Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Соавторы: Дмитрий Федотов,Сора Наумова,Светлана Волкова,Марат Дочкин,Левиафан Кейн,Ксения Холодова,Юлия Гладкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 245 (всего у книги 347 страниц)

И Бертран согласился. С чем и пришёл к Мушкиле.

– Понимаешь, брат Мушкила, здесь я смогу закончить свой труд. Здесь всё для этого есть. А там только Бог знает, что случилось с Её милостью? Сдержит ли своё обещание? Не рассердится ли за то, что мы пропали? Потому и решил: останусь здесь на некоторое время, а там посмотрим. А ты как, брат Мушкила?

Жеребец в ответ неопределённо пфыкнул.

64 – Ругательство Мушкилы не носит сексуального подтекста. Речь о неспособности претендента на табун подтвердить силой свой мандат.

65 – Pater noster – Отче наш (латин.)

66 – Киноварь – сульфид ртути, который использовался для приготовления ярко-красной краски. В книгописании применялся для оформления декоративных элементов (заглавных букв-инициалов, орнаментов, рисунков). Ядовит из-за содержания ртути. К северу от Кордовы в местечке Альмаден находится один из крупнейших рудников этого минерала. Альмаден на арабском означает «рудник».

67 – Список – рукописная копия. Здесь имеется в виду переписывание и изготовление книг.

68 – Нож для резки бумаги – это такая гильотина с «ручным» приводом. Вполне себе технологичный станок для средневековья.

Глава 10

Старая привычка к позднему подъёму у Санчи пропала напрочь. Она никак не могла расслабиться, оставаясь всегда настороже. Но и подниматься раньше прислуги не следовало. Санча и так прилагала значительные усилия, чтобы удержать свою репутацию в рамках приличий. Поздний подъём – привилегия знати, отличительная черта, если хотите. Нужны веские причины, чтобы отказываться от неё. Например, война. Потому Санча по утрам подводила итоги, продумывала планы на день и считала в уме расходы, прислушиваясь к звукам в арендуемом доме. Вставала, только когда была уверена, что прислуга уже готова. И всё равно слуги считали её «ранней пташкой». Слуги были наёмными, и Санча не исключала наличия среди них соглядатаев. И уж точно эти слуги болтали. Потому Санча была с ними осторожна и использовала для распространения нужных ей слухов. Например, как с украшениями.

За стоимость её нарядов, сгинувших в разгромленном караване, можно было нанять отряд в полсотни наёмников! Это не считая отдельных украшений в виде перстней и ожерелий. Восстановить былой вид Санча не могла себе позволить. Деньги требовались на найм войска. Потому Санча и объявила прилюдно о своём обете не носить женских украшений, пока Перпиньян в осаде.

С деньгами неожиданно сильно помог дядя Суньер. По прибытии в Нарбуно её уже неделю дожидался викарий (69), присланный дядюшкой морем с векселем и «гарантийным письмом». Именно благодаря ему, а не своей харизме, удалось получить деньги по пропавшим векселям. Однако тех сумм, которые достаточны для содержания богатой невесты, совершенно недостаточно для содержания войска. Потому Санча без сожаления отказалась от паланкина, как только узнала от Икаца о городских сплетнях, в которых её называли девой-воительницей. Такую репутацию следовало подкреплять, а уж если она позволяла сэкономить… По городу Санча передвигалась на взятой в бою кобыле де Бланшфора. Пешком ей перемещаться было совсем невместно. Тем, что подобное девушке предосудительно, Санча пренебрегла – ей уже привычно, а как говорила её разбитная новая горничная, выливая ночной горшок из окна в канаву городской улицы – на всех не угодишь!

И это сработало. Среди платьев знатных молодых домин стали появляться более широкие юбки, как у Санчи. Только если Санче широкая юбка требовалась для удобства верховой езды, то местным модницам явно понравилось то, что на подобное платье уходило гораздо больше дорогой ткани.

Сегодняшние планы были нарушены визитом капо Витторио – итальянского кондотьера, служившего военачальником у архиепископа Далмация. Наглый итальянец оказывал ей знаки внимания, но от серьёзного разговора в соё время отказался, сведя всё шутку и поедая девушку чёрными маслянистыми глазами. Санче было досадно. На итальянца она не обижалась. Ну разве что самую малость. Витторио показался ей умным человеком, а условия его службы у архиепископа Санче не известны. Досадно ей было оттого, что наёмник не увидел в ней серьёзного заказчика. Это было плохо. Похожим образом вели себя и другие командиры наёмных отрядов, имеющих хоть какую-то приличную репутацию.

И вот Витторио пришёл сам обсуждать условия своей службы. Санча прекрасно понимала, что договор с наёмником не означает безусловную готовность защищать её интересы, если они будут противоречить интересам архиепископа. Кондотьер здесь для того, чтобы защитить вложения архиепископа в военную кампанию Санчи. Однако альтернативы не существовало. Самостоятельно приличного войска ей не собрать.

Витторио в этот раз был деловит и притушил свой сальный взгляд. С кондотьером архиепископ уступал Санче три десятка конных наёмников и корабельную команду генуэзских арбалетчиков.

– Корабельная команда? – с сомнением переспросила Санча.

– Две дюжины арбалетчиков, Ваша милость, – подтвердил Витторио.

– Полагаете, это стоящее приобретение – две дюжины моряков с алебардами?

Витторио не удержался и хмыкнул.

– У них арбалеты, Ваша милость. Это такие механические луки, только мощнее. С тридцати шагов смертельно опасны даже для одоспешенного рыцаря. Уверяю Вас, это сто́ящее приобретение. Если умело их использовать, то они доставят большие неприятности нашему врагу.

– А Вы умеете?

Витторио широко улыбнулся, распространяя уверенность:

– Доверьтесь мне, Ваша милость. Я найду им достойное применение. Они стоят дорого, но я советую не отказываться.

– Никогда о них не слышала, – задумчиво произнесла Санча после того, как Витторио озвучил размер платы арбалетчиков.

– Их не так просто нанять. Нужно заключать договор напрямую с сенатом Генуи.

– А как же тогда…

– Полагаю, официально их контракт останется за Его Высокопреосвященством.

– Хм. Понятно. Хорошо, в этом вопросе я полагаюсь на Ваш опыт, капо Витторио, – сдалась Санча, обращаясь к кондотьеру на итальянский манер.

Витторио хотя и являлся признанным бастардом Убальдини из Муджелло, редко удостаивался от местного благородного сословия обращения на Вы. Но не следует думать, что это хоть на йоту растопило сердце прожжённого наёмника.

* * *

Из всех гвардейцев, пришедших вместе с Санчей в Нарбуно, Зумару приходилось тяжелее всего. Когда домина распорядилась вербовать молодых васков в гвардию, то Зумар сначала обрадовался, что его отряд прирастёт. Наивный.

Домина наказала брать только молодых, и Зумар поначалу удивился, а потом поразился её прозорливости. Зумару с братьями ни за что было не совладать с битыми жизнью опытными наёмниками. Правда, набирая молодняк, Санча прежде всего думала о лояльности, а ещё рассчитывала, что подсылов среди неопытных васков выявлять будет легче. Однако даже с такими условиями подходящие кандидаты были опытнее и старше Зумара. Конечно же, претендент, оспаривающий лидерство Зумара, сразу нашёлся. Жизненный опыт не подсказал Зумару иного способа поставить наглеца на место, кроме поединка. А именно этого молодой васк по имени Беласко и добивался. Парни, оба долговязые, черноволосые решили сойтись в закрытом дворе арендованного Санчей дома, где гвардейцы проводили свои тренировки.

Каким образом Санча узнала про поединок, или это было случайностью, Зумар так и не узнал. Ему мог бы подсказать Кепа, который видел, как Икац отлучался в то время, как все васки готовились к поединку: кто-то драться, а кто-то просто посмотреть. Но Кепа не просто так стал «тенью» домины – он не открывал рта, пока его не спрашивали.

Внезапно появившаяся Санча поинтересовалась:

– Что здесь происходит, Зумар?

Зумар стушевался, вместо него ответил улыбчивый Беласко:

– Мы решили узнать, кто из нас лучший воин, Ваша милость!

– На боевом оружии?

– А как же точно узнать, как не в бою, Ваша милость? – деланно удивился Беласко. Зумар продолжал хмуриться и молчать.

– Ты в моей гвардии, Беласко, а не в наёмной банде, где вы словно псы выясняете кто сильнее, пуская друг другу кровь!

– Чтобы я подчинялся новику, он должен доказать, что хотя бы сильнее меня! – гордо ответил Беласко.

– То есть ты хочешь сказать, что не будешь выполнять мои приказы? – сузила глаза Санча.

Беласко поперхнулся, но не дал себя поймать за язык:

– Ваша милость, это совсем другое! Вы благородная и моя домина!

– Тогда ты должен подчиняться Зумару, Беласко!

– Но почему, Ваша милость? Чем он лучше меня?

– Тем, что он принёс мне фуа и назначен мной над гвардией, а ты получаешь плату за свою службу! И только мне решать, кто здесь будет приказывать, а кто подчиняться!

Беласко и Зумар обменялись ненавидящими взглядами.

– А теперь берите учебное оружие и покажите, что умеете, раз уж собрались подраться! До трёх побед. – приказала Санча и села на принесённую Икацем одноместную лавочку с мягким подбоем.

В том «тренировочном» бою Беласко ожидаемо отметелил Зумара. Лишь в предпоследнем бою Зумар умудрился достать Беласко, избежав тем самым позорного поражения с «сухим» счётом.

– Хорошо, Беласко, – улыбнулась Санча. – Учить гвардейцев бою будешь ты, пока мы не наймём кого-то сильнее.

Беласко поклонился, пряча кислое выражение лица. А Зумар получил жизненный урок. Больше он «на слабо» не попадался.

В Нарбуно на гвардейцев навалились новые обязанности помимо охраны. Домина поручала им разные задания, и очень быстро васки определились со своей стезёй. Генца занимался гонцами и всеми поручениями, из-за которых требовалось куда-то ехать или заняться розыском. Икац собирал все новости, слухи, сплетни и сообщал о них домине. Кроме того, он выполнял тайные поручения, о которых не говорил даже братьям. Кепа стал тенью Санчи. Кепа, может и не был очень умён, но обладал наблюдательностью охотника, силой и отличным глазомером, а ещё чутьём дикого зверя на опасность. Он был неприхотлив и очень терпелив. Каждый вечер он расстилал своё спальное место под дверью домины.

А Зумар тащил службу за всех. Его задачей было, чтобы приказы домины выполнялись и при этом всегда было кому охранять домину и дом. А ещё Зумар занимался вербовкой в гвардию. Дело это тоже весьма непростое и, как оказалось, небезопасное.

Простой люд наёмников не любил, считая их за разбойников. И грань между наёмником и разбойником была весьма тонка, а иногда её и не было вовсе. Ну и какой разговор может случиться между тёртым жестоким мужчиной, зачастую понимающим только язык силы, и юношей, переживших семнадцать зим? А если таких мужчин сплочённая группа, а юноша сидит в таверне один с кувшином вина?

В соседнюю таверну Зумар ходил каждый вечер, как на работу. Домина еженедельно выделяла ему для этого определённую сумму. Вскоре все наёмники в городе знали про него и его интерес. Инциденты временами случались, но Зумар быстро учился. У хозяина таверны имелся мальчишка на побегушках. Вот Зумар и платил ему по франкскому денье (70) раз в неделю, чтобы тот по его знаку бежал к дому домины Санчи и передал сигнал привратнику. По сигналу несколько васков в полном боевом выбегали к таверне, располагавшейся за углом. Зумару требовалось только вывести бузитёров на улицу. Как правило, они соглашались – драка в таверне обходилась дороже. Дальше по обстоятельствам, но вскоре задирать Зумара перестали и даже стали здороваться при встрече на улицах Нарбуно. Начальник гвардии наследницы Руссильона потихоньку оттеснял на вторые роли свободолюбивого и гордого васка. Зумар уже считал, что брань на вороте не виснет, а за обиду вполне можно рассчитаться чужими руками. Или позднее.

* * *

– Заходи, Икац, – Санча разрешила войти васку. – Что нового?

Говорила Санча, не отрываясь от своего дела – она заканчивала писать письмо дяде Суньеру. Девушка немного сморщила носик оттого, что была вынуждена использовать палимпсест (71) вместо нового пергамента, но бережливость не позволяла иного. В конце концов, если дядя сочтёт, что его племянница испытывает денежные трудности, так это правда. Тем более что в письме Санча просила ещё денег.

Икац терпеливо дождался, пока Санча отложит гусиное перо, чтобы полностью завладеть её вниманием.

– Виконт Эмери собирает вассалов. Похоже, что на сорок дней (72) у нас будет рыцарская конница.

– Есть понимание о численности его войска?

Икац вздохнул:

– Полагаю, что лучше Вам спросить у Витторио.

Санча кивнула, понимая ограниченность возможностей Икаца.

– Есть вести из Перпиньяна?

– С пограничья слухи противоречивые, достоверных сведений нет. Есть вести от купцов, побывавших в Ампурьясе, но им тоже верить нельзя. К тому же эти сведения устаревшие.

– И что говорят купцы? – не дала себя сбить Санча.

– Что Перпиньян в осаде. Ещё говорят, что была битва и, якобы старый граф ранен или убит. Но это точно враки, иначе Перпиньян бы уже сдался.

– А он точно ещё держится?

– Единственно, что можно сказать точно: Ампурьяс нанял много наёмников, в том числе и здесь, а они не возвращались. Значит, война ещё продолжается. Графа Уго в Кастельоне нет, как и многих его вассалов.

– Что слышно про Конфлан? – Санча невольно затаила дыхание.

– Прямых торговых путей с Нарбуно у Конфлана, минуя Руссильон, нет, потому вести ходят долго. Разве что, подтвердились слухи о захвате виконтом Гильомом приграничных замков. Взял он замки или нет, этого я проверить не смог. Купцы говорят с чужих слов. Но то, что Конфлан воспользовался войной Руссильона с Ампурьясом и вошёл в приграничные земли – это можно считать достоверным.

Санча нахмурилась.

– Витторио считает, что по численности рыцарской конницы у виконта Нарбуно с Ампурьясом будет паритет, – в ответ поделилась с Икацом Санча, но, заметив, что тот не понял новое слово, пояснила: – Равные силы.

– Если Конфлан не вмешается.

– Да, но в Перпиньяне кто-то же сражается? Вместе у нас будет перевес.

– Состояние войска в Перпиньяне мы тоже не знаем, – вздохнул Икац. – Как и намерения Конфлана. И численность пешего войска Ампурьяса тоже.

На равнине Перпиньяна преимущество рыцарской конницы перекрывало перевес в численности пешего войска. Основную озабоченность вызывало возможное вмешательство Конфлана.

Санча почувствовала себя страшно одинокой. Не было рядом никого, с кем можно было бы посоветоваться или просто доверить тяжкие думы. Санча вспомнила Мушкилу и подумала, что бы сделал Мушкила на её месте? «Прыгнул бы с обрыва!», – хихикнула Санча.

– Мушкилу вспомнила, – пояснила Санча удивлённому Икацу.

«Ну а что? Здесь действительно, нужно что-то неожиданное!» – кажется, Санча ухватила кончик идеи.

«Да. Вроде удара в спину».

– У меня есть для тебя дело. Если выполнишь как нужно мне, то станешь инфансоном (73)!

69 – Vicarius – заместитель, наместник (латин.). Викарий – священник, помогающий правящему церковному иерарху в управлении епархией или другими церковными делами.

70 – Денье – мелкая французская монета. В XI веке ещё серебряная. Вес чуть более одного грамма плохого (как правило) серебра. Для примера андалузский дирхем весил в два с лишним раза больше, и качества металла было выше. Андалузцы для мелких расчётов использовали медные монеты – фулусы. Дирхем приравнивался к 60 фулусам. Но фулусы за пределами Аль Андалус хождения практически не имели.

71 – Палимсест – слово греческого происхождения, означающее повторно использованный пергамент, с которого смыли или соскоблили прежний текст. Широко распространённая в те времена практика, благодаря которой до нас дошли многие античные тексты. В рентгеновском свете старые тексты, как правило, читаемы.

72 – Сорок дней – обычный срок обязательной ежегодной службы вассала своему сюзерену. Вассал мог откупиться (так называемые щитовые деньги). Сверх сорока дней вознаграждение полагалось уже вассалу.

73 – Инфансон (исп. infanzón, от лат. infans – младенец, дитя) – человек знатного происхождения, то есть дворянин, но среднего и мелкого размера. На Руси существовал аналог – боярские дети. С XII века понемногу выходит из употребления и заменяется на более известное нам «идальго».

Глава 11

Мушкиле снился сон-видение. Сны души двуногого часто приходили к нему, но содержали мало смысла, были сумбурны, как обычные сны. Или Мушкила в них ничего толком не понимал. Этот сон был чётким, как видение. Сон-воспоминание.

Мушкила снова был в теле двуногого. Он читал свитки за столом в таблиниуме (74). Вечерело, и солнечный свет более не проникал через комплювий (75) в таблиниум. Таблиниум освещался двумя бронзовыми трёхфитильными лампами. Мушкила сидел на мягком табурете за мраморным столом. Он был один. Даже прислуга старалась не беспокоить его, когда он работает в таблиниуме.

Вдруг сумрачный проём в атриум перегородила тень, и на свет от лампадок вышел воин, чей род занятий легко угадывался по лорике и шлему. Лицо его было знакомым – он был из тех, кто сторожил его дом. Но вот глаза… Остекленевший взгляд, тяжело перевёлся прямо на Мушкилу.

«Как у мертвеца», – подумал Мушкила. Его сердце бухнуло, в конечностях он ощутил лёгкую слабость, как бывает в моменты опасности.

«Убийца!»

Воину из стражи нечего было делать в таблиниуме. Ему вообще не полагалось заходить дальше вестибула, рядом с которым была обустроена специальная комната для охраны. Однако воин стоял неподвижно с опущенными руками, в которых не было оружия. Его гладиус висел на поясе в ножнах. Он продолжал смотреть на Мушкилу, совершенно не мигая.

Мушкила смотрел в ответ, стараясь не отвести взгляд на свой меч, повешенный у стены. Он не успеет до него добраться, если не отвлечь убийцу. А как? Бросить в него свитком? Мушкила пожалел, что заменил деревянный стол на каменный. Захотелось ему побольше стол! Эту столешницу он поднять не сможет, не то что бросить. Даже если он доберётся до меча – прошли те времена, когда он мог противостоять тренированному бойцу. Слишком давно он брал в руки оружие, хотя имя своё получил за мастерское владение копьём.

Но это не значит, что он не будет сопротивляться! Его выбор пал на лампу – она была ближе.

– Кто ты такой? – спросил Мушкила. Не то чтобы его интересовало имя воина, но он хотел напомнить легионеру о его службе.

– Конструкт, – бесцветным голосом ответил воин.

– Что тебе надо? – Мушкила еле остановил себя, удивлённый ответом. Если убийца решил с ним поговорить, то надо этим воспользоваться.

– Чтобы ты завтра не лез в распрю местных.

– Угрожаешь мне?

– Покупаю.

Мушкила снова посмотрел на пустые руки воина. На поясе тоже увесистого кошеля не наблюдалось.

– И чем же ты собираешься меня купить?

– Вечной жизнью.

– Кха!

«Всё же пьян или одурманен. Возможно, справлюсь», – решил Мушкила.

– Ты будешь умирать и перерождаться вновь, помня себя. Но завтра не вмешивайся.

Воин-конструкт не успел договорить, как Мушкила рванул к лампадке одним махом сбивая её в сторону убийцы, а сам метнулся к мечу и, к своему удивлению, успел его выхватить.

Успел, потому что воин от попадания лампады в грудь опрокинулся навзничь и более не шевелился.

Мушкила с опаской подошёл к нему. Голова воина была повёрнута к нему. Его глаза по-прежнему смотрели на Мушкилу. Глаза мертвеца. Теперь уже настоящего мертвеца.

Крупная дрожь сотрясла тело Мушкилы, и он проснулся. Дрожь продолжала колотить его тело.

«Конструкт! В пасть мне ноги! Конструкт! То, о чём говорил брат Бертран!»

Одно дело строить догадки, даже верить в них, а другое дело знать. Сон – сомнительное доказательство, но Мушкила не сомневался в его истинности. Он, что называется, нутром чувствовал, что это был непростой сон. Он словно жил в нём. Это было воспоминание.

Слова Бертрана о конструкте Мушкила до этой ночи не воспринимал всерьёз. Ну мало ли сказок придумали двуногие. Двуногие много врут, даже без цели, даже сами не зная, что врут. Это и «камни» подтверждают. А в возрождённую душу верил, потому что «камни» отозвались.

Выходило, что Бертран что-то знал. Но Бертран решил остаться. Сейчас Мушкила понял, что брат Бертран не прошёл испытание, поддавшись соблазну. А Мушкила не поддастся. Мушкила уйдёт, но сначала надо выяснить досконально, что знает Бертран.

* * *

Ничего принципиально нового Бертран о конструктах ему не сообщил.

Мушкила вызвал его громким ржанием. Даже если увлекающийся Бертран не обратил внимание на его зов, то монахи не смогли долго терпеть ор коня во дворе. Добившись, чтобы Бертран взял с собой лопатку, Мушкила отвёл его за холмы, где он присмотрел подходящее место. Мелкие, почти как песок, горные породы, нанесённые дождевыми ручьями, создали в овражке поверхность, на которой Мушкиле было удобно писать лопаткой.

– Откуда знаю? – Бертран почесал затылок. – Сам не сталкивался. От наставника слышал. Пришёл он в наш монастырь с восхода. Говорил, что чуть ли не с самого Константинополя. Старый был человек, но мудрый и многоопытный. От него и слышал. А ещё… Однажды в письме настоятеля подглядел это слово… Потому и говорил, что Церковь про то ведает.

– Почему был? – Бертран вздохнул печально. – Говорю же, мудрый был человек, вопросы умные задавал. Кто-то донёс, схватили его как еретика. Говорили, что увезли в Рим. Я точно не знаю. Сбежал я, прихватив то, над чем работал. Такая вот история.

* * *

Они повздорили, и Мушкила ушёл, оставив Бертрана размышлять. Он не ожидал получить нравоучение от коня. Кто бы мог подумать? «Сошёл с прямого пути, выбрав лёгкий».

Бертран сидел и перебирал свои ощущения, как учил его старый наставник. «Ты обижен? А может, ты возгордился? Не поддался ли ты греху гордыни? Ты рассержен? То грех гневливости. Отчего гнев твой? Не потому ли, что вышло не по-твоему? А не насильно ли ты причиняешь „добро“? А благая ли твоя цель? Ты впал в уныние? Не утратил ли ты, брат, веру?»

– Прямой путь (76), – пробормотал Бертран. – Надо же!

* * *

Мушкила разочаровался в Бертране. Ранее ему казалось, что тот что-то знает. Что-то, что поможет ему познать себя. Ему казалось, что Бертран может его привести к чему-то. Он и сам не знал к чему. А сегодня Мушкила понял, что не Бертран его ведёт, а он Бертрана. Что путь самого Бертрана извилист и ничуть не прямее его пути. И Мушкила решил уйти.

На рассвете к коню пришёл сам Бертран. С вещами и вьючным седлом.

– Я всё-таки обещал твоей хозяйке… – начал объяснение Бертран, но был прерван презрительным фырканием. – Ну ладно, не хозяйке. Домине, которой ты служишь…

Снова фырканье.

– Ну не она же тебе служит?

– Пф-ф-ф!

– Как всё сложно у вас, у благородных. Я обещал домине позаботиться о тебе и вернуть. И ты прав… Меня уже загрузили работой. На книгу останется не так много времени. Чтобы выполнить урок, я начну отодвигать работу всё дальше и дальше. Ты прав, так будет дольше. Если я вообще закончу. Это всего лишь соблазн. Искушение, чтобы сбить с прямого пути. Плоть слаба, и я на это попался. О душе надо заботиться, а то переродишься… – Бертран поймал себя за язык и поправил первоначально рвущееся слово, – в барана!

Бертран попробовал запросить попону на жеребца, но тот отстранился.

– Ну что ещё? Ты прав, я не прав. Я понял.

Мушкила продолжал смотреть на Бертрана. Тот тяжко вздохнул:

– Я не знаю, как тебе помочь, брат Мушкила. Раз уж ты попал в коня, то конём и помрёшь. Я так понимаю. А вот что будет потом? От тебя зависит. Только от тебя. Помощник из меня… Ну ты сам видишь.

Бертран огорчённо опустил плечи и уставился взглядом в землю. Он продолжал так стоять, пока Мушкила не боднул его легонько головой. Обрадованный Бертран тут же засуетился и принялся седлать Мушкилу, попутно рассказывая о своих успехах в работе над книгой. Как он нарезал шатби, заготовил ингредиенты для чернил, как написал первые восемь страниц и испортил десять, пока научился писать на шатби. Только сокрушался, что нужны гусиные перья и много. А потом принялся рассказывать, сколько ещё предстоит сделать, чтобы наконец его книгу увидели люди.

Они ушли ни с кем не попрощавшись.

* * *

В Бургосе остановились в знакомой таверне. Для этого пришлось обойти город под стенами вдоль реки проторённой такими же скрягами тропкой. Бертран не захотел платить за проход через город, а Мушкила в город и не рвался. Бургос ему не понравился теснотой и многолюдностью.

Будет точнее сказать, что они попытались остановиться в той же таверне, поскольку ночевать в ней им не пришлось. Их настигла неизбежная участь всех серийных мошенников – они попались.

По досадному стечению обстоятельств в таверне остановился тот самый кабальеро из Нахеры, которому Бертран продал Мушкилу. Кабальеро сопровождала небольшая свита, и кто-то из слуг оказался на улице и опознал коня и Бертрана. Так что внутри таверны Бертрана и приняли.

От быстрой расправы его спасло то, что кабальеро, являясь вассалом короля Памплоны, что называется, оказался в чужой юрисдикции. Потому стражу он вызывать не стал, но и вершить свой суд на месте тоже счёл неразумным. Потому Бертрана упаковали, перебросили через коня, и вся свита на ночь глядя выступила в дорогу на Нахеру, прихватив с собой и Мушкилу.

Мушкила не сопротивлялся. Когда Бертрана вытащили связанного из таверны, Мушкила сразу оценил ситуацию как безнадёжную, а потому решил оставаться обычным конём до более удобного случая. Сбежать Мушкила, конечно, мог. Ворота в общий двор таверны были ещё открыты, сама таверна располагалась в посаде за стенами города, а двуногие его сдержать не смогли бы.

Мушкила и сам задавал себе этот вопрос, рыся в поводу за чужим всадником. Ведь готов же был бросить непутёвого двуногого в монастыре? В монастыре – да, а в беде не мог. Бертран единственный двуногий, который не то что не пытался, но и не заикался о том, чтобы проехаться на нём верхом. Не то, чтобы Мушкила страдал от пренебрежительного отношения двуногих к лошадиному племени. Он и сам невысоко ценил двуногих и уж точно не ставил себя ниже. Его отношения с Бертраном, как отношения двух разумных, лежали в другой плоскости. К тому же идея изначально принадлежала Мушкиле, и часть вины за произошедшее лежала на нём.

Поскольку поводьев на Мушкиле не было, то двуногие прицепили к его недоуздку чомбур. Всадники торопились, и двуногий, к лошади которого был привязан чомбур Мушкилы, постоянно оглядывался и подёргивал чомбур, понукая Мушкилу. Мушкила бежал последним и всерьёз задумывался, а не растоптать ли обнаглевшую сволочь?

Решив, что ему за это ничего не будет, а задержка в пути не помешает, Мушкила ускорился, догнал лошадь мерзавца и подсёк ей задние ноги, отчего лошадь споткнулась, присела, но сильные ноги вывезли бы её, если бы не Мушкила. Жеребец навалился сзади, сбивая лошадь с ног, а её седока на землю. Встав над павшим двуногим, Мушкила предался сладкому чувству мести, вытаптывая всеми четырьмя копытами двуногого, столь неуважительно отнёсшего к Его милости. В сознании Мушкилы мелькнуло и прошло воспоминание о Санче, называвшей его так.

Отряд остановился, но к Мушкиле никто не бросился. Во-первых, было уже поздно, слуга уже превратился в отбивную, смешанную с ливером. Во-вторых, соваться к жеребцу во время боевого ража дураков не было, как и приказа убить животное. Пока ещё Мушкила шёл по разряду очень ценного имущества господина.

Мушкила спокойно, как будто ничего не было, сошёл с тела, растоптанного двуногого, и спокойно смотрел на остановившихся двуногих.

– Он его ударил? – спросил кабальеро у своей свиты. Оказалось, что кабальеро помнил совет Бертрана касательно характера Мушкилы, то есть Негро. Ведь именно такую кличку коня назвал ему Бертран. Все пожали плечами, и старший ответил:

– Никто не видел, Ваша милость!

Кабальеро сошёл с коня и велел подать ему хлеб и соль. Взяв посоленный кусок хлеба, кабальеро осторожно подошёл к жеребцу с ласковыми комплиментами, словно соблазнял чужую горничную.

Мушкила обострять ситуацию не стал и принял хлеб. Как и ожидалось, выходка сошла ему с… копыт. В свите оставалось семеро, не считая самого кабальеро.

Движение возобновилось. Мушкила стал выбирать следующую жертву. Повторение неминуемо вызовет подозрение, потому ему требовался убедительный повод. Как назло, двуногие насторожились, следили за жеребцом и никак не хотели проявлять к нему хоть что-то, что Мушкила мог принять за жестокое обращение.

«Ну, обругайте хотя бы!» – но никто не задирался. Даже лошади усвоили урок и следили, чтобы жеребец не приближался к ним слишком близко. А если приближался, то жалобно ржали, привлекая внимание и заранее выставляя Мушкилу агрессором.

Пока Мушкила искал подходящего момента, отряд сошёл с дороги и остановился на ночёвку. Чомбур Мушкилы обвязали вокруг небольшого деревца. Мушкила проверил – просто обвязали два оборота и накинули простой узел, который Мушкила сдёрнет без труда. Часть двуногих занялась обустройством стоянки, а трое, включая кабальеро, занялись Бертраном.

Бертран вёл себя с достоинством, не лебезил и не врал. Вера не позволяла. К счастью, кабальеро задавал неправильные вопросы.

– Ты украл коня?

– Нет, Ваша милость!

– Тогда почему он у тебя?

– Встретил его на дороге в Бургос, – Бертран не врал. Они с Мушкилой действительно встретились в начале дороги из Нахеры в Бургос.

– Почему же не вернул?

Бертран удивлённо поднял глаза на кабальеро:

– Кому и куда? Я лишь слышал, что Вы сами собирались в Бургос, и думал там Вас встретить, но не нашёл. Тогда я сходил по своим делам в Леон, а на обратном пути мы встретились. Но я не так представлял Вашу благодарность за возвращение коня!

Кабальеро дико вращал глазами. Он нутром понимал, что его обманули, потому ответы Бертрана его не удовлетворяли.

– Чего же ты испугался в таверне?

– Я Вас не сразу узнал. Я уже ночевал в этой таверне и всё время боялся, что меня ограбят. И вот… – Бертран с тоской смотрел, как человек кабальеро потрошил его суму, извлекая кипу шатби и сверток с Евангелием.

– Он плут, Ваша милость, и врать умеет. Это у них в крови. Давайте поджарим ему пятки для правдивости, – предложил тот, кто удерживал Бертрана за плечи, в то время как Бертран стоял на коленях.

Кабальеро кивнул, и второй помощник бросил возиться с вещами Бертрана, направившись к уже разведённому костру.

– Ну что, обманул меня? – снова спросил кабальеро.

– Обманул, – кивнул ещё сильнее побледневший Бертран. – Его не Негро зовут.

Кабальеро хмыкнул упорству мошенника.

– А как?

– Мушкила.

Памплонский кабальеро жил в пограничье и арабский худо-бедно знал.

– Беда? Какой дурень так назвал коня?

– Ага.

Этот момент и выбрал Мушкила, чтобы подойти к ним. Он отвязал свой чомбур и сейчас шёл спокойно, чуть пошатываясь, изображая отвязавшуюся лошадь, из любопытства пустившуюся скитаться по стоянке. Потому переполоха не вызвал. Наоборот, встав между Бертраном и кабальеро, он потянулся к его рукам губами, словно настаивая на продолжении угощения. Это развеселило и успокоило двуногих.