва. Дыра.

– Дыра, – повторил он. – Запишите в журнал: докладывал, предупреждал. Когда дыра выстрелит – спрошу с себя. До тех пор – с вас.

– Есть. Две смены, – отозвался начальник миноносцев. Смотрел он при этом мимо командующего, на меня, и взгляд обещал: каждая царапина на его кораблях будет отныне записана на мой счёт.

А вечером на «Сторожевой» доставили пакет: копию схемы, заверенную штабом, с угольными ведомостями на обе смены. Внизу последнего листа, под чертой, стояла пометка – почерк ровный, буква к букве, без единой помарки: «Ответственность за действие и бездействие завесы – на предложившем. Внесено в опись похода. Ст.»

* * *

Двадцать четвёртого апреля, в воскресенье, была Красная горка.

На юте с утра поставили аналой и вынесли образ; иеромонах с «Суворова» объезжал эскадру катером по расписанию, точно угольщик, и до миноносцев добрался к восьми, охрипший уже на третьем корабле. Команда стояла в чистых рубахах. Комендор с носового, оглохший на правое ухо ещё в январе, крестился на полтакта позже всех – по чужим рукам; никто не ухмыльнулся. Пели вразнобой, но старательно; тенор Гаврилова вёл, как вёл он руль – ровно и без украшений.

Я отстоял службу вместе с командой, а после сел в каюте писать. Лист лучшей бумаги я ещё в Шанхае выменял у баталёра на английский перочинный нож; чернила на жаре густели, как смола, и я писал карандашом, твёрдым, чтобы не размазать.

«Вера Алексеевна. Нынче тот день, который Вы записали. Я его не потерял – я его занял, как занимают деньги: под проценты. Отдавать буду по возвращении, и чем дольше хожу, тем больше набежит. Судовой батюшка отслужил утром; я стоял и считал мили – грехи подождут. Выходит меньше, чем нам обоим кажется по ночам».

Написать я хотел ещё одно: что схему приняли, урезав на треть, и что дыра шириной в смену записана теперь на меня.

Карандаш вывел «Я расписался за» и остановился.

Лист был один. Твёрдый карандаш не берёт ни резинка, ни хлебный мякиш, только скоблить, – а по скоблёному ей писать я не стал бы.

Я положил карандаш поперёк листа и повернул лист другим краем к себе.

За переборкой в кубрике кто-то вполголоса дотягивал то, что пели утром, – для себя одного, и слов было не разобрать, только ход мелодии, ровный и неспешный, будто у человека впереди было сколько угодно времени.

Потом я поднял карандаш с листа и дописал начатую строку до конца: что расписался за терпение, которому здешняя вода меня выучила и которого во мне отродясь не было. Ниже приписал, что батюшке, если станет пенять ей на жениха, променявшего Красную горку на казённое море, дозволяется отвечать одним словом: служба.

Письмо ушло вечером с французским пакетботом на Сайгон, а оттуда – как повезёт: почта отсюда ходила кружная, в четыре пересадки.

* * *

Двадцать шестого с зюйд-веста поднялись дымы – много, гуще, чем ждали, и на одну длинную минуту вся эскадра смотрела туда молча. Потом с «Суворова» отработал опознавательный – новым, сведённым сводом, – и с горизонта ответили правильно.

Шёл Небогатов.

Впереди – «Николай», старый броненосец с высоким штевнем; за ним гуськом три маленьких броненосца береговой обороны, аккуратные, как игрушки из точёного дерева, осевшие от угольного перегруза так, что броневой пояс сидел в воде по самую кромку, следом «Мономах» – крейсер старше меня годами, – и хвост транспортов. Замыкала строй «Кострома», белая, с красной полосой по борту.

– Всех калибров и возрастов, – сказал Одинцов тихо, забыв опустить бинокль. – Это же надо было довести.

– Довели же.

Лобов стоял тут же, у лееров, и смотрел мимо броненосцев, на одного «Мономаха».

– Мы с ним в Нагасаки борт о борт зимовали, ваше благородие, – сказал он наконец. – В девяносто пятом. Я на «Азове», он рядом. Старик уже тогда был. А поди ж ты – дошёл. Через три океана, на своих машинах.

– Стало быть, и мы дойдём.

– Стало быть, так, – согласился Лобов, сморкаясь дольше обычного, и трап под ним зазвенел до самой машины.

Эскадра встречала их работой: сигналы, места в ордере, угольные ведомости. Но когда «Николай» проходил вдоль линии, на «Буйном» кто-то первым закричал «ура», и покатилось по всем палубам, нестройно, вразнобой, – и я орал со всеми, сорвав горло.

А после спустился в каюту и достал кальку.

Дуга кроилась под тот ордер, который был вчера: от головного до концевого. Броненосцев прибавилось, и за ними встал хвост, которого вчера не было.

Смен оставалось две.

Я развёл ножки измерителя на прежний радиус и пошёл им по кальке. Радиусов не хватило. Прошёл ещё раз, медленнее. Не хватило так же.

Одинцов заглянул с угольной ведомостью, посмотрел на мои руки и вышел, не спросив.

Вечером я поднялся на мостик с биноклем. Там, где стояли госпитали, горели теперь две гирлянды – «Орёл» и «Кострома».

Одна была плоха. Две давали пеленг и дистанцию.

* * *

Ночью – моя смена стояла в завесе – море было пустым до третьей склянки.

Потом Одинцов взял пеленг на тень. Две тени: узкие, низкие, без единого огня, ход больше двадцати. Они шли краем нашей дуги, самым обрезом видимости, – и не приближались.

– Считают, – сказал Одинцов одними губами.

Считали. Прошли вдоль. Легли на параллельный. Повисели.

Я перестроил звено по счёту времени, молча. Гаврилов положил руль на полспицы – «Сторожевой» съехал ниже, под тёмный берег облака.

Одинцов держал пеленг. Я держал время. Тени шли ровно.

Сизов вырос у мостика тенью.

– Ваше благородие. Дистанция к рассвету будет минная. Дозвольте хоть аппараты развернуть.

– Не дозволю. Развёрнутый аппарат – это желание. А желание ночью видно дальше огня.

– Не видно, – сказал Сизов.

– Что?

– Аппарата ночью не видно. Я их год разворачивал. Ни разу не увидели, ваше благородие.

Тени шли ровно. Пеленг не менялся.

– Не дозволю.

Сизов не ушёл. Смотрел он мимо меня, на тени.

– Год ждали ночи. Ночь – наша.

– Идите к аппаратам, Сизов.

– Есть.

На трапе он не обернулся – чего за год не бывало.

Тени висели ещё двадцать минут.

Потом слева, у крайнего в звене, лопнул свет.

Секунда. Может, две. Жёлтый прямоугольник – подняли и уронили люк над кочегаркой.

Погас.

По школе полагалось окликнуть своим позывным. Спросить. Взгреть.

И засветиться самому – в четверть силы, но на той же воде, где стояли чужие.

Одинцов ждал приказа. Гаврилов ждал руля.

Видели или нет?

Я молчал.

Тени положили руль. Пошли на зюйд. Прибавили. И растворились.

Я повёл звено ниже, тенями, и мы проводили их до края дуги.

К утру телеграфист с «Суворова» дописал в эту ночь последнюю строку: после четырёх часов – короткая чужая работа, близко, и тишина.

Сосчитали. Доложили.

Смена сдала дугу на рассвете. Люди валились с ног – и скалились.

Командир «Блестящего» пришёл сам, на катере. Поднялся на «Сторожевой» без свода под мышкой – с одной бумагой.

– Кочегар с левой. Мой. – Бас у него к рассвету сел и стал похож на человеческий. – Третью неделю не спят, я вам говорил. Про рулевых говорил. Уронил кочегар.

– Они в это время лежали на параллельном.

– Знаю. – Глаз он не отвёл. – За такие фокусы снимают с вахты. Я это сам и сказал, на юте. Вот рапорт. Пишите как есть.

Я взял его лист. Прочитал. Согнул вдвое.

Начальник миноносцев ждал такой строки со штабного стола: первая же ночь по моей школе, его корабль, огонь в море.

Я разорвал лист вдоль, потом поперёк и пустил клочки за борт.

– Люка не было.

Он молчал. Снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно.

– Ночью вы мне послали одно слово: «Верно». – Он смотрел на воду, где расходились четыре белых клочка. – Я его до седых волос помнить буду. А сейчас вы меня купили, ваше благородие. И взяли задёшево.

– Идите спать. И кочегара вашего – спать.

Он приложил руку к козырьку. Мне, не флагу.

Я взял вчерашнюю кальку и пошёл на флагман, не дожидаясь вызова. Рожественский принял сразу – он вставал раньше своего штаба.

– Ночью они смотрели, – доложил я. – Мы показали им ордер, которого с завтрашнего дня не будет: завеса при перестроении меняет дуги. Но смотреть дважды они не станут. Следующей ночью придут щупать. Минами, на отходе, по краю. Прошу: выпустите моё звено за завесу, вперёд. Встретим их там, где они собираются разворачиваться, – по-артурски.

– Огня не было?

Четыре клочка, надо думать, ещё не утонули.

– Не было, ваше превосходительство.

Рожественский долго смотрел на кальку. На дуги, на две смены, на записанную в журнал дыру.

– Цена, – сказал он. – Что это будет стоить эскадре, если вы ошиблись?

– Звено миноносцев, ваше превосходительство. И меня.

– Звено эскадре нужнее вас. – Он подвинул кальку к себе. – Пойдёте одним своим звеном. Без балтийцев: их школа не проверена, а хоронить чужих учеников я вам не дам. За завесой вы для эскадры никто: огня первыми не открывать, на помощь не рассчитывать, и если вас там утопят – я узнаю об этом из утренней ведомости. Условия ясны?

– Ясны.

Синий карандаш лёг на угол листа двумя словами и одной буквой:

«Разрешаю. Готовьтесь. Р.»