Текст книги "Путешественник (ЛП)"

Автор книги: Е Юань

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 125 страниц)

Глава 627
Глубокая ночь

Синтия смутно, но безошибочно ощущала ту сокрытую, глубокую боль и щемящую безысходность, что терзали адмирала Эмириуса. Девушка не стала докучать расспросами, а лишь крепко прижалась к нему, даря тепло и безмолвную поддержку, чтобы помочь унять душевную бурю.

Скупо поужинав и понежившись в горячей ванне, Клейн по привычке удалился в самую тихую гостевую спальню. Откинувшись на подушки, юноша уставился в потолок, погрузившись в глубокую задумчивость.

Он прекрасно осознавал, что слишком уж глубоко вжился в роль Эмириуса Ривельта. Та самая безысходность перед безжалостным роком и привычка хоронить страдания на дне души до боли напоминали его собственный жизненный путь, рождая в сердце пугающе мощный отклик.

«Не овладей я загодя искусством слияния и отстранения, то непременно бы потерял самого себя… Хех, прямо как те актеры из моей прошлой жизни, что настолько срастались с образом, что напрочь теряли связь с реальностью, съезжая с катушек… А уж для Потустороннего любые сдвиги по фазе неминуемо раздуются до масштабов катастрофы…» – Клейн, несмотря на свинцовую тяжесть на душе, кристально ясно помнил, кто он таков на самом деле.

«Кто бы мог помыслить, что даже стоящий у штурвала целого флота адмирал, святой полубожественного ранга, не застрахован от такой удушающей безысходности и горьких мук… Сила, конечно, открывает многие двери, но она отнюдь не всесильна… У каждого человека тысяча лиц, и это – самая подлинная, не прикрытая масками ипостась полубога…» – размышлял Клейн, наблюдая за тем, как пробивающийся в окно багровый лунный свет мало-помалу густеет, окрашивая в кровавые тона каждую деталь убранства.

В этот самый миг, опираясь на душевный резонанс с судьбой Эмириуса, препарируя их различия и пропуская всё через призму недавнего актерского опыта, Клейн не только вылепил в своем разуме невероятно объемный, живой образ адмирала, но и заставил собственное, слегка размытое «я» обрести кристальную четкость:

Человек, свято чтящий привязанности и чувства;

Выходец с Земли, чья суть всё же подверглась легкой, неизгладимой огранке под гнетом обрывочных воспоминаний Клейна Моретти;

Тот, кто прослужил в рядах Ночных Ястребов всего ничего, но чьи поступки и выбор до сих пор диктуются тем самым коротким, выжженным в памяти опытом;

Тот, кто отчаянно цепляется за собственную шкуру и до дрожи страшится смертельной угрозы, но в критический миг способен перешагнуть через страх и одержать верх над собой;

Тот, кто всей душой жаждет предаться блаженной лени, вкушать изысканные яства, странствовать по свету и наслаждаться каждым вздохом, но вынужден сбивать ноги в кровь ради куда более великих и неотложных целей;

Тот, кто питает слабость к очаровательным леди, но намертво держится за свои железобетонные принципы и не дает волю низменным порывам;

Тот, кто до одури любит звонкую монету, но без малейших колебаний спустит целое состояние ради благополучия брата и сестры;

Тот, кто привык хоронить боль на самом дне души, выставляя напоказ лишь безмятежную улыбку;

Тот, чье нутро вечно исторгает едкие шпильки, в то время как фасад остается безупречно вежливым и учтивым;

Тот, кто играючи ломает собственные психологические барьеры, но ни за что на свете не перешагнет через моральное дно;

Тот, кто до сих пор изнывает от жгучего стыда за фальшивую актерскую игру;

…

«А еще – защитник и страж. Жалкий бедолага, ежесекундно балансирующий на грани смерти и безумия!» – уголки губ Клейна едва заметно поползли вверх, и он беззвучно завершил этот мысленный портрет.

Пока эти штрихи один за другим вспыхивали в его сознании, юноша физически ощутил, как наконец-то нащупал свою подлинную, неподдельную суть.

Обретя абсолютное душевное умиротворение, Клейн сам не заметил, как провалился в глубокий, безмятежный сон.

…………

Тем временем в хозяйской спальне Синтия тоже уже мирно дремала.

Облаченная в шелковый пеньюар, девушка крепко обнимала свернутое в несколько слоев одеяло, нежно, словно в забытье, поглаживая ткань.

Ее пальцы на чистых инстинктах впивались в собственную кожу, оставляя за собой вереницу саднящих, пунцовых царапин.

В зыбкой пелене грез перед ее внутренним взором вновь раскинулось то самое иллюзорное, непередаваемо прекрасное звездное небо, в сердце которого ослепительно полыхала одинокая звезда.

Взгляд Синтии стремительно, неумолимо приближался, пока очертания этого мерцающего светила не начали проступать сквозь мрак.

…………

Хух… Клейн резко, судорожно вынырнул из сна.

«Какого дьявола мне приснилась такая дичь?» – сурово сдвинув брови, юноша с искренним недоумением помотал головой, отгоняя наваждение.

Лишь мгновение назад в его сновидения бесцеремонно ворвалась Синтия, с которой он умудрился предаться пылким, выходящим за рамки приличий утехам. Но на этом кошмар не закончился: калейдоскопом замелькали образы «Демонессы Наслаждения» мадам Шэрон, утонченной, словно фарфоровая кукла, мисс Шарон, пока еще смутно угадывающейся мисс «Справедливости», а под занавес – Трисси Чик и Трейси!

Любой заурядный смертный или даже Потусторонний списал бы этот бред на накопившееся напряжение и подавленные плотские порывы. Вот только Клейн был «Провидцем», а для этой стези сновидения всегда таили в себе кричащий, сакральный подтекст!

«Это вовсе не прорицательское откровение, а прямое, наглое вторжение извне… Нас атаковали!» – сыщика словно ледяной водой окатило. Он молниеносно, безошибочно вычислил корень проблемы.

Не теряя ни доли секунды, он с кошачьей грацией соскользнул с кровати и сноровисто влез в парадный адмиральский мундир.

Облачившись, он вновь почувствовал успокаивающую тяжесть амулета «Девятый закон» и жуткой перчатки «Ползучий голод» в карманах. С таким арсеналом шансы на выживание взлетали до небес.

Совершенно не представляя, какая чертовщина творится снаружи, Клейн благоразумно не стал пытаться воспарить над серой мглой. Напротив, он намертво вжился в шкуру Эмириуса Ривельта.

Нацепив на лицо маску свинцовой, ледяной суровости, Клейн бесшумно подкрался к двери и осторожно нащупал дверную ручку.

В этот самый миг он словно наконец-то вынырнул из вакуума, вернув себе связь с реальностью. Из-за створки до слуха донесся целый водоворот хаотичных, сливающихся в какофонию звуков.

Сквозь гвалт отчетливо пробивались мерзкое, влажное чавканье, полные первобытной ярости звериные рыки и пронзительные, истеричные вопли, требующие чего-то немедленно.

«Какого дьявола здесь стряслось? Еще пару часов назад всё было тихо и мирно!» – судорожно сглотнув подступивший ком, Клейн пустил в ход медитацию, титаническим усилием воли загоняя панику в самый дальний угол сознания.

– Каждый божий день он скрупулезно прочесывал виллу с помощью духовного зрения, но так и не нащупал ни единой аномалии.

«Где адмиральская гвардия? Где этот белобрысый секретарь Люэран?» Чем дольше Клейн препарировал ситуацию, тем отчетливее осознавал всю леденящую душу, абсурдную жуть происходящего.

Намертво стиснув в кармане амулет «Девятый закон», он позволил его глубокому, подавляющему величию выплеснуться наружу, наглухо гася витающую в воздухе липкую тревогу.

Резким рывком левой руки Клейн провернул замок и распахнул створку.

Не успел он сделать и шага, как взору предстал сидящий прямо по ту сторону коридора лакей в красном жилете.

Перед слугой громоздилась целая гора яств – как готовых, так и сырых. Тут тебе и сочные стейки, и куски ягнятины, и рыба-дракон, и даже роскошный олавийский омар.

В этот самый миг лакей сграбастал здоровенную, казалось, еще минуту назад бившуюся в агонии рыбину. Вскинув остекленевший, лишенный малейших проблесков разума взгляд на Клейна, он растянул губы в гротескной улыбке:

– Мой генерал, я всегда так завидовал вашим трапезам…

Его живот, в корне отличающийся от привычного, впалого состояния, теперь был чудовищно, немыслимо раздут, точь-в-точь как у женщины на седьмом-восьмом месяце сносях.

Едва эти слова слетели с его губ, лакей мертвой хваткой вцепился в рыбу-дракона и с первобытным остервенением вгрызся в сырую плоть, с хрустом вырывая огромный, кровоточащий кусок мяса.

По его подбородку обильно заструилась алая кровь, а влажное, чавкающее звучание пережевываемой плоти пробирало до самых костей, вселяя леденящий ужас.

Судорожно задвигав кадыком, безумец жадно, почти не жуя проглотил кусок. Его раздутое до предела брюхо при этом тошнотворно заколыхалось, грозя в любую долю секунды лопнуть по швам.

«Абсолютная, поглотившая разум власть животных инстинктов…» – Клейн с потяжелевшим сердцем созерцал этот пиршественный кошмар. В памяти сама собой всплыла картина гибели того самого бродяги-дублера, чью жизнь оборвало маниакальное, безудержное обжорство.

Времени на долгие раздумья не было. Сыщик даже не попытался вырвать обезумевшего лакея из лап обжорства: он кристально ясно понимал, что пока корень этого проклятия не будет вырван с кровью, любые полумеры обречены на жалкое фиаско.

Повинуясь зову духовной интуиции, Клейн бесшумно заскользил по коридору, с параноидальной осторожностью продвигаясь в сторону хозяйской спальни.

Прямо у порога покоев возились две горничные. Одна из них оседлала вторую, намертво, до хруста вцепившись пальцами ей в горло.

Лицо нападавшей лучилось широкой, блаженной улыбкой. Исступленно тряся задыхающуюся жертву, она истерично, взахлеб верещала:

– Ну же, хвали меня! Быстрее!

– Давай, восхищайся мной! Быстрее!

«Неконтролируемая, дикая жажда чужого одобрения…» – сурово сдвинув брови, Клейн в пару широких шагов оказался рядом и мертвой хваткой вцепился в воротник обезумевшей служанки.

Бам! Он с такой силой швырнул девчонку в противоположную стену, что та обмякла и камнем сползла на пол, благополучно провалившись в глубокий обморок.

Впрочем, даже это не остановило ее: бессознательное тело тут же заскребло по ковру, слепо, на одних инстинктах пытаясь подползти обратно.

Что же до едва не задушенной жертвы, то она лишь безостановочно, надрывно зевала. Ее веки слипались, словно налитые свинцом, и даже в тот самый миг, когда пальцы безжалостно сдавливали ей трахею, девчонка выглядела так, будто ей смертельно не хватает сна.

От подобного гротескного зрелища Клейна на миг охватило жгучее, дикое желание плюнуть на всё, дать деру из этого проклятого дома и умолять о помощи казенных инквизиторов Церкви и вояк.

Увы, на данный момент самым могущественным Потусторонним на всем острове Олави был не кто иной, как адмирал Эмириус!

«А прямо сейчас Эмириус – это я… Впрочем, если запахнет жареным, нужно рвать когти без оглядки. Жертвовать собственной шкурой ради актерской игры я точно не намерен…» – с этими мыслями Клейн, чувствуя, как по затылку пробежал леденящий холодок, толкнул приоткрытую створку хозяйской спальни.

В нос тут же ударил хлынувший из-за двери резкий, дурманящий запах.

Смесь самых разных, пропитывающих всё вокруг ароматов была настолько густой, что перед мысленным взором сама собой вспыхивала весьма красноречивая, порочная картина.

Вслед за этим взгляд сыщика выхватил стоящего в комнате блондина-секретаря Люэрана.

Юноша застыл прямо у порога. Совершенно безучастно, с нескрываемым, ледяным пренебрежением он взирал на происходящее внутри; его спесь и высокомерие казались настолько плотными, что их можно было резать ножом.

Заметив, что кто-то вошел, он небрежно повернул голову и узнал адмирала Эмириуса.

Но на его лице не дрогнул ни один мускул, а во взгляде не мелькнуло ни капли уважения. Он смотрел на флотоводца так, словно перед ним стоял самый жалкий, никчемный простолюдин.

«Этот секретарь всегда казался воплощением почтительности, а на деле скрывал под маской столь беспредельное высокомерие?» Клейн уже было порывался расспросить Люэрана, который с виду казался единственным, кто сохранил здесь рассудок. Однако юноша вновь отвернулся, всё с тем же надменным величием уставившись в самый центр покоев.

«Он лишь с виду кажется нормальным…» – проследив за взором секретаря, Клейн с ужасом обнаружил, что на просторной кровати посреди спальни возвышается чудовищное, трехметровое туловище.

А остальные бойцы адмиральской гвардии и горничные, сбившись в неравные кучки, вповалку валялись прямо на мягком ковре вокруг.

«Да что это за монстр такой…» – мысленно содрогнулся Клейн, чувствуя, как его познания в мистике вновь претерпевают крах. Естественным, расслабленным жестом опустив левую руку, он изготовился к смертельной схватке.

И в этот самый миг на вершине этого исполинского, наводящего первобытный ужас тела медленно повернулась голова.

Это была женщина. Копна роскошных золотистых волос, бездонные лазурные глаза… Перед ним предстала сама Синтия!

Взирая на Клейна с высоты своего нового, гротескного роста, она произнесла:

– Мой генерал, я желаю…

p.s.: Похоже, система автоцензуры подкорректировала текст… Всё остальное еще терпимо, но описание облика этой твари нужно было кровь из носу сохранить, иначе одному богу известно, что это вообще за монстр… Ладно уж, без этого всё нагнетание атмосферы безвозвратно летит коту под хвост.

Глава 628
Запрет

Узрев, как белоснежное тело Синтии чудовищно разрослось, густо покрывшись омерзительными наростами и распустившимися цветами, превратив девушку в подобие гротескного дерева, и услышав ее робкую, тоскливую мольбу, Клейн не смог сдержать леденящей дрожи. Волоски на его теле встали дыбом от первобытного ужаса.

Эта сцена источала ужас, далеко выходящий за рамки человеческого воображения. Даже в самых страшных кошмарах ему не доводилось лицезреть ничего подобного.

Случись подобное в Тингене, в те дни, когда ему пришлось сойтись лицом к лицу с Мегоз, Клейн неминуемо поддался бы парализующему влиянию этой мерзости. Дикая смесь паники и страха заставила бы его на краткий миг впасть в ступор. Однако, пройдя через горнило бесчисленных испытаний, юноша выковал в себе стальную выдержку истинного, матерого Потустороннего. В ту самую секунду, когда слова Синтии достигли его ушей, перчатка на левой руке бесшумно сменила цвет.

Она налилась глубоким, непроницаемым мраком, источая дикую смесь первобытного величия и зловещей скверны. Это означало лишь одно: Клейн активировал «Ползучий голод», переключившись на душу «Краснобая» Мисора и примерив на себя личину «Барона Коррупции»!

В ту же долю секунды он пустил в ход «Искажение», перекроив смысл брошенной Синтией фразы. Её мольба: «Мой генерал, я хочу от вас ребенка» – мгновенно мутировала в: «Мой генерал, я хочу ребенка только от вас».

Расчет был донельзя прагматичен: Клейн свято верил, что Синтия, чья воля подверглась искажению, теперь сама оттолкнет от себя гвардейцев и лакеев, роящихся вокруг её древоподобной туши. Она отбросит их прочь, даровав бедолагам драгоценные секунды на передышку.

Что же до риска разоблачить свою фальшивую личину и выдать, что он вовсе не адмирал Эмириус Ривельт – на это юноше было глубоко плевать. Заботиться о безупречном «отыгрыше» перед лицом столь хтонической мерзости мог лишь конченый псих, страдающий тяжелейшей формой обсессивно-компульсивного расстройства. Клейн же к таковым явно не относился.

К тому же, в этой удушающей атмосфере, где все низменные страсти и желания раздулись до абсолютного предела, одурманенные люди вряд ли вообще были способны сфокусироваться на деталях грядущей схватки.

Талант «Искажения» из арсенала «Барона Коррупции» сработал абсолютно беззвучно. Однако Клейн с нескрываемым ошеломлением обнаружил: поведение мужчин, кольцом сжавших Синтию, не изменилось ни на йоту. Они не встретили ни малейшего отторжения!

«Я ведь отчетливо наложил искажение… Выходит, мутировавшая Синтия способна в лоб, на чистой мощи противиться подобному ментальному влиянию⁈» – зрачки Клейна сузились в иглы. Парень молниеносно, инстинктивным рывком отскочил на пару шагов в сторону.

Из того самого места, где он стоял долю секунды назад, с треском вырвалась бурая, узловатая ветвь. Ее вершину венчал гротескный, сочащийся густой слизью цветок.

Бутон оказался аномально, пугающе исполинским. Распахнув свои лепестки, эта мерзкая пасть выглядела так, словно могла играючи, в один присест заглотить взрослого мужчину.

И пусть сыщику никогда не доводилось воочию лицезреть плотоядные растения из непролазных джунглей Южного континента, он был твердо уверен: даже они не могут быть настолько кошмарными и гипертрофированными!

Хрясь! Хрясь! Хрясь!

Сквозь каменную кладку стен, из-под паркета и прямо с потолка одна за другой поперли всё новые и новые ветви. Покачивая истекающими слизью бутонами, они со всех сторон хищно потянулись к Клейну, отрезая пути к отступлению.

Попутно эти прожорливые пасти мимоходом вгрызлись в череп светловолосого секретаря Люэрана, а заодно намертво вцепились в предавшихся дикой оргии на ковре гвардейцев, лакеев и горничных.

Наученный горьким опытом провалившегося «Искажения», Клейн без малейших колебаний вскинул правую руку. В его ладони уже был намертво зажат тот самый высокоранговый амулет из темного золота.

«Девятый закон»!

Изначально юноша совершенно не планировал пускать этот козырь в ход так быстро. И дело было вовсе не в банальной жадности. Он рассчитывал немного потянуть время в изматывающей схватке, прощупать арсенал мутировавшей Синтии и лишь затем нанести точечный, сокрушительный удар по ее слабым местам. Как-никак, «Девятый закон» на дух не переносил размытых формулировок и требовал предельной конкретики. К примеру, он был не в силах наглухо аннулировать саму магию в этой зоне, зато мог играючи заблокировать один-единственный Потусторонний талант. Чтобы выжать из реликвии абсолютный максимум, требовались филигранная наблюдательность и безупречный расчет!

Увы, суровая реальность вынудила Клейна безжалостно сорвать покровы и сразу выложить на стол главный козырь. Иначе, как резонно подозревал сыщик, ему бы вообще не удалось оставить на этом древоподобном чудовище ни единой царапины!

«Если даже „Девятому закону“ не по зубам сковать этого монстра и создать брешь для смертельного удара, я немедля использую его мощь, чтобы вырваться с виллы. Выманю Синтию наружу, улучу момент для молитвы, воспарю над серой мглой и обрушу на эту тварь всю ковровую бомбардировку „Скипетра Морского бога“!» – пока эти мысли молнией проносились в его голове, Клейн, виртуозно лавируя и перекатываясь между смертоносными ветвями и хищными бутонами, глухо выплюнул слово на древнем гермесе:

– Закон!

Под многократное эхо этого короткого заклятия зажатый в ладони темно-золотой амулет вмиг налился пронизывающим, леденящим холодом. Стужей, напрочь вымораживающей из души любые человеческие эмоции.

В эту самую секунду разум Клейна погрузился в состояние абсолютного, пугающего хладнокровия. Готовясь метнуть «Девятый закон», юноша лихорадочно, но с кристальной ясностью перебирал в уме варианты: какую именно способность надлежит заблокировать.

Первым порывом было наложить табу на возникновение любых плотских желаний. Однако сыщик прекрасно отдавал себе отчет: подобная формулировка слишком размыта. Пришлось перекроить запрет, сузив его до инстинкта размножения. В конце концов, всё естество Синтии кричало лишь о жажде зачать дитя от адмирала Эмириуса, да и всё ее чудовищное воздействие на окружающих зиждилось именно на этом фундаменте!

Но в тот самый миг, когда брошенный «Девятый закон» воспарил в воздухе, рассыпаясь на мириады темно-золотых искр, готовых сковать пространство, сознание Клейна пронзила одна вопиющая нестыковка:

Синтия всегда была лишь простой смертной!

И это – железобетонный, неоспоримый факт!

За минувшие три ночи Клейн раз за разом, с параноидальной дотошностью прощупывал ее и «духовным зрением», и оккультными гаданиями, окончательно убедившись, что девушка не имеет к Потусторонним ни малейшего отношения.

Да и сам адмирал Эмириус, наделенный талантом безошибочно отличать простых людей от магов, давно бы раскусил ее секрет, обладай она хоть каплей паранормальной мощи.

Стало быть, истинная причина ее внезапной, кошмарной мутации – вот тот самый ключевой, стержневой вопрос, требующий немедленного ответа!

«Неужто повторился сценарий с Мегоз? Секретный ритуал, превративший ее в живой сосуд для нисхождения злого божества? Вздор! Будь здесь замешан обряд, я бы ни за что его не проглядел. Духовная интуиция забила бы в набат, запрещая даже помышлять об активации „духовного зрения“ и прямых взглядах на Синтию… Выходит, на ее теле затаился некий артефакт или скверна, сыгравшие роль маяка для проекции силы извне. Именно поэтому первые две ночи прошли без сучка без задоринки, а сегодня грянул взрыв… Как ни крути, но корни ее чудовищной мощи произрастают из внешнего мира, а не из нее самой…» – за эти жалкие пару секунд Клейн молниеносно вынес вердикт. Отбросив сомнения и поймав идеальный тайминг, он глухо, с нажимом отчеканил:

– В этом месте любые взаимодействия с внешним миром воспрещаются!

Пропитанная глубокой мистикой фраза на древнем гермесе мгновенно прокатилась по залу. Разлетевшиеся во все стороны темно-золотые искры с ослепительной скоростью сплелись в мириады символов и магических печатей, образуя незыблемую скрижаль закона, которая тут же бесследно растворилась в ткани реальности.

Вз-з-з!

В ушах Клейна внезапно тонко зазвенело. Ему на миг почудилось, будто незримое, сочащееся первобытными страстями сияние было с силой, грубо вышвырнуто за пределы комнаты.

В следующую же секунду перед его мысленным взором раскинулось иллюзорное, но ослепительно прекрасное звездное небо, в самом сердце которого сияла пульсирующая, пронзительно-яркая звезда.

Хлюп! Хрясь! Оба глазных яблока Клейна взорвались в одночасье. Густая смесь крови и внутриглазной жидкости хлынула по щекам жуткими, тошнотворными ручьями.

И хотя юноша пустил в ход «Девятый закон», наглухо отсекая внешнее воздействие, ранг вторгшейся сущности оказался настолько заоблачным, что даже жалкие, естественные отголоски отдачи играючи прошили защиту высокорангового амулета, обратив глаза сыщика в кровавое месиво!

Этот удар был поистине молниеносным и не имел ни малейших предвестников. Клейн банально не успел подменить себя бумажным манекеном – в точности так же, как когда-то не повезло покойному «Марионеточнику» Росаго.

Не окажись в его арсенале «Девятого закона», одними вытекшими глазами дело бы не ограничилось. С высочайшей долей вероятности он сам мутировал бы в столь же гротескного монстра, разделив незавидную участь Синтии!

Тем временем исполинская, древоподобная туша Синтии застыла как вкопанная. Ее тело с влажным треском начало осыпаться, стремительно распадаясь в бесформенную лужу кровавого месива, усеянную буро-зелеными узлами опухолей. Окружавшие ее гвардейцы и лакеи, словно подкошенные, один за другим рухнули без чувств прямо на ковер и у изножья кровати.

Голова Синтии, намертво впаянная в эту груду гниющей плоти, продолжала тихо, надрывно бормотать:

– Мой генерал, я хочу от вас ребенка…

– Мой генерал, я хочу от вас ребенка…

……

Девушка из последних сил напрягла остатки своих изуродованных щупалец на стенах и потолке. Ветви змеями метнулись вперед, наглухо пеленая оглушенного, дезориентированного чудовищной отдачей Клейна, и неумолимо поволокли его прямиком к этой кровавой луже.

Едва к юноше вернулись жалкие крохи восприятия, он отчаянно задергался в путах. Увы, любые попытки высечь искру щелчком пальцев или сменить душу в «Ползучем голоде» были обречены на провал: его руки и предплечья стянуло намертво, не оставив ни малейшего пространства для маневра.

Опираясь на шестое чувство «Клоуна» и «наблюдая», как буро-зеленые наросты приближаются с пугающей скоростью, Клейн внезапно поймал озарение. Не раздумывая ни доли секунды, он сбросил морок, перекроив облик адмирала Эмириуса Ривельта обратно в Германа Воробья – Германа Воробья, чьи пустые глазницы источали кровавые слезы!

Опутавшие его ветви замерли на жалкую секунду, после чего пугающе, неестественно расслабились. Щупальца отпрянули, хаотично и вслепую зашарив по воздуху, словно отчаянно силясь нащупать утраченную добычу.

А обезображенная голова Синтии с нескрываемым разочарованием и растерянностью зашептала:

– Мой генерал, куда вы ушли…

– Мой генерал, куда вы ушли…

Лишившись постоянной подпитки и защиты той чужеродной, внешней силы, Синтия наконец-то пала жертвой «Искажения» «Барона Коррупции». Теперь в ее истерзанном разуме билась лишь одна-единственная директива: зачать дитя исключительно от адмирала Эмириуса Ривельта. А потому она безразлично отпустила Германа Воробья.

Клейн кубарем перекатился и вскочил на ноги. Прижав правую ладонь к искалеченным глазницам, он с силой, резким движением рванул вниз, виртуозно перекидывая зияющие, разорванные раны прямиком на левое плечо.

В то самое мгновение, когда его левое плечо превратилось в сплошное кровавое месиво, «Ползучий голод» на руке уже налился ослепительным, кристально чистым, первозданным сиянием.

Клейн устремил полный искренней, щемящей жалости взгляд на торчащую из гнилой плоти голову Синтии, после чего медленно, величественно раскинул руки в стороны.

Исполинский световой столп, переливающийся языками святого, очищающего пламени, рухнул прямо с небес, наглухо поглотив в своем обжигающем великолепии растерзанного, обратившегося куском мяса монстра.