Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Соавторы: Дмитрий Федотов,Сора Наумова,Светлана Волкова,Марат Дочкин,Левиафан Кейн,Ксения Холодова,Юлия Гладкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 314 (всего у книги 347 страниц)

Мой дивизион в этих пунктах значился третьим, и, слушая, я уже расписывал в голове: какую смену куда, сколько мин, кого на связь с разведочной завесой. Начальник миноносцев, сидевший рядом, делал в своей тетради те же пометки – мы сверились глазами и, не сговариваясь, убрали карандаши одновременно.

С «Петропавловска» я уходил последним катером. Ночь стояла тихая, парная; на рейде, невидимые, работали три мои смены.

Дозоры я в ту ночь проверил все. Опросил фонарём смену за сменой. Ответы приходили короткие и правильные: дивизион тоже слышал сводку и тоже не спал. На «Громком» начальник миноносцев отозвался последним – ответил по форме и тут же запросил расписание смен на сутки вперёд, хотя получил его вечером. С «Камчатки» отбил дьякон, вне своего окна связи: «Блестящий» выйдет из ремонта через двое суток – просил вписать его в третью смену заранее. Я ответил, что впишу, но за срок не ручаюсь: расписание здесь составляла не наша сторона. Спать я не ложился: не спалось не от тревоги – от собранности, знакомой, артурской, которую я не чувствовал с генеральной ночи.

За кормой, на востоке, небо начинало сереть. Где-то там, в трёхстах милях, серело оно и над тридцатью вымпелами – их вёл к нам человек, который год выигрывал эту войну у всех.

У всех, кроме нас. Исправлять это он шёл сам.

Глава 15
Последняя попытка

«Блестящий» вышел из ремонта четвёртого июня, за два часа до заката, – и «Камчатка» провожала его, как провожают из дома выросшего сына: всей командой у борта, с напутственными криками мастеровых. Мастеровые оставили о себе память и внутри: на переборке его кают-компании, рассказывали, красовалась медная табличка кустарной работы – «Чинен с любовью. Плавучая мастерская „Камчатка“, июнь 1905 года».

Дьякон обошёл дивизион малым ходом, показывая себя: новая стеньга, свежая обшивка, заново выправленная площадка носового орудия. Шесть новых имён значились в списках его команды вместо шести ушедших за борт у той дыры – пополнение он принял ещё у мастерской и, говорили, три вечера подряд читал новикам вслух из дивизионной тетради. На «Сторожевом» он застопорил машину и прокричал в рупор – бас его за месяц у мастерской не только не сел, но, кажется, отъелся:

– Успел, Андрей Николаевич?

– Успели, – ответил я в рупор. – Похоже, к самому сроку. Становитесь в строй, командир: ваша смена сегодня в деле.

За ужином в кают-компании было шумно ровно настолько, чтобы не было слышно тишины. Огарёв рассказывал случай из мичманской юности – рассказывал в четвёртый раз за год, и все четыре раза случай кончался по-разному. Слушали в четвёртый раз.

Срок стоял в воздухе с полудня. Разведочная завеса с утра дважды доносила о дымах на зюйд-осте; к вечеру дымы умножились и легли широкой дугой, охватывающей Эллиоты с моря. Того подходил – но подходил не весь: главные силы, по прокладке штурманов, держались за сто миль, а к нам катилась его лёгкая свора.

Команды ужинали засветло, горячим, с двойным чаем; на юте «Сторожевого» Сизов при последнем свете перебирал приборы своих аппаратов. Лобов обходил корабль со своей вечной суконкой и надраивал всё медное подряд, как перед смотром; на замечание боцмана, что к бою медь без надобности, ответил, не оборачиваясь: «Зато утром будет видна. Утро – оно чьё-то будет».

Диспозицию на ночь мы с начальником миноносцев и Огарёвым расписали засветло: три смены в три дуги, «Баян» и два крейсера – поддержкой за завесой, флот – на внешнем рейде под парами, без единого огня. Госпитали – в глубину, за острова, со всеми их конвенционными гирляндами; «Орёл» с «Костромой» уходили туда засветло, и вся эскадра, не сговариваясь, смотрела вслед их белым бортам дольше, чем требовало дело.

– Как в январе, – сказал начальник миноносцев, оглядывая с мостика темнеющий рейд. Он воевал здесь зимнюю кампанию с её ночными щупами и знал, о чём говорит. – Только тогда нас было двенадцать старых, а теперь – вон сколько и каких.

– Тогда справились двенадцатью.

– То-то и оно. – Он улыбнулся во всю ширину; за год я такого за ним не помнил. – А нынче и подавно грех.

* * *

Луна в ту ночь встала полная, бесстыжая – худшая из ночей для минной атаки.

Они пришли в первом часу. Волнами, как мы и считали.

Первую волну завеса съела на дальней дуге, даже не разбудив эскадру. Четыре тени сунулись, получили, отвернули. Одна ушла с пожаром. Доклады легли на стол один за другим – по строке каждый.

Вторая пошла умнее. Широким веером. Интервалы разнесены – не охватишь одним звеном. Она выдавливала наши дуги к флангам, вежливо, без сцепки. Смена Огарёва вязала её манёвром, смена дьякона – только что из ремонта, злая, – резала фланг. И тут подал голос Одинцов, сидевший на пеленгах:

– Ваше высокоблагородие! За веером, на створах – малые хода! Двое… трое! Стопорят машины – интервалами!

Одинцов мог не договаривать. Эти запинки – стоп, минута, ход – мы оба слышали у Ван-Фонга.

Стоп – минута – ход. Пока миноносные волны выдавливали завесу и собирали на себя наше внимание, позади них, на выходных створах рейда, тихо и деловито работали заградители: Того запирал нам дверь, из которой завтра предстояло выходить его встречать. Атака была шумом. Мины были делом.

До створов смене было мили три чистой воды, и всю эту воду ей предстояло пройти полным – то есть с буруном по клюз, с искрой из труб, под луной, которая с полуночи стояла над рейдом ровно и светила на обе стороны. Стоп – минута – ход можно отбить и нарочно, затем только, чтобы мы сняли звено с веера и погнали его туда, где нас ждут. Я взял на это один такт. Одинцов ждал, и карандаш у него в руке стоял на месте.

– Смене начальника миноносцев – створы. Полным. Бить заградителей, волну – пропустить: её съедят Огарёв с крейсерами.

Зюйд-вест, обещанный штурманами, к полуночи дотянулся и до нас – бил в мокрую скулу, срывал верхушки волн; чай, принесённый мне с вечера, так и остыл в стакане на нактоузе: за два боя к нему не нашлось минуты.

* * *

Дальше ночь разошлась на два боя.

За кормой – смена Огарёва с «Баяном». Отсветы за островами вставали и гасли; по ним я считал чужие отходы. Веер редел.

Впереди – створы. Смена начальника миноносцев шла на заградителей полным ходом. Луна выдала её на первой миле. Четыре буруна, белых, как мел. Все четыре я видел с мостика. С той стороны их увидели раньше.

Первым дотянулся «Блестящий». Месяц назад он собою закрывал ту дыру – теперь вышел из ремонта прямо в скулу головному заградителю. Три кабельтова. Беглый. Дьяконский бас в рупор было слышно, наверное, и в Мозампо. Заградитель не досеял ряд – покатился к отмели, волоча огонь. Один. Оставался второй.

Второго прижал «Громкий». Прижал – и получил. Два снаряда в полубак. Звон железа через воду. Крик – короткий, будто заткнули.

Дальше я не видел ничего. Отсветы. Полосы по воде. Чужая корма, вспухшая огнём. Вспышка. Пауза. Вспышка. Я считал вспышки и ждал рупора.

Рупор молчал. Дольше, чем нужно.

Рупорный голос начальника миноносцев я слышал через воду сам – он командовал смене отход и сбор, и к третьей фразе голос сел, а к пятой выправился злостью. Доклад пришёл ровный, по всей форме, только с паузами не там, где положено дышать:

– Заградитель выброшен на отмель… горит. Створ чист до половины… «Громкий» боеспособен. Раненых трое… в том числе… – пауза, и дальше со злостью на собственную слабость: – В том числе командир смены. Осколок в бедро. С мостика не сойду, не дождутся.

Счёт я сложил про себя. Створ – наполовину. «Громкий» – на ходу. Командир смены – на ногах, злостью. Силуэтов на сборе – четыре. Все четыре.

Смена Огарёва к трём часам дожала веер: тот огрызнулся напоследок торпедами с предельной дистанции – следы их прошли ничьей водой, никого не задев, – и стёк на зюйд.

Третьей волны не было. К четырём утра море вокруг Эллиотов опустело; заградитель на отмели выгорел носом, осел и дымил до рассвета.

* * *

Утро подвело итог.

Заградитель – корма его так и не занялась – дал главное: пленных. Их было одиннадцать – обгорелых, мокрых, замотанных в наши одеяла; фельдшер перевязывал их в лазарете «Камчатки», в том же отсеке, где лежали наши.

Кочегары оказались китайцы с Пудуна, нанятые в Шанхае «на угольные перевозки», и старший у них был жилистый седой старик с руками, до локтя исписанными угольными шрамами, – такими руками берут лопату. Он лежал третьим от переборки, между нашим комендором с обожжённой спиной и своим же кочегаром, которому фельдшер только что срезал с ноги остатки штанины, и смотрел в подволок. Переводчик присел к его койке на корточки; я стал в ногах, потому что стула в отсеке не было, а если бы и был, я бы в этом отсеке не сел.

Первые полчаса старик отдавал нам одни числа: сколько угля брали в Мозампо, сколько платили, за сколько нанимались, – числа он помнил все, до последнего доллара, и выговаривал их ровно и зло.

– Втрое против берегового обещали, а за месяц не заплатили ни разу. Говорят: после дела.

Он сказал это «после дела» так, что мне не понадобился переводчик, – а я стоял в ногах его койки ровно затем, чтобы предложить ему то же самое: скажи сейчас, получишь после – после дела, после войны, когда-нибудь. Обещал я, положим, по конвенции; только конвенция в этом отсеке не лежала, а лежал он, и своего у меня для него не было ничего, кроме одеяла, в которое его завернули.

Я спросил про того, кто их нанимал и кто вёл у них всё минное хозяйство, – и старик отвернул лицо к переборке. Так мы простояли минуты три; фельдшер за спиной резал бинт, кто-то из наших просил пить, и никто в этом отсеке никуда не торопился – торопился один я.

Потом старик спросил – коротко, не поворачивая головы.

– Спрашивает, повесят ли их.

– Кормить будут по матросской даче, как своих, а кончится война – отпустим по домам.

Переводчик перевёл; старик повернулся и посмотрел на меня. Потом приподнялся на локте, насколько позволяли ожоги, поклонился – коротко, вежливо, – и начал сдавать дела.

Сдавал он обстоятельно: с оговорками, с поправками на память, останавливаясь после каждой приметы и проверяя по моему лицу, довольно ли, или доставать ещё.

– Немолодой, – переводчик выкладывал их по одной, как выкладывают товар. – Сапоги морские, не по погоде: в Шанхае, в мае – в сапогах. О сроках торговался, как приказчик: всё про дни. Сахар грыз передними зубами – брал из жестянки, грыз и запивал чаем.

– В Мозампо сошёл на берег перед самым выходом; сказал: дальше сами, у него много работы.

Я записал приметы, поблагодарил старика по-русски – он понял без переводчика – и вышел на палубу.

* * *

Человек моего ремесла снова уходил за полшага до встречи. Но теперь за ним оставался след из вещей: обгорелые минные клетки заградителя – те самые «длинные ящики» пудунских ночей, – да жестянка сахара в уцелевшей кормовой каюте, начатая и брошенная. Одинцов, составлявший опись трофеев, дошёл до этой жестянки и повернул ко мне лист. Мы не сказали ничего. Жестянку он вписал в опись отдельной строкой, и я поставил рядом свою подпись.

Свежие банки на створах тралили до полудня – катера с артурской парой тралов Шульца работали под прикрытием «Баяна». Восьмую мину Крутиков поднял сам и минёрам не отдал: сидел на банке катера, мокрый по локоть, и перебирал минреп через ладонь.

– Меряли, – сказал он. – У этой и у той, что перед ней, – одно и то же. До вершка. Мы так не выверяем: мы кладём по таблице и надеемся на прилив. Рука мастера.

Он смотал минреп и положил рядом с собой.

– Одного не сделал. Тут бы на сажень глубже – и не подняли бы мы её сегодня.

Северный створ Крутиков к вечеру честно объявил чистым «на девять десятых»: последнюю десятую съедала малая вода, и дочищать предстояло уже на выходе, перед самым строем. Я спросил, нельзя ли поставить в графу единицу. Он ответил, что поставить можно и что тогда эту единицу будет вытраливать завтрашний строй.

«Всё – к маю» его хозяева рассчитывали верно, да только май мы у них украли ещё у Цусимы.

Ночь не прошла флоту даром: побитый полубак «Громкого», семеро раненых – среди них рулевой Крапивин, которому осколком перебило пальцы на левой руке и который до конца отхода держал штурвал правой, – и одна хромота: начальник миноносцев сошёл наконец с мостика – на костыль, выданный фельдшером под расписку, – и на все уговоры лечь ответил, что койка в лазарете от него никуда не уйдёт.

Про боцманмата, который всю вторую половину дела держал его у поручня, мне рассказали только к обеду. Фамилии его в докладе не было.

* * *

Совет собрали в полдень, на «Петропавловске», и он был последним перед делом – это чувствовалось по тому, как мало говорили и как много смотрели на карту. Собрались все: оба командующих, младшие флагманы, командиры отрядов; Небогатов сидел по правую руку Макарова и делал пометки в маленькой записной книжке гимназического вида. Начальник миноносцев прибыл с костылём и на предложенный стул посмотрел так, что стул убрали.

Разведка сходилась: главные силы Того – в ста двадцати милях, идут экономическим, при них угольщики и всё его минное хозяйство, какое уцелело. Крейсера Энквиста с рассвета держали их в виду – Того не прятался. Он не торопился. Ему было некуда торопиться и некуда отступать: за спиной у него лежала Япония, которой нечем стало возить войну.

Штурманы доложили погоду на двое суток: ветер зюйд-вест три-четыре балла, к ночи стихающий, видимость хорошая. Кто-то из младших флагманов заметил вполголоса, что и погода нынче служит по нашему своду. Никто не улыбнулся.

Макаров провёл ладонью по карте – там, где мористее Эллиотов синели глубины и рыжели банки.

– Здесь, – сказал он. – Принимаем здесь, господа. На своей воде: банки – наши, глубины – наши, за спиной – свой рейд и своя мастерская. Год он выбирал нам поле – под Артуром, у Цусимы, везде. Теперь поле выбрали мы, и пусть попробует не прийти.

– Придёт – примет бой там, где мы год готовили ему встречу, – сказал Рожественский.

Точное построение – кто в линии, кто в охвате, где дивизион и когда его час – Макаров оставил до соприкосновения: «Порядок боя пишется по противнику, а противника мы увидим завтра». Спор о колоннах и курсах вспыхнул на этом же слове. Младший флагман артурского отряда – я год просидел с ним на советах и так и не спросил фамилии – попросил расписать хотя бы порядок ворочания: кто первый, на какой дистанции, в какую сторону. Ему возразил командир одного из балтийских отрядов: расписанный порядок отменится первым же попаданием, и ломать его будет хуже, чем не иметь вовсе.

Артурец на это ответил, что ворочать он всё равно будет по флагману. Балтиец открыл рот и закрыл.

Начальник миноносцев наклонился над картой, не выпуская костыля, положил палец на банку мористее Эллиотов и повёл им к весту, показывая, где она кончается. Все смотрели туда. О колоннах больше не говорили.

Под конец Макаров прошёлся вдоль стола и остановился напротив меня – впервые за совет:

– Дивизион готов, капитан второго ранга?

– Готов, ваше превосходительство.

Макаров уже смотрел в карту. Больше меня ни о чём не спросили.

* * *

Расходились молча. На палубе меня догнал Рожественский – на ходу, не замедляя шага:

– Ваш дивизион получит ночь, Маринин. Готовьте людей к тому, о чём просились в Камрани.

Катер бежал к «Сторожевому» по тихой воде, и я смотрел на свой дивизион – двенадцать тёмных силуэтов на внешнем рейде. Крайним к весту стоял «Блестящий»: новую стеньгу его я узнал бы теперь из тысячи – она была на полсажени короче старой, мастеровые срезали по живому.

Вечером я собрал командиров смен на четверть часа, без бумаг. Говорить оказалось нечего. Мы выпили чаю, помолчали, и дьякон, поднимаясь, высказал общее одним своим басовым словом: «Пора».

Ночь на рейде стояла работой: принимали последние снаряды и мины, сдавали на транспорты лишнее – бумаги, сундуки, всё, чему в бою не место.

Он примет бой. Ему нечем ждать. Завтра мы выходим первыми.

Глава 16
Канун

Перед съёмкой с якоря я сходил на «Громкий» – посмотреть, чем «Камчатка» залатала ему полубак за сутки. Заплаты держались: шов положен внахлёст, прочеканен и закрашен суриком, и на свежей краске ещё оставались отпечатки чьих-то пальцев.

Списанных свозили последним катером. Семь фамилий я подписал накануне вечером и думал, что этим дело кончилось.

Крапивин дождался меня у трапа – стал с той стороны, где я не мог его миновать, и дороги не заступал. Левая кисть у него была забинтована по запястье и лежала в косынке; правую он поднял к бескозырке чисто: локоть на месте, пальцы вместе.

– Ваше высокоблагородие. Прошусь обратно.

– Списан, – сказал я. – Фельдшер написал: пальцы.

– Пальцы левой. – Он повернул забинтованную руку ко мне ладонью вверх, будто подавал бумагу. – Штурвал я держал правой всю ночь. И довёл.

Он вообще ничего больше не сказал – стоял и ждал, пока я найду, чем ответить. За его спиной, тремя саженями выше, начальник миноносцев переносил вес на здоровую ногу и осматривал в бинокль пустой ещё горизонт. Крапивин туда не оглянулся ни разу.

– Начальника миноносцев с осколком в бедре везут в бой, – сказал он наконец. – А меня с пальцами – на берег.

– Списан.

Я сошёл по трапу в катер и приказал отваливать.

* * *

Последняя почта догнала нас уже на ходу – у самого прохода, где катера дочищали десятую, недобранную вчера долю створа. Почтовый катер шёл наперерез, отчаянно дымя, и с него махали мешком, как флагом; принимать пришлось на малом, с рыска, и старший офицер ворчал, что почта выберет время утонуть красиво. Мешок оказался тощим – эскадра своё отписала ещё с транспортами, – но в нём, среди казённых пакетов, нашёлся серый конверт с артурским штемпелем, надписанный рукой, которую я узнал раньше, чем прочёл.

Внутри был один лист, и на листе – три строки карандашом, торопливых, без обращения, будто она дописывала на почтовой стойке, когда окно уже закрывали:

«Говорят, у вас скоро большое дело. Не отвечайте, только вернитесь. Оба кольца ждут – моё на шнурке, ваше в комоде, и им скучно врозь».

Я перечитал трижды, сложил лист вчетверо и убрал под обложку дивизионной тетради – между таблицей циркуляций и расчётом ночного залпа.

Катер ещё держался у борта, и минута на ответ у меня была. Я достал записную книжку, отвернул чистый лист и надписал его сверху её именем – дальше карандаш встал. «Вернусь» было тем словом, которого я не знал; «здоров, все живы» годилось для казённой графы и никуда больше. Я простоял над листом ровно столько, сколько мне дали, – пока с борта не крикнули, что катер отваливает.

Лист остался в книжке: надписанный, пустой.

Почтовый катер, приняв нашу исходящую, торопился к «Камчатке», а за ним закрывался и рейд. Флот выходил.

Он выходил четыре часа; ещё в апреле такой выход занял бы день. Броненосцы вытягивались двумя колоннами, между ними – транспорты и «Камчатка», крейсера раздвигались завесой, и поверх всего этого, по флангам, сновали мы – дивизион держал ближнюю дугу, и я с мостика «Сторожевого» видел весь ордер разом. Крутиков со своими катерами кланялся тралами у прохода до последнего вымпела; когда «Сторожевой» проходил мимо, он выпрямился и снял фуражку перед своей водой: она была чиста.

Эллиоты уходили за корму весь день и никак не могли уйти. Здесь дивизион учился ходить в темноте, здесь его латали, здесь он потерял шестерых и получил имя. На сигнальной горе, у вышки, толпились остающиеся – береговая команда, мастеровые с «Камчатки», ходячие из лазарета в серых халатах, – и махали нам, кто чем: бескозырками, костылями, просто руками. Крапивина я разглядел с мостика по белой косынке: он стоял с краю, у самой вышки, и махал правой. Салютовать им было не по чину и не по средствам; дьякон нашёлся первым – «Блестящий», проходя под горой, выстроил команду во фронт лицом к берегу, и весь дивизион, смена за сменой, повторил. С горы, говорят, замахали вдвое.

К полудню завеса встала по местам, и работа съела прощание: пары ровно, дистанции по своду, сигнальные вахты удвоены.

* * *

Дугу я гонял с полудня.

Ночью семафора не будет. Будут пеленги, счёт и вера в соседа.

Первый сбор – девять минут. Второй – семь.

На третьем дуга не сошлась. «Расторопный» взял семафор с опозданием на два счёта и вылез на полкабельтова. Концевые смяли интервал.

– Ещё раз.

Четвёртый – восемь минут. «Расторопный» опять поздно.

– Ещё раз.

Пятый. Сигнальщик на крыле махал флажками уже без голоса: счёт он сипел себе под нос. Я слышал этот сип. Я его не остановил.

Со «Смелого» замахали. Сигнальщик прочёл и доложил чужие слова ровно:

– «Смелый»: «Смены те же, что ночью».

Огарёв никогда не пускал семафора без шутки. Шутки не было.

– Ответ: «Понял». – Я подождал счёт. – Ещё раз.

Шестой сбор дуга взяла за три минуты сорок. Ни запроса, ни переспрошенной цифры. «Расторопный» пришёл вовремя и лёг в линию с точностью до сажени.

Он лёг на чужое место. Соседний вымпел подвинулся молча.

Я стоял на крыле и смотрел на ровную дугу минуты полторы.

– Довольно, – сказал я. – Отбой.

Сигнальщик опустил руки. Голоса у него не было до вечера.

* * *

Смотр Макаров назначил в море, на переходе: ни лишнего часа на рейде, ни парадного построения. Флот шёл боевым ордером, и флагман просто прошёл вдоль него.

«Петропавловск» вышел из головы колонны и покатился под ветер, вдоль линии, в двух кабельтовых. Команды выстроились вдоль бортов – во фронт, по-парадному, но в рабочем: Макаров запретил чистое бельё беречь на смотр, бельё берегли на бой. Сам он стоял на крыле мостика, в походном сюртуке, простоволосый – фуражку держал в руке, – и подолгу смотрел на каждый корабль, как смотрят в лица.

«Ура» началось с головных броненосцев – с артурцев, с тех, кто год назад отбивал у этой воды право на себя. Оно покатилось по линии на зюйд, корабль за кораблём, и где-то на середине линии – на «Ослябе», кажется, или уже на броненосце «Орёл» – я перестал слышать разницу. Год эти люди шли друг к другу с двух концов земли, ругались из-за угля, мерились выучкой, дразнились «дачниками» и «каторжанами», и вот теперь одно сплошное «ура» стояло над водой от головы до хвоста линии. Разницы не стало. Стал флот.

Дивизиону флагман достался последним – мы держали дугу мористее, и «Петропавловск» дотянулся до нас, когда линия уже отгремела. Двенадцать миноносцев – малый народ, нас и с борта-то видно вполглаза; но Макаров прошёл вдоль дуги так же неспешно, как вдоль броненосцев, и дивизион орал ему в двенадцать глоток – я орал со всеми, забыв, что начальникам положено беречь голос. У «Громкого», где на мостике стоял, опираясь на принайтовленный к поручню костыль, начальник миноносцев, Макаров поклонился с крыла мостика – коротко, на один счёт, как кланяются равному.

Потом на «Петропавловске» взлетел сигнал – короткий, без церемоний, макаровский: «Флоту. Хорошо. Завтра – работа». Он упал в тишину сорванных глоток.

«Суворов» отрепетовал раньше, чем сигнал дополз до хвоста линии.

* * *

После полудня меня вызвали на «Петропавловск» – сдать в штаб боевое расписание ночи.

Дело было готово ещё в Артуре: два экземпляра, подписи командиров смен, отдельным листом – опознавательные. Подписи флаг-офицер сверил за две минуты. На номере он стал.

– Вы у нас по какому разряду?

– Сводный дивизион миноносцев.

– Сводный. – Он вёл пальцем по графам прошнурованной книги, от конца к началу. – Отдельный есть. Приданный есть. Сводного нет.

За переборкой пробили склянки. Он дошёл до первой страницы, вернулся к середине, нашёл под приданными пустую строку и вписал нас туда от руки. Проставил номер. Назвал его вслух, чтобы я записал себе, и вернул мне второй экземпляр.

Десять минут, из них восемь – на номер.

У карты стоял Рощин.

– Сожгатель. – Он не обернулся. – Подойди.

Карта была его: линия, дистанции, сектора главного калибра – ни одного миноносца на ней не значилось. Он ткнул карандашом мористее, туда, где к ночи должна была лечь моя дуга.

– К темноте колонны будут не там, где нарисованы. Днём линия расстраивается всегда.

– Знаю.

– А если тебя ночью погонит на нас? – Он поднял голову. – Чем мой правый борт отличит твой вымпел от японского? Три кабельтова, темно, комендоры двенадцать часов под огнём.

– Опознавательные. Лист третий.

– Лист третий я читал. Опознавательные хороши, пока строй стоит.

Флаг-офицер поднял голову, посмотрел на нас обоих и снова опустил её к своим листам.

Ответа у меня не было. В тетради его тоже не было. Построение и час дивизиона командующий оставил «до соприкосновения».

– Это решат завтра, – сказал я.

– Завтра, – согласился Рощин и положил карандаш.

Мы постояли над картой, и никто ничего к ней не добавил; за нашими спинами ровно, без остановок скрипело перо флаг-офицера.

Второй экземпляр я убрал в тетрадь и пошёл на ют.

* * *

Выписку раздавали всем командирам отрядов: четыре листа о неприятеле, собранные штабом, гриф и номер. Я прочёл её тут же, у поручня. Ветер с борта заворачивал листы, и держать их приходилось обеими руками, прижав большими пальцами к железу, отчего читалось медленно, по строке, – как читают смету.

Цифры были биржевые, печатные: они лежали в лондонских и нью-йоркских листках. Три займа за войну – на пятьдесят два миллиона фунтов. Из каждого рубля, который эта война стоила Токио, восемь гривенников были занятыми – и добрая половина этого долга лежала в чужих банках, под проценты, которые росли с каждой нашей уцелевшей трубой. После Мукдена – армия, которой не хватило людей догнать разбитого: обученный запас вышел, в полки пошли переростки и зелень. Рис дорожал второй год; налоги подняты дважды за войну, и деревня, отдавшая сыновей, доплачивала за них же деньгами. Строку про рис кто-то из штабных переписчиков подчеркнул карандашом – дважды, с нажимом. Была в выписке и морская страница: Сасебо вторую неделю работает в три смены, доки пусты – всё, что могло держаться на воде, уже на воде; Соединённый флот принял уголь и припасы на полный радиус. Последней строкой – донесение агента из Чифу, единственное на все четыре листа не печатное: в Токио ждут одного – генерального сражения. Не потому, что верят в него. Потому что четвёртый раз занимать под флот, который прячется, не даст уже никто.

Я дочитал и некоторое время смотрел на воду. Завтрашний день был нужен им сильнее, чем нам.

* * *

– Поучительное чтение, – сказал Ставров.

Он стоял у поручня в трёх шагах, и я не слышал, как он подошёл. Под мышкой у него была одна папка – тонкая, почти пустая. Всю войну он носил бумаги охапками.

– Аркадий Петрович. Вы к штабу?

– Я от штаба. – Он посмотрел на воду, туда же, куда смотрел я. – Просился в дело. В пятый раз, Андрей Николаевич, если вам интересен счёт. Четыре раза мне отвечали, что моё дело – тыл и отчётность. Сегодня – что моё дело решит командующий.

– И чего вы хотите от боя?

Он ответил не сразу и не мне – воде:

– Места. Я вам говорил однажды: история любит стройность. Кто сам не напишет своей – тому напишут чужую. – Он повернулся, и я впервые увидел его лицо небритым: серая щетина, за сутки состарившая его на десять лет. – Завтра здесь будет писаться история, которой хватит на всех, кто до неё доживёт. Я не хочу узнать её из чужих докладов. Чужие доклады, изволите видеть, я умею читать лучше всех на этой эскадре – поэтому и знаю им цену.

Вестовой нашёл нас через четверть часа. Командующий решил: капитану второго ранга Ставрову состоять при штабе – вести журнал боя.

Я ждал, что он усмехнётся: просился в историю – посадили письмоводителем. Он не усмехнулся. Он принял бумагу, как принимают назначение на батарею, коротко поблагодарил вестового и убрал лист в тощую папку – уголок к уголку.

Журнал боя. Все наши завтрашние приказы, ошибки, потери и минуты – записанные его почерком, с его выбором слов. Я пожелал ему твёрдой руки и пошёл к трапу. У трапа он окликнул:

– Маринин. – Голос был другой, без канцелярии. – Вернитесь с вашей ночи. Незаписанных историй я тоже не люблю.

* * *

Вечером флот лёг на свою воду – ту самую, мористее Эллиотов, где банки наши и глубины наши. Ордер сжался к ночи: броненосцы двумя колоннами, крейсера в завесу, госпитальные – за горизонт, к островам, со всеми их белыми огнями. Дивизион вытягивался в дозорную дугу на вест: Того, по прокладке штурманов, обходил мористее, становясь между нами и Артуром. Нам выпадала первая боевая ночь, и ночь обещала быть пустой: Того шёл без миноносцев – его ночная рука была истрачена позавчера у наших створов.

Командиров смен я собрал в кают-компании. Второй экземпляр расписания лежал на столе номером кверху.

– Смены те же. Дуга на вест, интервалы вечерние. Опознавательные – лист третий.

– Есть.

Огарёв дождался, пока я кончу.

– А если нас к ночи вынесет на свою линию?

Под палубой ровно держали пар. Больше ничего слышно не было.

– На то опознавательные.

– Андрей Николаевич. Ночью линия будет стрелять в силуэт. А силуэт у нас с японцем один.

Он смотрел на расписание. Все смотрели на расписание.

– Построение и час дивизиона командующий оставил до соприкосновения, – сказал я. – Это решат завтра.

– Есть, – сказал Огарёв.

Застучали стулья, и кают-компания пошла к трапу.

Весь инструктаж занял три минуты. На номер у флаг-офицера ушло восемь.

Огарёв ушёл на «Смелый», насвистывая; дьякон, спускаясь в катер, пробасил себе под нос «благословясь». Начальник миноносцев с «Громкого» отсемафорил, что вторая смена готова и что костыль он приказал внести в опись корабельного имущества – «по окончании кампании сдам в целости». Флот засыпал вполглаза, не гася паров; изредка чья-нибудь кочегарка вздыхала клубом дыма в вечернее небо – и снова смолкала.

Пока солнце ещё стояло, я обошёл «Сторожевой» от тарана до кормового флага. У носового аппарата Сизов навесил на зарядные отделения замки – и, отойдя на шаг, вернулся подёргать каждый; у камбуза кок домывал котёл под завтрашнюю двойную кашу; на баке негромко спорили, чей берег красивее – вологодский или херсонский: вологодских на борту было двое, херсонский один, но херсонский был громче.

* * *

Одинцов сидел на пеленгах с вечера – сам, хотя его вахта была не первой. Чужая искра нынче не пряталась: станции Соединённого флота вели перекличку открыто, буднично, в срок. «Говорят много, – доложил он, не отнимая от уха слуховой трубки, и поправился: – Говорят спокойно. Так перед дракой разговаривают не задиры – артельные». Я записал время и силу слышимости – искра была ближе, чем вчера. Побудку второй смены я передвинул на час раньше.

Солнце садилось в чистую воду – штурманы обещали на завтра ясно, и запад стоял жёлтый, промытый, без единой помарки. Сигнальщик увидел их первым – на самом обрезе горизонта, в закатной желтизне, там, где вест.