Текст книги ""Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Мария Архангельская

Глава 2

Засада была обустроена умело. Стрелки из луков и застрельщики с дротиками спрятались в низких кустах на склоне холма, вдоль которого ветвилась дорога. Ветерок тянул от моря на холм со стороны дороги, но засадники не полагались только на погодные условия, которые могли в любой момент поменяться. В торговой страже всегда имелись всадники, а их кони весьма чувствительны и могли почуять множество людей поблизости. Но в низинке справа от дороги поблизости от засады неизвестно откуда оказалась падаль – туша оленя. Падаль воняла и привлекала мелких хищников и падальщиков. Так что если запах тухлятины и не перебивал запах засадников, то вполне объяснял волнение коней для своих всадников, притупляя их внимание.

Так и вышло. Поднявшиеся застрельщики бросили дротики, а спустя пару ударов сердца следом полетели и стрелы лучников, которым требовалось немного больше времени, чтобы изготовиться для выстрела после вскакивания с земли. Приоритетной целью для засадников были одоспешенные рыцари конруа. Двигайся конруа компактной группой, то и шансов им засадники не оставили бы, добив выживших копейной атакой, сбежав по склону холма.

Конруа шёл в составе каравана, изображая торговую стражу, и это изменило весь расклад. Баннерет де Вийнёв выделил арьергард и авангард, оставив основную часть отряда с повозкой госпожи. Авангард сразу после атаки оказался связан боем с конным отрядом, атаковавшим голову колонны, а вот арьергард пришёл на помощь рыцарям, защищавшим повозку с женщинами. Фланговый конный натиск арьергарда ненадолго выровнял ситуацию, нанеся очень чувствительные потери нападающим. Несмотря на разницу в классе, у защищающихся дела шли все хуже и хуже. Первые действия из засады обеспечили атаковавшим значительный численный перевес. К тому же из-за холма в «хвост» каравану выехал запоздавший заслон, захлопнувший ловушку. Вооружение и слаженные действия засадников на холме указывали на их принадлежность к наёмным профессионалам, а вот остальные отряды нападающих походили на откровенных разбойников, разношёрстных по составу и вооружению. Рыцари конруа тоже не отличались стандартным вооружением, приятными лицами и комплекцией, но даже обывательскому взгляду сразу было очевидно: вот нищие разбойники, а вот их более успешные собратья – владетельные рыцари. То есть те же разбойники, но потомственные.

Разбойники, зашедшие с хвоста, выглядели совсем отребьем, кроме троицы предводителей, которые хотя бы были неплохо вооружены. К тому же дисциплина нападающих тоже хромала на все четыре ноги. Вожаки не контролировали ни направление движения, ни алчность разбойников, которые тут же разбрелись по повозкам, хапая жадными руками всё, до чего могли дотянуться. Слабая организация мгновенно сказалась на боевых потерях. Торговцы и их охранники рьяно защищали свой товар и жизни. Один из предводителей разбойников заметил вороного коня, прикованного к повозке, и его глаза загорелись:

– Этот мой! – не удержался от мародёрки даже тот, кто, казалось бы, должен был пресекать её до времени. – Ух ты, какой красавец!

Разбойник погладил морду коня и ухватился за цепь. Определив, что её проще снять с колец удила, разбойник освободил вороного. За что и поплатился сначала окровавленными пальцами, потом отдавленными ногами и, в конце концов, отбитыми потрохами.

Мушкила, получив свободу, огляделся. Купец Кристулфо лежал у повозки, скребя рукой по земле. Из-под глаза торчало древко стрелы. Повозка купца попала в самый край основного «замеса», потому что шла следом за рыцарями конруа, которые в свою очередь следовали за повозкой юной госпожи. Купец в дороге носил кольчугу, и нападавшие сочли его достаточно опасным, чтобы выделить стрелу. Мушкила подошёл к купцу. К этому двуногому у него ненависти не было, хотя он и держал его на цепи, но обращался уважительно. Просто как к пленнику, за которого полагался выкуп. Такой подход Мушкила понимал и не имел ничего против. Глаза Кристулфо были подёрнуты предсмертной мукой. Точно так смотрел Мустафа, когда не смог забраться в седло улёгшегося рядом коня. Мушкила вздохнул, собираясь перешагнуть двуногого, но тот вдруг протянул руку и что-то забулькал, наполненным кровью ртом. Рука купца бессильно опустилась, и жеребец продолжил свой путь.

Шум боя стих. Выжившие немногочисленные разбойники увлечённо потрошили содержимое повозок и поодиночке не представляли для Мушкилы угрозы. Инстинкт подсказывал ему валить отсюда, «камни» тоже считали, что оставаться – прямой путь на рынок рабов. Жеребец свернул в прогал между придорожными кустами, чтобы спрятаться от двуногих в низинах между многочисленных здешних холмов.

Здесь, за кустами Мушкила услышал жалобный крик, даже скорее плач:

– Сальво! Са-альво-о-о! – плач заглушал гогот двуногих. Двуногие хищники терзали своего жеребёнка. Мушкила опознал голос Санчи. К воинам соваться было опасно, но что-то удерживало Мушкилу на месте. Жеребец уже решил уходить и двинулся вглубь зарослей, как голос Санчи зазвучал по-другому:

– Сальва матер деи! Серва проптер диос!

Слова франков Мушкила знал не очень хорошо, проведя среди них лишь зиму, но последние слова пригвоздили его к месту как молния. Эти слова он тоже не знал, но их знали его «камни»! «Спасите, ради бога!» означали эти слова, и главное, они были правильными! Не «кривыми», искажёнными, как еле узнаваемые слова франков. Мушкила двинулся на голос.

«Куда ты лезешь, аахмаку (12)!» – ругал себя Мушкила.

«Одним глазком посмотрим», – отвечали камни, подталкивая вперёд.

Жеребёнка, то есть ребёнка Мушкиле было жалко, но не настолько, чтобы совать голову в пасть хищникам. Однако подобное возбуждение «камней» он уже знал, и оно обещало много новых открытий.

Дорога у повозки с мулами была устлана окровавленными телами защитников и нападавших вперемешку. Бой был окончен, но ощущение бедлама никуда не делось. Раненые стонали и кричали, орал уязвлённый стрелой в круп мул, повозка женщин была перевёрнута, поэтому взбеленившийся от раны мул никуда не делся. Возможно, он сам и был причиной, благодаря которой повозка оказалась на боку. Вдоль дороги то стояли, то метались туда-сюда уцелевшие кони, оставшиеся без всадников.

Мушкила выглянул из-за повозки и, наконец, увидел уцелевших гомонивших двуногих, которые склонились над пищавшей Санчей. Вторая женщина лежала у повозки лицом вниз, и по позе тела было видно, что неживая.

– Не рви платье, дурень! Оно денег стоит!

– Держи крепче ноги!

– Благородная бониту (13)! Благородных у меня ещё не было!

Девушку покидали силы, она уже не визжала. Ей сейчас хотелось лишь одного – чтобы её убили, поэтому, извернувшись, она укусила нависшего над ней мужчину за нос. Тот зарычал и, вырвавшись, ударил Санчу наотмашь по голове. Его товарищи снова загоготали, ни капли не сочувствуя обладателю прокушенного носа.

– Давай подол на голову! Нечего на неё смотреть, потом насмотришься! – посоветовал тот, кто держал Санчу за руки.

Двуногие по сторонам не смотрели, а Мушкила, убедившись, что двуногих только четверо, выскочил из-за опрокинутой повозки и, прежде чем наёмники разобрались в происходящем, налетел на сгрудившихся мужчин, используя все четыре копыта.

Адекватно смог среагировать только тот, кто держал Санчу за руки. Он как раз был лицом повёрнут к повозке и смог увидеть атакующего коня, а увидев, выпустил руки девушки и отпрыгнул назад, перевалив за валун спиной, перекатился, вскочил на ноги. Только вот ноги оказались на наклонной поверхности склона холма, и когда наемник выпрямился, вставая, то его невольно повело вперед, навстречу копытам вставшего на дыбы жеребца.

Почувствовав свободу, Санча резко сбила руками подол с головы и… поджала ноги. Санча постаралась стать как можно меньше. Потому что вокруг неё по телам насильников плясал, крутясь, жеребец и периодически оказывался прямо над Санчей. От страха быть раздавленной девушка зажмурилась, а когда открыла глаза, вороной жеребец стоял к ней боком и прислушивался, прядя ушами, в направлении головы каравана. Шум боя оттуда больше не доносился, и это беспокоило жеребца.

Санча пальчиком осенила лоб крёстным знамением и уставилась на коня. Без сомнения, это был тот самый вороной жеребец купца по кличке Негро. Санча продолжала смотреть на коня, в голове у неё был сплошной сумбур от пережитого потрясения, руки хаотично двигались по телу, словно оправляя платье, которое, конечно, пострадало, оголяя сквозь разрывы по швам белую кожу плеч. Слёзы высохли, организм уже знал, что спасён, но мозг подтупливал отставая. Вскочившей на ноги Санче захотелось сесть на землю, ноги еле держали.

Вороной нагнулся к тюкам, вывалившихся из повозки, обнюхал разборчиво и схватил один из них зубами и мотнул головой, отправляя тюк прямо в Санчу. Санча неосознанно поймала тюк, отступила на шаг, и лишь после этого задала себе вопрос. Какой? Вы удивитесь: чем закрыть прорехи в платье? Взгляд упал на вывалившийся из повозки свёрнутый синий плащ-эсклавин (14). По нему прошлись копытами, но он был цел. Погода стояла сухая, грязи на дороге не было. Девушка подняла плащ, отряхнула от пыли и привычным круговым движением рук накинула материю себе на плечи.

Конь двинулся в хвост каравана, а точнее, к видневшейся отсюда повозке купца Кристулфо. Через десяток шагов он остановился и обернулся на продолжающую стоять и пялиться на коня девушку:

– Йо-хрым!

Санча вдруг отмерла и поспешила за конём, обегая стороной раненных и мёртвых людей. Что характерно, порученный конём тюк девушка не забыла прихватить с собой. У повозки купца жеребец склонился над купцом. Кристулфо уже отошёл. Тогда Мушкила обошёл повозку сзади и просунул в неё свою голову по самую грудь. Он задёргался и, совершив несколько мощных рывков, вытащил на край повозки зажатое зубами богато раскрашенное арабское седло.

Санча, до этого действовавшая бессознательно, стала приходить в себя и прекрасно поняла, чего хочет Негро. Она выпустила из рук тюк и взялась за седло, но когда подняла его с повозки, то увидела перед собой Негро с попоной в зубах.

– Ах, да! – девушка вернула седло на место и взялась за попону. Разгладив попону Санча снова взялась за седло, прицеливаясь как бы побойчее переместить тяжёлое седло на высокого для её роста коня и при этом не скомкать попону. Однако конь отодвинулся, замотав головой.

– Ах, да! – поняла девушка и вернула седло снова на повозку, чтобы взяться за седло с другой стороны. Теперь конь сам пододвинулся, чуть подогнув ноги.

Санча снова уставилась на коня, не понимая, что дальше.

– Ыхгрум?

– Ах, да, подпруга! – Санча много раз видела, как седлают лошадь, но сама это делала впервые. Затянув подпругу, она с повозки взобралась в седло. Негро зубами поднял тюк с земли и закинул одним движением на переднюю луку седла, где тюк был подхвачен руками Санчи. В этот момент до Санчи дошло, что она забыла про важную вещь – поводья!

Но Мушкила уже потрусил к знакомому прогалу в кустах. И вовремя: у опрокинутой повозки появились всадники, расправившиеся с авангардом, сопровождавших Санчу конруа рыцарей.

* * *

Окончательно в себя Санча пришла уже верхом на Негро. Навык езды верхом у неё отсутствовал, что неудивительно. Недостаточно широкий для верховой езды шенз задирался вверх, не только оголял ноги, но и оставляя безо всякой защиты внутреннюю часть бёдер, которые тёрлись о кожаное седло, что грозило неминуемыми неприятностями. Но не это сейчас занимало мысли юной Санчи.

Санча горячо молилась, благодаря бога и всех святых за спасение. Успокоив себя молитвой, Санча обратилась с благодарностью к более земным сущностям. Пригнувшись, она ласково погладила жеребца по шее, на что тот удовлетворённо фыркнул, словно принимая благодарность. Санча вспомнила, как она дурачилась с этим Негро на привале, и вдруг её прострелила молнией догадка.

Когда Санчу тащили из перевёрнутого возка грубые руки разбойников, она кричала о помощи, хотя уже видела, что помочь ей уже некому. Санча во всю силу лёгких воззвала к Деве Марии и окружающему миру на латыни, как учил её дядя епископ Эльна, в надежде, что окажется поблизости истинный кабальеро, который спасёт её! И такой оказался рядом! Язык Библии чудодейственен, несомненно!

Благодаря провидению, Санча оказалась даже представлена ему, и, конечно, благородный идальго не мог оставаться в стороне с таким призывом о помощи знатной домины!

Думаете, Санче было сложно поверить в благородное происхождение вороного коня Негро? Ничуть! Санча жила в мире, где за горами вполне могли обитать драконы, с которыми воевали благородные и храбрые кабальерос. Почему бы за морем не быть стране, где обитают кони со своими конскими королями и благородными конскими же идальго? Может Негро даже не простой конский идальго, а благородный дон (15) или даже целый конский инфант! Несомненно, у него есть своя грустная история про изгнание и попадание в плен.

Доказательства? Что вы все ополчились против бедного, но благородного коня, попавшего в тяжёлые жизненные обстоятельства? Его действия сами говорят за себя и подтверждают его благородное происхождение. А со временем и у него найдутся свидетели, которые смогут подтвердить его родословную (16).

И конечно же, ничто не мешает сказочному коню-инфанту по совместительству служить посланным Девой Марией ангелом-хранителем бедной Санче.

Ну а как ещё можно объяснить такое разумное поведение Негро?

Санча засмеялась, одновременно заливаясь слезами облегчения и счастья. Через весь пережитый ужас девочка Санча вдруг оказалась посреди настоящей сказки со своим ангелом-хранителем лошадиным инфантом, его высочеством Негро!

12 – Аахмаку – дурак (араб.)

13 – Бониту – красотка (испан.)

14 – Эсклавин – плащ с капюшоном и, как правило, цельнокроеным рукавом. Для мальчиков поясняю: цельнокроеный рукав – выкройка рукава и полки (полы) плаща из единого куска ткани, то есть рукава не пришиты, отсутствует шов между рукавом и плечом. Если уж так непонятно, то идите к… к девочкам.

15 – Дон – изначально так титуловались только члены королевской семьи. В дальнейшем распространилась на грандов, так называемых рикос-омбрес. А в наши дни превратилось в форму уважительного обращения к мужчине. Измельчали доны.

16 – Большинство испанских дворян именно так и подтверждали своё происхождение.

Глава 3

Негро поводья не требовались, он целеустремлённо пёр через заросли, не позволяя сомнениям зародиться в голове у Санчи. В опасной ситуации женщина всегда полагается на мужчину, такова природа. Способность Негро без промедлений дать копытом определённо относила его к разряду «мужчин» в этой ситуации. В отсутствии «кабальеро» сойдёт и «кабальо». Конечно, позднее Санча задумается над тем, что происходит, но пока смертельная угроза заставляла просто действовать, точнее, бежать. А пока везут, надо ехать.

Негро взобрался на пологий холм, заросший кустарником. Вблизи вершины он остановился и повернул голову, уставившись одним глазом на Санчу. Санча как-то поняла, что конь хочет, чтобы она слезла. Хотя, возможно, дело было в том, что она и сама очень хотела слезть. Внутренняя часть бёдер уже горела, натёртая седлом.

Жеребец поднялся на вершину, но так, чтобы не выделяться на фоне неба, выглядывал из-за верхних веток кустов. Таким образом он оглядел округу, некоторое время постоял, а потом спустился к девушке, застав её за интересным занятием. Санча отвернувшись задрала переднюю часть подола шенза, и, слегка согнув ноги, разглядывала свои бёдра. Услышав возвращающегося коня Санча быстро вернула своё платье на место.

Негро остановился у выступающего лесенкой камня, как бы приглашая садиться в седло. Лицо Санчи скривилось, она с кряхтением забралась на камень и замерла в нерешительности. Девушка не знала, как обратиться к коню. Имелось подозрение, что обращение «кабальеро» в этом случае будет звучать оскорбительно.

– Ваша милость, может, я пешком пойду?

Негро фыркнул. Санча с этим согласилась. Закончится всё тем же, только в дополнение к стёртым бёдрам у неё через час появятся сбитые ноги. К таким походам она была не готова. Девушка сняла плащ и, сложив его в несколько слоёв, накинула на седло. Лишь после этого аккуратно в него забралась, предварительно поправив длину стремян. В прошлый раз она до этого не додумалась, но практика – мерило истины. Не доходит через голову – дойдёт через ноги. Иногда это происходит буквально. Негро, вывернув голову, снова пристально посмотрел на Санчу, как бы оценивая, всё ли в порядке. После этого двинулся, но изменения Санча заметила лишь спустя некоторое время, отнеся облегчение от тряски к постеленному плащу. Негро пошёл иноходью.

«Удивительно! Разве так бывает? Чтобы и рысью, и иноходью?» – удивилась девушка, но потом разозлилась: «А так можно было? С самого начала⁈»

* * *

Отца Санча побаивалась. Он нечасто обращал на неё внимание, занятый своими делами владетельного графа Руссильона. Мужскую роль в воспитании малолетней Санчи, а также роль духовника взял на себя эльнский епископ Суньер, приходящийся отцу Санчи Гийлаберу Второму кузеном. Суньер отличался от многих священников тем, что действительно придерживался принципов церкви и соблюдал целибат. При этом епископ был чадолюбив, и часть нерастраченной отцовской любви досталась маленькой Санче. Вместе с умением читать и писать на латыни. Гийлабер, узнав о таком умении дочери, лишь равнодушно пожал плечами. В то время как брату Жерару от него доставалось за нерадение в освоении письма. Времена пошли такие, что простым идальго всё ещё было незазорно оставаться неграмотными, а вот графам уже предосудительно не уметь хотя бы читать.

Впрочем, Гийлабер не был строг с дочерью. Просто мало интересовался ей. Настороженное отношение к отцу у Санчи, скорее всего, являлось приобретённым чувством от матери Эстефании из рода графов де Фуа. От неё же в наследство достался характерный франкский нос с горбинкой и весёлый, временами дурашливый характер. Матушка и сама крепко держала двор графа в своих маленьких ручках и натаскивала в этом свою дочь. Никакое образование Эстефания не считала лишним, наоборот, считала его необходимым для воспитания будущих детей – её внуков. Благодаря наставлениям матушки Санча к своим юным годам прекрасно умела шить, вышивать, петь, считать подати, владела каталонским, окситанским и франкским языками, хуже латынью и немного мавританским (14).

После гибели Жерара в войне с графством Ампурьяс отношение отца изменилось. Возраст Гийлабера приближался к шестидесяти годам, и других прямых наследников у него не было. Внимание отца ещё больше напугало Санчу. Перспектива близкого замужества стала в полный рост и Санча понимала, что её мнения в этом вопросе спрашивать не будут. Отсутствие ясных матримониальных планов в её отношении до сих пор было связано с наличием полноценного наследника. Женихам, интересующим Гийлабера, был неинтересен брак с дочерью графа Руссильона при наличии другого законного наследника. Возможно, судьба Санчи состояла в том, чтобы выйти замуж за одного из сильных вассалов отца, но с гибелью наследника ситуация поменялась. Для семьи графов де Руссильон настали тяжёлые времена. Вооружённый конфликт с соседями – графством Амупурьяс шёл с переменным успехом, но чаще успех был на стороне родственников из Ампурьяса. Деды сегодняшних графов были родными братьями. Впрочем, в родстве состояли практически все графские семьи Испанской марки.

Напор врагов Гийлабер уравновешивал успехами на дипломатическом поприще. После смерти наследника Жерара Руссильон от захвата спасло только вмешательство графа Безалу и епископа Вика. С той поры Гийлабер активно искал мужа для своей дочери, который бы мог помочь ему отстоять графство. С одной стороны, теперь такой брак привлекал многих – будущий муж мог наследовать графство, что было неплохим призом и приданым. А вот с другой… А с другой смотреть надо совсем издалека. Дело в том, что каталонские обычаи не признавали наследование по женской линии, поэтому для подтверждения легитимности соседям придётся предъявить крепкий военный кулак. Зато законы Арагонского королевства такое позволяли. Законы франков тоже допускали.

К обстоятельствам гибели сына Жерара у Гийлабера были вопросы. Он подозревал предательство, поэтому счёл разумным отправить дочь под крылышко ещё одного дальнего родственника – архиепископа Нарбуно или Нарбона, как они себя называют. Матримониальные переговоры – процесс длительный. За это время может случиться много чего неприятного. Чем больше граф думал, тем больше убеждался, что отправить дочь в Нарбуно – наилучшее решение. Между Руссильоном и Арагоном лежали земли других графств Испанской марки. Это хорошо и плохо одновременно. Франки же сейчас сильны и, пожалуй, предпочтительнее искать будущего зятя на севере. Смотрин Гийлабер не опасался. Архиепископ в силах оградить и защитить его дочь, а сама Санча была хороша собой и прекрасно воспитана.

Так Санча оказалась в том злополучном торговом караване.

* * *

Негро перемещался очень осторожно, где-то быстро перебегал открытое пространство, а где-то подолгу стоял в кустах прислушиваясь. Несколько раз ему приходилось возвращаться, заслышав голоса двуногих впереди на тропе. Три раза залегал в кустах. Если такой приём маскировки и вызвал удивление у Санчи, то вслух девушка ничего не сказала, проворно вытаскивая ноги из стремян, чтобы не оказаться зажатой под тушей жеребца. Санча понятливо ложилась рядом, пряча своё голубое платье за тушей вороного коня, чтобы не бросилась в глаза яркая ткань через просветы в зарослях. По разговорам всадников конного разъезда, проезжавшего рядом, Санча разобрала, что ищут именно её.

Негро потихоньку уходил всё выше в горы, подальше от моря. Ни в сторону Периньяна, ни в сторону Нарбуно хода не было. Санча поняла своим женским умом, далёким от военных действий, что напали на их караван непростые разбойники и целью была наследница графа де Руссильон.

«Вьехо (15) был прав. Предательство!» – сомнения в этом окончательно пропали, как и в том, что Негро послан ей ангелом-хранителем. Даже де Вийнёв не справился бы лучше. Кабальеро непременно ввязался бы в какую-нибудь схватку, и что из этого вышло бы – большой вопрос. Разбойники собрали большую силу, способную разгромить конруа. Даже Санче было очевидно, что это никакие не разбойники, а наёмники-кондотьеры, услугами которых пользуются все, у кого есть на это деньги. Впрочем, невелика разница – наёмники не пренебрегали разбоем при подходящем случае.

Проплутав несколько часов, Негро остановился на привал, а судя по низкому солнцу, даже ночёвку. Сама Санча ни за что не нашла бы такое место. Негро продрался через кусты, прошёл руслом ручья и нашёл распадок, с двух сторон укрытый скалами, между которыми протекал ручей. За скалой был поворот ручья и поднятая площадка, словно созданная для стоянки. Место стоянки было укрыто зарослями кустов ниже и выше распадка. Заметить их тут невозможно, услышать тоже, ручей забивал звуки. Пробраться тихо, не тревожа заросли тоже невозможно. Единственное, что могло их выдать – дым костра.

Только теперь, после всех треволнений дня Санча почувствовала, как же она хочет есть! Но ещё больше пить! Утолив жажду, Санча обратила своё внимание на тюк, подобранный жеребцом в повозке и теперь притороченный к задней луке седла. Чтобы снять его, ей пришлось бы заходить в ручей – Негро утолял жажду, стараясь пить там, где вода за камнями успокоилась и более прогревалась, чем на основной стремнине. Санча терпеливо дожидалась коня. Её взгляд деловито обшарил все углы и нашёл неприятные находки. Похоже, место уже кем-то было облюбовано, но приглядевшись, она поняла, что косточки, которые привлекли её внимание, были очень старыми. Тем не менее она тщательно прошлась по всей площадке в поиске более свежих. Лишь убедившись в их отсутствии, облегченно вздохнула. Хищников только им не хватало до полного комплекта опасностей.

Когда Негро вышел из ручья, Санча известила коня о найденных косточках. Негро подошёл, посмотрел одним глазом и протяжно прукнул.

«Всё хорошо», – перевела для себя Санча и потянулась за тюком, чтобы спустить его на землю, то есть на плоскую каменную плиту, лежащую в основании площадки. Из-за этой плиты площадка и не заросла кустами. Тюк был из тех, в которых возили провизию.

«Будет обидно найти в нём башмаки или посуду», – на ощупь в тюке была не одежда. Прежде чем потрошить тюк, Санча взялась рассёдлывать коня, чем заслужила его одобрительный взгляд и довольное пофыркивание.

– О да! – девушка не удержала радостный возглас. В мешке всё же была еда. Если бы об этом спросили коня, то он не переживал бы на этот счёт. Тюк жеребец выбирал по запаху съестного.

В мешке оказался сыр, хлеб, сушёные финики, вяленое мясо и даже маленький бурдюк с вином. Настоящий пир, да и много ли надо для девушки размером с подростка. Однако воспитание взяло верх, и какой бы ни была голодной, Санча не набросилась на еду. Как учила маленькую Санчу матушка: графиня не садится есть пока не убедится, что всё накрыто, слуги расставлены, всего вдосталь и все будут накормлены. С этим явно наметилась проблема:

– Ваша милость (16)! Что из этого вы можете есть? Хлеб? Ах да, вы любите соль! – Санча зашарила рукой в мешке и нашла там маленькую деревянную солонку с притёртой крышкой на завязках. Ножа ожидаемо не было, и Санче пришлось рвать хлеб руками и раскладывать «блюда» на камне, предусмотрительно расстелив сверху плащ.

Негро аккуратно подцепил губами с ткани свою порцию подсоленного хлеба и стал принюхиваться к полоскам вяленого мяса. Если Санча и удивилась предпочтениям коня, то виду не подала, предложила кусочек. Мясо не было хорошо провяленным и пахло. Не как падаль, но нехорошо пахло, коню не понравилось. Жеребец завершил своё участие в совместной трапезе, направившись к зелёным кустам. Долго выбирал, пробуя листья то с одного куста, то с другого. Наконец, остановился у одного из растений и прилично его обглодал. Жеребец толком не ел весь день и мечтал сейчас о мерке зерна. Те листочки, которые он постоянно срывал на ходу, можно было даже не считать.

Когда жеребец вернулся к девушке, та уже перестелила свой плащ в другое место и уселась на него, оперев спину на седло. Для лежанки Санча выбрала ту часть камня, которую прогревало днём жаркое солнце, заглядывавшее в расщелину между скал. От камня снизу шло мягкое тепло, ручей дарил прохладу, а вечер отогнал дневной зной. Санча уже приложилась к бурдюку, и действие вина возбудило в ней желание поболтать.

– А Негро Ваше настоящее… имя? Нет? – Санча верно интерпретировала мотание головой. – Как бы мне его хотелось узнать!… Оно каталонское? Нет. Бакское? Франкское? Мавританское? Да? Правда? Я знаю очень мало имён мавров… Что нет? Вы же сами сказали, что мавританское? Не сказали? А ну да, но дали понять! Не совсем мавританское? Ах, поняла! Оно не человеческое? Да? Да!

Довольная собой Санча продолжала разгадывать загадку, но дальше продвинуться не смогла. Арабских букв она не знала, поэтому и мысли перебирать буквы ей в голову не пришло.

– Как же мне узнать ваше имя? – не оставляла навязчивую идею Санча. Конь начал выписывать передним копытом кренделя в воздухе, что навеяло девушке смутные образы. Она даже вскочила и подошла к коню сбоку, чтобы внимательные понаблюдать за движением копыта. Озарение пропало, не проявившись. Ничего не поняв, Санча вернулась к лежанке. Хмель продолжал действовать, к тому же девушка прикладывалась к бурдюку дополнительно, поэтому молчать уже не могла. Потеряв интерес к разгадке имени, девушка переключилась на события прошедшего дня, стала выражать благодарность. Даже снова вскочила и обняла коня, но сама же смутилась такой фамильярности. В итоге стала рассказывать свою историю.

Конь не уходил, и Санче казалось, что внимательно слушал. В конце концов, он приблизился и толкнул мордой бурдюк, отодвигая его от Санчи.

– Уф, Ваша милость! Вы прямо как моя матушка!… Всё-всё! Больше не буду, закрыла, убрала. Удовлетворены?

Обидевшаяся девушка прилегла головой на седло, но болтать не перестала. Вспомнила дневную обиду и аккуратно, не переходя границы, которые могли затронуть гордость идальго, попеняла коню за сокрытие того, что иноходец. Потихоньку её болтовня стала включать продолжительные паузы, голос стал переходить в бормотание, глаза девушки закрылись, и её разум провалился в сон. Однако её язык не поспевал за своей пьяной хозяйкой, поэтому последней фразой выдал:

– Если бы и мой жених был такой…

* * *

Мушкила из болтовни двуногой понял едва половину. В какой-то момент Санча перестала реагировать на жесты и звуки со стороны Мушкилы, просившего остановиться или пояснить подробнее. Жесты, выработанные на опыте общения с Афаром, с Санчей не работали. К тому же язык местных двуногих Мушкила знал не очень хорошо, а Санча использовала много новых слов. Собственно, достаточно языковой практики Мушкила стал получать, только когда угодил к Кристулфо. У купца был богатый круг общения, и хотя тот напрямую с конём общался крайне мало, но свои разговоры часто вёл рядом с повозкой. То есть рядом с Мушкилой. Выручали и «камни», которые часто подсказывали значения тех или иных слов. Работало гораздо лучше, чем с языком амазихов, словно он мучительно вспоминал язык. Только иногда накатывал острый вкус злобы. Мушкила не с первого раза, но понял, что это чувство не его собственное. Оно явно приходило от «камней».

Потеряв надежду на диалог с двуногой, Мушкила перестал её останавливать, сообразив, что так на неё действует вино. Амазихи вино потребляли редко, а вот местные франки часто пахли винным духом. Если вином пахло очень сильно, то франки начинали вести себя странно: они сами лезли под копыта или нарывались на удар этими же копытами. Вера амазихов запрещала питьё вина, и только здесь, на севере Аль-Андалус Мушкила понял, что к чему. Вино плохо действовало на двуногих, они теряли нюх и осторожность, а иногда и разум. «Камни» с этим были согласны, вино приносило двуногим больше вреда, чем пользы. Но запах вина «камни» считали «вкусным».

Санча, вывалив всё, что было у неё на душе, заснула. Мушкила же задумался. Думать Мушкила стал часто, жизнь в неволе способствовала развитию мыслительных процессов. Всё же часть смысла из болтовни Санчи он уловил, а сложив со своими наблюдениями и опытом, пришёл к выводу, что на девушку вели загонную охоту. А в этом виде охоты Мушкила был спец. Причём он туго знал дело с обеих сторон на собственном опыте.