Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Соавторы: Дмитрий Федотов,Сора Наумова,Светлана Волкова,Марат Дочкин,Левиафан Кейн,Ксения Холодова,Юлия Гладкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 310 (всего у книги 347 страниц)

Глава 7
Порядок боя

Засаду я поставил там, где разворачивался бы сам: на створе выхода из Ван-Фонга, милях в четырёх мористее завесы, у самого края прибрежной тени – там, где берег ещё держит воду чёрной, а дальше в море она уже начинает отдавать небу серым.

Мы стали на малых оборотах в три тени, растянувшись поперёк створа так, чтобы всякий, кто пойдёт из бухты, прошёл между нами и подставил борт хоть одному аппарату. Погасили всё; даже нактоуз укрыли чехлом с прорезью – старая артурская выделка, светит рулевому в картушку и больше никуда. И начали ждать.

Первые полчаса всякий звук в железной коробке кажется чужим ходом за кормой: качнуло воду в котле, отпустило нагретый за день лист обшивки, стукнуло чем-то в кубрике – и рука сама идёт к поручню, а глаз к пеленгу. Ночь стояла душная, без ветра, и вода дышала у бортов еле слышно, как спящий человек, которого боишься разбудить неосторожным шагом. На «Сторожевом» не разговаривали; курить я запретил ещё с вечера, и человек у носового орудия третий час гонял во рту незажжённую папиросу, обсосав её до бумажной трухи.

Сизов поднялся на мостик тенью, встал рядом и молчал так громко, что я ответил, не дожидаясь вопроса:

– Сегодня – можно. Если сами начнут.

– Они начнут, ваше благородие, – пообещал он тоном заказчика, а не гадальщика. И ушёл к аппаратам – ждать своего часа, как ждут именин.

Час за часом берег справа не менялся ничем, кроме запаха: сначала тянуло гнилой водорослью с отмели, потом дымом чьего-то очага, потом, к полуночи, ничем.

Ждать пришлось до второй склянки.

* * *

Он вышел из-за мыса без огней. Длинный коммерческий силуэт, труба ближе к корме. За ним, уступом, две узкие тени: охрана. Шёл он малым и через ровные промежутки словно спотыкался: стоп машина, минута тишины, снова малый. Одинцов, лежавший локтями на планшире, считал эти запинки вслух, шёпотом:

– Четвёртая… пятая. Интервал два кабельтова.

Стоп – минута – ход. По корме у него работали люди. С такими запинками не промеряют глубин и не чинят машину. С такими запинками сеют.

Банка ложилась поперёк утреннего фарватера – на дорогу, которой завтра пойдут сорок вымпелов.

Стрелять первыми мне было запрещено. Уговор с командующим я помнил дословно и ломать не собирался. Но в уговоре не было ни слова про огни.

– Сигнальщику. Красный – белый – красный, вполсилы, на десять секунд.

Этот набор мы видели в артурские ночи не раз: так их дозоры спрашивали своих. Что он значит по-ихнему, я не знал. Знал другое: если на этот вопрос у них положен ответ, которого я не знаю, – фонарь засветит нас первыми, и вся засада вывернется наизнанку: три мои тени лягут под чужой залп на выбранной противником воде.

Десять секунд фонарь горел в темноту. Темнота молчала.

Потом на ближней тени замигал ответ. Короткий, вопросительный. Требующий чего-то, чего у меня не было.

Отвечать было нечем. И тень решила за нас: разрядила сомнение залпом.

Вспышки выдали её лучше всякого прожектора. Теперь всё было честно: первым выстрелил он.

– Оба аппарата товсь! Комендорам – по вспышкам, беглый!

Дальше время пошло короткими кусками, как рвут бумагу.

Носовое ударило первым. Человек с папиросой выплюнул её под ноги и больше о ней не вспомнил: в отсвете собственного выстрела я поймал его на секунду – рот открыт, чтобы не рвало ушами, обе руки на маховике. Наши пушки били по вспышкам. На ощупь. Ответный веер лёг с недолётом. Бак окатило тёплой, парной водой.

«Смелый» резал ближней тени корму. Огарёв стрелял скупо и зло, как отсчитывал. На чужом юте встал пожар. Неяркий, копотный. Тень покатилась к весту, волоча огонь за собой.

И тогда вторая, прикрывая её, в упор положила два снаряда в «Расторопного».

Это было слышно телом. Двойной тупой удар – как кулаком в днище шлюпки. Следом сухой костяной треск чужого железа. На баке «Расторопного» сверкнуло. Он рыскнул из строя. Три длинные секунды я не видел ничего, кроме силуэта. Выровняется или нет.

Выровнялся. Не сбавив хода, не зажёгши ни одного лишнего огня.

Вторая тень дала ещё залп – в разброс, уже не целясь – и отвернула на зюйд.

Пароход не стал ждать конца. Развернулся через левый борт – грузно, по-коммерчески. И пошёл на зюйд, набирая ход. Труба у кормы, длинный корпус, английская посадка. Я смотрел вслед. И держал звено на месте.

– Уйдёт же, – сказали рядом с мостика. Без вопроса. С тоской.

– Уйдёт. – Гнаться я не имел права. – Его дело теперь считанное. Наше – вот оно, под килем.

«Расторопный» подтянулся к нам с левого борта – ближе, чем ходят в строю, так что рупор оказался не нужен. От его бака ещё несло горелой краской. Вельский докладывал с мостика ровно, по всей форме, с корабля, – в рупор.

– Две пробоины, обе выше ватерлинии. Носовая заделана изнутри, подпёрта. Вторая – в борт у кожуха, забили деревом. Машина цела, ход полный имею.

– Убитые?

– Убитых нет.

– Раненые?

– Трое. Все осколками. Все на ногах.

Только на третьей фразе я разобрал: у него самого рукав от локтя чёрен. И чёрное – не копоть.

Я начал отвечать – и не ответил. Голос пришлось заводить заново, как заглохшую машину. Наживку этой ночью выбирал я.

– Раненых четверо, – сказал я.

– Четверо, – согласился он после паузы. – Виноват. Не посчитал себя.

* * *

В лазаретную каюту «Расторопного» я пошёл сам, перед рассветом, когда небо на осте уже отделилось от воды, а лампу там ещё не гасили. Каюта эта на «Соколе» – выгородка, где под подволоком висит лампа, под лампой умещается один стол, и стол сегодня был занят: Вельский спал на нём, отвернувшись к переборке, с рукой поверх одеяла, уложенной так, как кладут не свою вещь.

Фельдшер – прикомандированный, из береговых, я его до этой ночи в глаза не видел – сидел на рундуке и катал в пальцах пустую иглу, которой ему больше некого было шить. Двое палубных лежали на банке у переборки и смотрели в подволок с тем ровным терпением, с каким на флоте ждут конца вахты. Комендор носового сидел на палубе спиной к машинному кожуху, держа забинтованное предплечье на весу, и по лицу его было видно, что вопрос у него готов.

– Ваше благородие. – Вставать он не стал. – Мы в него попали?

– В охрану попали. На юте у неё встал пожар. Она отвернула к весту и ушла с ним.

– А хозяин?

– Хозяин развернулся через левый борт и пошёл на зюйд.

Он ждал. Я договорил сам:

– Ушёл. С несеяной половиной банки. Ту половину, что он положить успел, мы к полудню вытралим.

Комендор выслушал до конца, поглядел на свою руку, будто сверял одно с другим, и сказал то, чего я боялся больше упрёка:

– Значит, ещё раз пойдём.

Я достал книжку и карандаш – ту страницу, где такие записи копились у меня с прошлого лета, – и стал спрашивать имена: фамилия, чин, с какого корабля пришёл. Отвечали мне охотно, тем внятным голосом, каким отвечают в строю; а фельдшер за спиной поднялся и отвёл лампу к переборке – чтобы мне было виднее писать. Отвёл – и договорил за них сам, ровно, по порядку, с подробностями, которых я не спрашивал: комендор носового – осколок в предплечье, вырезан; двое палубных – посечены мелочью, повязки менять через день; командир – рукав и мясо, шили при лампе.

Говорил он это в лампу, мимо меня, тем голосом, каким читают вслух готовый список, – и последнюю фамилию я дописал прежде, чем понял, чья она и что человек, которому она принадлежит, лежит от меня в полутора шагах и дышит.

Я закрыл книжку и спросил у него то, что следовало спросить с порога: чего не хватает и что прислать с эскадры.

– Спирту, – сказал он. – Весь вышел на командира. И бинтов.

Это я записал на той же странице, с другого конца, с чистого.

* * *

До рассвета мы ставили вехи по счислению Одинцова – он выложил чужие «запинки» на планшет до полукабельтова. С первым светом подошли тральные катера, и наша же артурская пара тралов Шульца – та, что год ходила с отрядом, – до полудня подсекла шесть мин.

Крутиков ходил на головном катере и вернулся с разбором. Разбор он принёс в руках: два обрубка минрепа, поднятые с разных мин, мокрые, в ржавой шелухе. Положил их на палубу рядом, конец к концу.

Обрубки были одной длины.

– Ставлено наспех, ваше благородие. Минрепы мерены на глазок. – Он тронул сапогом один конец, потом другой. – Клали под одну мерку, а грунт тут не под одну. Две мины притоплены ниже ума – миноносец пройдёт, не чиркнув. Торопились. Очень им, видать, срок жмёт.

– Где эти две?

Крутиков помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы не соврать.

– Где-то тут, ваше благородие.

Так я и ушёл с этим: две мины где-то тут, на дороге, по которой послезавтра пойдут сорок вымпелов, и промерить эту «где-то» было нечем и некогда.

Подсечённые мины расстреливали до вечера, с дистанции, и провозились с ними дольше, чем ночью со всем пароходом. Шар качается на зыби, показывает то мокрый чёрный бок, то зелёную слизь по низу, и уходит в ложбину ровно тогда, когда комендор берёт упреждение. По первой стреляли столько, что комендор начал ругаться шёпотом. Вторая рванула близко: катер окатило, и вместе с водой на палубу шлёпнуло что-то мелкое, дохлое, серебряное. Матрос сбросил это за борт голой рукой и вытер ладонь о штаны.

Дорога на север была чиста.

* * *

На угольщик я пошёл сам, накануне выхода, и пошёл не смотреть, а выбивать: миноносцы в этой очереди стояли последними, сыпали нам по остатку, а идти нам предстояло дальше всех и чаще всех.

Балтийское это ремесло я до сих пор видел только с мостика и только издали – угольщики лагом, мешки на стрелах, баркасы в зыби у борта; вблизи оно оказалось похоже на ход машины, у которого нет ни начала, ни конца: стрела идёт, мешок идёт, палуба идёт, и всё это на жаре, от которой у меня за полчаса рубаха стала как из-под забортной воды.

Кондуктора, который тут распоряжался, я нашёл по голосу: он считал мешки вслух, ровно, не повышая тона, и счёт этот шёл поверх всего остального, как отбивают такт. Чёрен он был до самых век, а ладони обмотаны ветошью, и ветошь на них бурела не от угля.

Я назвался и сказал, что мне нужно. Он дослушал, не сбившись со счёта, досчитал до какого-то своего числа и ответил, не оборачиваясь:

– Дам, ваше благородие. После «Мономаха». Он у меня с трёх часов ждёт и не спрашивает.

Возразить было нечего, а стоять и ждать «Мономаха» я не умел: в Артуре уголь брали ночью, руками, кто подвернулся, и командир в такой работе гостем не был.

Я взялся за мешок.

Первый прошёл. Я принял его, повернулся и отдал дальше; рука, которая его взяла, ушла вбок не глядя – там мешку и полагалось быть.

Второй я взял снизу, как берут ящик. Тут его брали иначе: с колена, на себя, и дальше он шёл по человеку сам, своим весом. Пока я это соображал, тот, кто стоял передо мной, держал пустые руки и ждал.

Третий мне подали раньше, чем я развернул плечи. Я поймал его локтями. За спиной придержали свой, чтобы не сунуть мне в затылок; придержали и следующий; и цепочка на пяти шагах встала.

Счёт наверху повторил одно число дважды.

Этого хватило.

Кондуктор не сказал мне ни слова – он повёл подбородком, и двое сняли меня с цепочки так вежливо и так быстро, как снимают с палубы всё, что мешает работать. Тот, что помоложе, принял мешок из моих рук и мельком глянул на мою ладонь. Ладонь была чистая.

Дальше я стоял у планширя, в стороне, и смотрел, как это делается без меня. Счёт пошёл снова, ровный, поверх всего.

Уголь звену он всё-таки дал – после «Мономаха», как и обещал, и ни мешком меньше.

Первого мая, отслужив молебен и дожав последнюю погрузку, соединённая эскадра вышла в море.

Эскадра строилась в походный порядок долго, к вечеру: три колонны, транспорты в середине, завеса миноносцев, вынесенная навстречу ночи, двумя сменами. Старики Небогатова дымили гуще всех. Госпитали шли мористее, со своими огнями, – с этим я уже ничего сделать не мог.

* * *

На юте «Сторожевого», глядя, как эскадренный кильватер вытягивается на добрых семь миль, Огарёв раскурил папиросу и сощурился на ост.

– Газеты пишут: Того ждёт нас у Цусимы. Компетентные, прости господи, лица выражают уверенность. – Он затянулся. – А мы возьми да и не приди. Неловко выйдет, Андрей Николаевич. Человек готовился.

– Переживёт. Ему к нам ближе бежать, чем нам к нему.

Шли на север. Второе мая, третье. Жара отпускала по градусу в сутки. Май, к которому противник строил свою западню, начался.

* * *

Бумага догнала меня на третий день похода.

Разбор ночного дела у Ван-Фонга флаг-капитан назначил на «Суворове», и я шёл туда, честно говоря, за словом «спасибо». Слово там было приготовлено другое.

В приёмной штабной каюты сидели трое с бумагами – ревизор с угольными ведомостями, механик со стариков с ведомостью поломок, мичман с почтовым реестром. Ревизор держал свою стопку на коленях и время от времени поправлял её, чтобы у листов сошлись углы; механик читал свою, шевеля губами, будто проверял её на слух. За переборкой кто-то диктовал – ровно, без пауз, и диктовал давно: голос успел сесть.

Ставров разложил на столе три вахтенных журнала – наш, «Смелого» и «Расторопного» – и вёл разбор, как описывают имущество после пожара.

– Время открытия огня по журналу «Смелого» расходится с вашим на четыре минуты. Чем объясните?

– Тем, что на «Смелом» вахтенный начальник писал журнал после боя, а мой – под снарядами. Ночью, в деле, четыре минуты – это не расхождение. Это точность.

– Далее. Набор огней, поднятый вами перед открытием огня. – Он положил ладонь на лист, где моё же донесение было расчерчено красным. – Красный, белый, красный. В сводах Российского флота такого набора нет. Кем он разрешён к употреблению?

– Никем. В сводах его нет, потому что это не сигнал, а наживка.

– Далее. Вехи выставлены вами до донесения о минном заграждении, а не после. Порядок требует…

– Порядок требует, чтобы эскадра не подорвалась. Донесение писалось при свете. Вехи ставились в темноте, пока счисление было свежим. Поменяйте местами – и к рассвету не было бы ни счисления, ни вех.

– В военное время употребление неприятельских опознавательных…

– … дозволено обычаем морской войны до открытия огня, – сказал я. – Как чужой флаг на стеньге. Приказа я не нарушил: первым не стрелял. Проверьте по журналам – по всем трём, с любым расхождением.

– Дозволено, – согласился Ставров, и карандаш его не остановился. – Тогда запишем дозволенное. «Ответный огонь неприятеля, вызванный сигналом лейтенанта Маринина, повлёк ранение трёх нижних чинов и командира миноносца». – Он поднял глаза. – Формулировка верна? Могу написать «повлёк спасение эскадры» – но тогда раненых придётся вычеркнуть: они в той редакции ни при чём.

На это у меня ответа не было. Обе редакции были правдой. И обе – его.

Он вообще не спорил – он записывал. И от этого его карандаша, неторопливого, аккуратного, было тошнее, чем от ночных всплесков: я видел, как моя ночь, шесть моих минут, трое посечённых и Вельский с чёрным рукавом ложатся в папку, где им предстояло жить дальше формулировками.

Начальник миноносцев сидел тут же и молчал до конца. Своё он сказал одной фразой, уходя:

– Одна ночь за завесой – один миноносец в ремонте. Арифметика вашей школы, лейтенант. Продолжайте в том же духе – к настоящему делу останетесь без звена.

* * *

Со «Суворова» я шёл катером. После обеда, в самую жару. Гребцы работали лениво, по-послеобеденному.

Сигнал подняли, когда мы были на полпути.

Тот самый набор, которым здесь вешали бельё разносов. Звену – «неудовольствие командующего». За самовольное употребление огней, не предусмотренных сводом. На фалах. На виду у всей эскадры.

Я прочёл его снизу, с воды, задрав голову. Как всякий.

Прочли и гребцы. Флаги они читают: не всё и не все, но «неудовольствие» на «Суворове» знает последний кочегар.

Никто не обернулся. Никто не сбился. Загребной только чуть добавил, и катер пошёл ровнее.

Молчали они всю дорогу. Этого молчания я не заказывал.

У трапа стоял боцман. Лицо каменное, как кнехт. По лицу всё было ясно: бак обиделся за своего командира. Всерьёз, по-семейному.

Фразу я приготовил ещё на воде.

– «Неудовольствие» к делу не подошьёшь, – сказал я. – А банку – уже подшили.

Боцман подумал. И пошёл передавать.

Передал не так. К вечеру фраза ходила по палубе приказом молчать. Что ж. Тоже польза.

Сизов нашёл меня сам, у кормового аппарата.

– Ребята довольны, ваше благородие.

– Чем?

– «Неудовольствием». – Он обтирал ветошью привод. – Это ж как медаль. Только эту дают за дело, а не за смотр. Спросите любого – хоть сейчас.

И тут я поймал себя: пока он вытирал привод, я уже прикидывал, куда их в этот «хоть сейчас» поведу.

Прикинул быстро. И охотно.

Хуже обиды была другая мысль, и пришла она уже в каюте: у Ставрова ведь не первый лист на меня. Там, в его папке, лежит уже год моей войны – рапорты, расхождения журналов, чужие огни, артурские вольности.

Вечером на «Сторожевой» пришла записка от флагманского штурмана – без подписи, карандашом: «Набор огней сообщите. Велено расписать по всем миноносцам завесы».

Вельскому я в тот день отписал в лазаретную каюту два слова: «Наука дороже рукава». Он ответил тремя: «Рукав казённый, ваше благородие». Почерк был прежний, с нажимом, – только приписок в нём больше не водилось.

* * *

Дымы на осте Одинцов взял на пеленг четвёртого мая, до полудня.

Два дыма. Дистанция – на пределе видимости. К вечеру – те же два дыма, тот же пеленг, та же дистанция.

Разведчик так не ходит. Разведчик подбегает, считает и убегает докладывать. Они висели.

– Пеленг не меняется четвёртый час, – доложил Одинцов на закате. – Дистанция тоже. Идут нашим ходом. Точно нашим.

Ночью дымов не стало видно, но с полуночи телеграфная рубка «Суворова» снова писала чужую работу: короткую, размеренную, без торопливости. Утром на осте стояли те же два дыма. Нет – я поднял бинокль и пересчитал. Не те же. Один был темнее, другой ниже. Их сменили в темноте.

Я доложил на флагман. Ответ пришёл через час, сухой, как галета: «Наблюдение продолжать. Строя не ломать. Погони не будет».

Одинцов к вечеру пересчитал дымы в третий раз, сверился со своими записями и принёс мне готовый вывод:

– Их меняют, ваше благородие. По четыре часа на вахту. Как часовых у денежного ящика.

– Значит, ящик – это мы.

Нас передавали по этапу, смена за сменой, – и спросить, кто принимает на том конце, было пока не у кого.

Я послал будить подвахтенных. Своей смене завесы я назначил на эту ночь учение – отбивать атаку с оста.

Глава 8
Пустой пролив

Отучать конвой от эскадры мы начали в ту же ночь. Без единого выстрела.

Двое суток чужие дымы на осте были у эскадры вместо барометра: на них оглядывались с каждой вахтой, о них спорили в кают-компаниях, их пересчитывали сигнальщики всех сорока кораблей.

План был прост до неприличия, и, может быть, потому штаб его и принял без единой поправки: с закатом эскадра ворочает на два румба к весту – вся, разом, по счёту времени, без единого сигнала огнём; кильватерные огни гаснут по-артурски, судовым же – четверть силы и колпаки; к полуночи ворочаем обратно и ложимся на прежний генеральный курс. Для сорока кораблей – гимнастика мучительная, зато для тех, кто держит нас по дымам с предела видимости, к рассвету мы оказываемся не там, где нас положено принять следующей смене.

Моему звену в этой гимнастике досталась работа сторожа при часах: держать край завесы и считать чужой горизонт. «Расторопный» шёл в строю – пробоины заделаны, командир с подвязанной рукой отстоял свою вахту целиком, и снимать его я не стал.

Полдня перед тем эскадра готовилась. По всем сорока кораблям сверили склянки – до полуминуты, сигналом и ответом. Утром командиров свезли на «Суворов» и раздали им таблицу поворота: кому, на какой счёт, сколько градусов.

Таблицу читал флаг-капитан. Я стоял у переборки – на случай вопросов.

Вопросы были. Балтийцы переспрашивали дважды: ворочать всей армадой без единого огня и сигнала, по одним часам, им ещё не приходилось.

– Господин лейтенант. – Командир одного из стариков Небогатова держал листок на отлёте, в двух пальцах. – У вас тут на весь поворот полторы минуты.

– Так точно.

– Я в полторы не уложусь. У меня руль забирает на третьей минуте, а котлы держат счёт хуже, чем часы. – Говорил он без обиды, ровно. – Вы, господин лейтенант, по себе меряете. У вас корабль в двести тонн.

Пересчитать было можно. Развести по классам: броненосцам своё число, крейсерам своё, старикам своё, транспортам своё. Четыре таблицы вместо одной. Развезти по сорока кораблям, сверить с каждым командиром, свести обратно в общий счёт.

До заката оставалось полдня.

Я прикинул полдня на четыре таблицы и сорок командиров. Не сошлось.

– Счёт общий, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Кладите руль на своём числе. Названо – клади.

– Класть буду на своём, – согласился он. – Приду на чужое.

Флаг-капитан этого не записал.

Я стоял в двух шагах и смотрел, как он не записывает. Сказать «запишите» – одно слово. Я его не сказал.

Балтиец козырнул и сел.

– А если кто прозевает? – спросил командир одного из транспортов.

– Прозевавшего утром будет видно, – ответил флаг-капитан. – По вмятине.

* * *

Кильватерные огни на эскадре погасли с закатом. Разом, будто задули одну лампу на сорок кораблей. Судовым дали четверть силы и колпаки.

На «Сторожевом» я откинул крышку часов и не закрывал её. Одинцов держал счёт вслух.

– Сорок, – считал он. – Тридцать. Двадцать.

Колонна стала чёрной. Белели только буруны.

– Ноль.

«Суворов» покатился влево. Точно по числу. За ним второй, третий, четвёртый. Строй ложился на новый курс.

Потом дошло до стариков.

Небогатовский концевой держал прямо. Я считал секунды. Десять. Двадцать. Руль он положил на тридцатой. И вышел из поворота широко, с зевком в четверть румба. За ним второй. Тот же зевок.

Полторы минуты. Столько я дал им в таблице на весь поворот. Артурское число.

Считать было поздно.

Транспорты сбились в кучу. Один полез на соседа скулой. Между ними закрылась вода. Потом открылась опять.

Сигналы запретил я. Своей рукой, в своей таблице.

– Фонарём? – Одинцов снял с крюка сигнальный фонарь. – Вниз, в створ. Один раз.

Один луч по чёрной воде. Его увидят не только транспорты.

– Нет.

Одинцов повесил фонарь на место. Руку с него не убрал.

Часы шли. Часы показывали, что всё идёт по таблице.

Строй вытянули без меня.

Крейсер-поводырь вошёл между транспортами и заговорил теневыми позывными. Голосом. В рупор. Называл номера и повторял дважды. Скучно, ровно.

Через воду до нас доносило обрывки. Номер. Румб. Опять номер. Голос был простужен, зол и никуда не спешил.

Румбы он называл мои – те самые, с утренних листков. Только теперь их выкрикивал человек. По одному. И каждый дважды.

Транспорты разошлись. За ночь он собирал их ещё раз.

На одном из пароходов чья-то нервная рука зажгла было гакабортный огонь. Сосед справа рявкнул в рупор такое, что огонь погас, кажется, сам, от стыда.

К полуночи ворочали обратно. Старикам никто ничего не сказал. Поводыри стояли уже там, где надо.

Строй лёг на прежний курс целым. Больше ничего не зажгли.

Моя завеса шла всю ночь с растворёнными к осту глазами – и не увидела ни тени.

– Как на учении, – сказал Гаврилов. – Только кораблей больше.

Он сказал это, не сходя глазами с картушки, и до конца вахты не сказал больше ничего.

А утром ост был пуст.

Чист, вымыт, безмятежен – до самого горизонта. Одинцов трижды обошёл с пеленгатором вокруг компаса. На третьем круге он стал брать пеленги заново, с первого румба.

– Потеряли, – доложил он. – Первый раз за пять суток мы одни.

* * *

В полдень меня вызвали на «Суворов» – не для разноса: флаг-капитан разложил на штабном столе большую карту, от Аннама до Владивостока, и возле неё уже стояли штурман и начальник миноносцев.

Такой карты я не видел с Артура: на ней жили три моря разом.

У Шантунга стоял красный кружок с датой – Макаров; сводка пришла ночью, кружным путём, через Чифу, и была в ней одна строка, которую в этом штабе год не надеялись прочесть: первая эскадра – семь броненосцев, «Баян», крейсера – вышла в море и держится на меридиане Шантунга, между нами и Того. Балтийский лейтенант из штабных прочёл это вслух дважды, с одинаковым недоверием.

– Артурская эскадра в море, – сказал он наконец. – Год назад за такую сводку рассказчику набили бы физиономию. На Мадагаскаре – точно набили бы.

Я смотрел на этот кружок дольше, чем следовало. Где-то там, в полутора тысячах миль, старик, отдавший мне два пакета, сам вывел свой флот в море – семь броненосцев, год простоявших в осаде, – и встал между нами и всей японской силой: приманкой и щитом. Рожественский, проходя вдоль стола, тронул красный кружок пальцем – коротко, как проверяют, не сотрётся ли, – и ничего не сказал.

У Корейского пролива стояли три синих косых креста – Владивостокский отряд: «Россия», «Громобой», «Рюрик» – все три, живые, вторую неделю резали японские каботажные дороги на виду у Камимуры, отходили к северу, возвращались, и сводки при крестах лежали короткие и вкусные, как трофеи: у Гензана взяты и потоплены два войсковых транспорта, каботаж между Симоносеки и Фузаном встал – шкипера отказываются выходить без конвоя.

Камимура с четырьмя броненосными крейсерами дёргался за тремя рейдерами на всей длине своей цепи, не смея бросить пролив и не умея догнать. Три против четырёх. Я сосчитал дважды и промолчал.

А сам Того молчал. На всей огромной карте, среди кружков, крестов и дат, его не было нигде. Ни кружка. Ни креста. Ни даты. Флаг-капитан, перечисляя обстановку по морям, дошёл до этого места, сказал: «Сведений нет», – и перешёл к углю.

– Ваше мнение, лейтенант? – Флаг-капитан спрашивал без подвоха, по-рабочему. – Вы у нас по ночным засадам первый.

Я смотрел на карту и прикидывал, как прикидывал бы он: у него две цели, идущие на соединение, и он может бить только одну; ждать у Цусимы – пропустить Макарова к нам, идти к Шантунгу – открыть нам Цусиму, а разорваться нельзя.

– Я бы ждал не у пролива, ваше высокоблагородие. Проливов много, а точка встречи у нас одна. Где бы она ни была назначена – он будет искать её. Ему нужна не Цусима. Ему нужно наше рандеву.

Начальник миноносцев оторвался от карты – впервые без счёта.

Тут же, у карты, штаб принял и второе решение – молчать: станциям эскадры работу на передачу запретить вовсе, вплоть до соединения, пусть ищущий слушает пустоту. Приказ развезли по отрядам катерами, под расписку.

Расходились от карты молча; у двери начальник миноносцев придержал меня на полшага – коротко, без свидетелей:

– Ночной поворот ваша завеса отработала чисто. Я записываю не только царапины, лейтенант. Ведомость у меня одна, графы – разные.

Завеса – да.

Про таблицу он не сказал. Таблицы он не видел.

Отвечать я не стал. Тронул козырёк и пошёл к катеру.

* * *

Ночь после совета телеграфная рубка «Суворова» не спала.

Юг молчал. Впервые за неделю. Торопливая искра, что вела нас от Ван-Фонга, пропала из воздуха вместе со своими дымами.

Зато заговорил норд. Работа размеренная, сильная. Станция большая – не миноносец.

В рубке горела одна лампа под зелёным колпаком. Пахло озоном, лаком и крепким холодным чаем. Смены сидели по четыре часа – больше уши не держали.

Порядок был простой. Каждый чужой разговор – строкой в тетрадь: время, сила, почерк.

Красноглазый телеграфист снял с головы телефон и подал мне. Я приложил к уху.

Сперва только треск. Потом сквозь треск пошло: ровно, мерно, сильно. Одно и то же. Пауза. И снова то же самое.

– Откуда? – спросил я.

Он развёл руками.

– Направления искра не даёт, ваше благородие. Силу даёт. Почерк даёт. Больше ничего.

Он забрал телефон и ткнул пальцем в тетрадь.

– Сила растёт четвёртую ночь, – сказал он. – И это, ваше благородие, не разговор. Это розыск. Спрашивает одно и то же. Помногу раз.

– А ему?

– А ему не отвечают. Наш южный пропал – его зовут, а его нет.

Вторая смена спала тут же, на палубе рубки, поперёк, в шинелях – чтобы не терять четверть часа на переход. Тетрадь телеграфист писал уже левой рукой. Правая к четвёртому часу не разгибалась.

Мы шли на север тёмными. Тетрадь за четвёртую ночь приняла двести восемнадцать чужих строк. Своих в ней не было ни одной.

* * *

«Цусима пуста» пришла восьмого мая, и пришла дважды.

Сперва – сводкой через Чифу, скучным консульским сводом: «Рыбаки и каботаж сообщают: в проливе и у Мозампо больших дымов нет вторую неделю; угольные склады Мозампо грузят пароходы, назначение неизвестно». Потом – живьём: встречный германский пароход, остановленный крейсером для опроса, показал, что шёл Цусимским проливом четверо суток назад и не видел там ни единого военного дыма. Шкипер, говорят, был этим обстоятельством совершенно доволен: меньше военных – спокойнее фрахт. Опросный лист с его показанием штаб размножил и разослал по отрядам.

Наш экземпляр пришёл с катером. Лист был в две графы: слева вопрос, справа ответ – за шкипером, слово в слово.

Военные суда в проливе – нет. Дымы на горизонте – нет. Миноносцы, дозоры, сторожевые катера – нет.

«Нет» стояло почти в каждой графе. В остальных шкипер писал про уголь, погоду и фрахт.

К вечеру сводку – небывалое дело – приказано было прочесть по всей эскадре, вслух, перед фронтом команд. И я услышал то, чего не слышал ещё никогда, – как смеются сорок кораблей.

Это начиналось негромко, с бака на бак, через воду: месяц. Месяц ждал нас в самой узкой двери Востока, копил, готовил, расставлял – а мы прошли другим коридором, и вся его засада, вся эта прославленная западня, простояла пустой, как театр, в который не приехала труппа.

Наш боцман, каменный человек, трижды перечитал сводку у грот-мачты вслух – для всех вахт по очереди – и всякий раз к слову «пуста» добавлял от себя одно и то же непечатное определение пролива, от которого команда сияла.

В нашей кают-компании Лобов по такому случаю выставил к ужину припрятанную банку варенья – не пили: поход, – и Сизов, намазывая галету вареньем в палец толщиной, изложил общее чувство едва ли не благоговейно: «Это ж сколько добра человек накопил – и всё зря. Мины небось смазывал. Каждую. Сети штопал». Я смеялся со всеми.

* * *

Меня вызвали на флагман с этой же сводкой в руках. В штабной каюте было не до смеха.

– Пролив пуст – значит, он в море, – сказал Рожественский. Карту он держал под ладонью, всей пятернёй. – Со всем флотом. И ищет он теперь одно: точку, где мы сойдёмся с Макаровым. Найдёт раньше, чем сойдёмся, – будет бить нас по частям, сперва одних, потом других. Не найдёт – примет бой против соединённого флота, и тогда пусть ему помогает его судьба. – Он повернулся к штурману. – Сколько до точки?

– Четверо суток нынешним ходом.

– Сделаем трое. Сигнал по эскадре: ход девять узлов. Механикам стариков – держать сколько выдержат. – И карандаш лёг остриём на точку рандеву. Коротко. Как проверяют, не сотрётся ли.