Текст книги ""Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

Все осудили Себастьена. Все-привсе! Объявили ему, что отныне таким, как он, более в группе не место.

Громче всех распинался Пфайфер. Едко стыдил гитариста, напоминал:

– Парень, да ты позабыл советы Бенито Родригеса! Он, между прочим, спас нашу группу от краха и завещал нам всего лишь одно: вместе держаться, не дать растащить коллектив! Это значит – не путешествовать по постелям. Это значит – ни в коем случае не вестись на провокации мерзкой Мэри Бастинды! Это Свободный Содом, ты забыл это, парень? В этом посёлке бесплатный секс – это дорога в лучшем случае к рабству.

В том, что счёл нужным высказать Пфайфер, всё было верно. Только одно показалось излишним: зачем так кричать? Драйхорн – и тот после жутких открытий успел успокоиться – нет, не полностью, но в достаточной мере, чтобы суметь проявить здравомыслие и не сотрясать эфир. Это при том, что именно Драйхорн главное лицо группы, Пфайфер же – рядовой скрипач-клавишник.

Смыслы кричать у Пфайфера были железные. Что обнаружилось где-то через неделю. Именно он стал второй после Себастьена жертвой зоофилических оргий Мэри Бастинды.

А уж дальше пошло-поехало...

7

– В общем, – закончил Хорст Драйхорн свой грустный рассказ, – группа по имени «Оу Дивиляй» сохранилась лишь в нашей памяти. – Очень жаль, что ребята нарвались на этот грубый подвох... Да и не только они, а весь Свободный Содом, помешавшийся ныне на ксенозоофилии.

– А по-моему, – тут же вмешалась настырная Сони, – если бы этого ксеноживотного не было, его стоило бы и нарочно сюда пригласить. Наши товарищи бывшие по уши погрязли во лжи, а ляян эту ложь только высветил. Если бы не ляян, мы бы думали: группа ещё существуют, в ней собрались единомышленники, всем можно верить...

Тут Бенито спросил у неё:

– Так ли уж здорово то, что ваша группа распалась?

Сони в ответ:

– В глубине души группа распалась раньше.

Может, она и права. Только Драйхорн в том не уверен. Иногда можно жить и творить, не доискиваясь правды.

– Вы, ребята, – вздохнул Бенито, – почему-то не в силах простить им даже минутную слабость. Это наталкивает меня на странную мысль. Не влекло ли и вас любопытство к тому же ляяну?

Сони в ответ:

– Да, влекло. Отпираться не буду. Но ни я, ни Драйхорн...

– Что же тогда вас двоих удержало?

– Ну, – Сони смутилась, – мы всё-таки любим друг друга...

– То есть, и вас удержало не благо для «Оу Дивиляй»?

Ай, молодец этот Бенито Родригес! Ловко умеет поймать человека и вылущить смысл.

Глава 16. Врач с человеческим лицом

(примерно сейчас про сейчас;

воспринимает Мигель Гонсалес, врач Службы безопасности колонии, командированный в Свободный Содом)

1

Здание содомского госпиталя, на которое сориентировали доктора Гонсалеса в поисках Диего Рамиреса, раненого охранника, выглядело не то чтобы вообще нежилым, но крайне пустынным. Проходя по гулкому коридору мимо пустых палат, поневоле припомнишь заколоченную больницу в том столичном посёлке, который затем назвали Новым Бабилоном. Даже нет, слово «припомнишь» неадекватно. Припоминают лишь то, что не лезет из памяти без специальных целенаправленных усилий. А вот образ больницы из Нового Бабилона – именно лезет, все усилия – лишь на то, чтобы не лез.

В той больнице – однако же, и совпаденьице! – тоже властвовал тот же самый дотторе Хойл. Был он к тому же главнейшим из медиков горнорудной колонии, вот уж слащавая сволочь с вечной счастливой улыбочкой во весь рот! С этой улыбочкой Хойл объяснял Гонсалесу, что врачи горнорудной колонии вообще не нужны, а, вернее, какие нужны, те уже и есть. Он бы и рад как-то помочь коллеге устроиться, но, пожалуй, по специальности не получится (вон, глядите, больница закрыта – никто не болеет!), а получится кем – рудокопом! Ну, или охотником. (Да, в ту пору котировались охотники, так как шкаф Оломэ, производящий мясо, существовал в единственном экземпляре, не было массового завоза таких шкафов).

В том посёлке – Тогда-ещё-не-Бабилоне – рудокопы и впрямь не болели. Умирать умирали, порою и инфекционно, но вот чтобы кому заболеть, то такого ни-ни! Это ж надо было переться в пустую больницу, в ту, которой заведует самый улыбчивый доктор Хойл; а больница-то в центре посёлка не случайно стоит пустая, так как умные люди, тебе не чета, в неё не пошли... Умные люди верно тогда рассчитали: тот, кто решит заболеть, сдохнет от голода. В том, что от голода, вроде, вопрос и не к Хойлу, было другое начальство, «дружественное» шахтёрам, но ведь точно не скажешь иначе, чем так: «Да, господа, доктор Хойл – плоть от плоти того людоедского первоначальства».

Время на беспросветной планете Эр-Мангали тащится год за десять. Стоит чему-то пройти – кажется древностью. Вот и начальство, которому Хойл служил, давно уж неактуально. Сколько их было с тех пор, разномастных начальников, не суть важно, но при Флоресе доктору данного типа место только в Содоме. Не в Бабилоне, где рудокопов теперь худо-бедно врачуют.

Впрочем, кажется, доктору Хойлу и самому был куда интересней Содом и его пациенты. Чем интересней? Понятное дело, свободой. То есть, тем самым, чем и свободен Содом. Надо сказать, при свободе такого типа непременно случаются всплески заболеваний. Их-то Хойл и взаправду лечил. Иль, вернее, в Содоме так говорят. Если правда, Гонсалес готов за них всех порадоваться, что человек нашёл себя в венерологии.

Но сейчас он идёт по больнице, а больница пуста.

И невольно в том видится хойловский прежний почерк.

2

Ладно, что это я? – одёрнул себя Гонсалес.

Он ведь пришёл сюда не вспоминать о минувшем, а наблюдать современность.

Видеть не то, что было когда-то, а то, что есть.

И, по возможности, не руководствоваться предрассудками. Не придавать новых сил замутняющим восприятие установкам прежних времён.

Не оценивать сразу явление, именуемое «доктор Хойл», а, напротив, стараться соблюдать принцип открытости новому опыту, быть готовым его рассмотреть в самых разных контекстах.

3

Нет, по крайней-то мере один пациент в госпитале оказался. На единственной занятой койке во всём заведении. Как ни странно, тот самый, которого доктор искал.

– Здравствуй, Диего! – вымолвил он, заходя в палату.

И получил в ответ взгляд до глубин души потрясённого человека.

Потрясение, впрочем, агрессии не содержало:

– Ну ты даёшь, дотторе! Я уже думал, что этого имени на Эр-Мангали никто и не помнит! Всё Рамирес, Рамирес, туда Рамирес, сюда Рамирес...

Эх, да Гонсалес и сам вряд ли когда называл его личным именем. Всё родовым, родовым. А что Рамирес – вдобавок ещё и Диего, он запомнил давно, по звездолёту «Антарес». Помнить такие детали о членах всего экипажа – важная часть этикета имперских врачей.

А зачем он сейчас выбрал такое имя? Так решил зайти от истоков. Ибо Рамирес – он человек, мягко сказать, несколько противоречивый. Имя же, данное близкими в детстве, часто людей подкупает.

– Я надеюсь, дотторе, ты не считаешь меня простаком. Ну так вот, я всё понимаю. Ты работаешь у Бенито, ему надо о чём-то узнать, потому ты мения сейчас изумляешь, я ведь правильно угадал?

– Более или менее! – Что же теперь отпираться.

Да уж, Гонсалес пусть и не думал настолько его изумить, но зато с общим вектором угадал. Так как Рамирес дальше сказал такое:

– Мне бы, наверное, надо бы рассердиться. Типа, манипуляция, типа использование в своих интересах. Но мне всё-таки нравится, что ты помнишь, как меня звать. Память твоя, не у другого кого спросил.

Всё, что Гонсалесу оставалось делать, это кивать.

– Ну так что ты хотел узнать? О ком, или о чём?

– Мне бы, – сказал Гонсалес, – вывести доктора Хойла в уединённое место. Чисто для разговора с глазу на глаз.

Чуть не брякнул «за пределы посёлка». Но за пределы – условие ныне излишнее. Призму-то свистнули. Значит, избыток правдивости либертинам Содома больше не угрожает.

4

– Ха! – воскликнул Диего Рамирес. – С доктором Хойлом? Нет ничего проще этого. Кто, по-твоему, мой лечащий врач? – Тут он, облокотившись на койку с краю, начал было садиться, но, скривившись от боли в ране, затормозил это движение на середине. – Сейчас отведу.

– Погоди, – попросил Гонсалес, – мне же не прямо сейчас. Я пока узнавал предварительно...

– Почему не сейчас? – Рамирес застыл в неудобной по виду позе.

– Я всего, чего надо, и не догадаюсь спросить. Лучше сразу позвать Бенито Родригеса, чтобы тебя не бесплокоить дважды...

– Да какое там беспокойство, – Рамирес поморщился, должно быть, от нежелания убеждать пополам с болью. – Мне с постели вставать не впервой, да уже, видать, и пора.

– Лечащий врач так сказал?

– Не сказал, – пациент выдал гимасу явственно саркастическую, после чего решительно сбросил обе ноги с койки на пол и, на силу нашарив больничную обувь, с новой точки опоры вернулся к идее встать.

– Осторожней, – буркнул Гонсалес, поддержав его за предплечье.

– Не спеши звать Родригеса к доктору Хойлу. Потолкуй-ка с ним сам для начала, – предложил Диего Рамирес. – А приглашать ли Бенито, уж тогда и решишь. Я, если что, поковыляю к нему ещё раз.

5

Оказалось, покои лечащего врача находились не в основном здании госпиталя, а в пристройке, в которую вёл крытый переход, и довольно долгий. Что это за пристройка, сообразить удалось лишь познее, когда пришли, но по пути доктор Гонсалес не мог и предположить, что идут они прямиком во дворец Мэри Бастинды, первой леди посёлка Свободный Содом, в то крыло его, где доктор Хойл в большей степени жил, чем работал.

Шли они медленно. Рана Рамиреса явственно беспокоила, что, с одной стороны, вроде, не мудрено. Если тебя порвала лезвиями когтей жуткая тварь, единственная в своём роде, да такая, что даже суровая кличка (тварь прозвали Адской Собачиной) всех подробностей этого ужаса не передаст – много ли шансов не остаться калекой? Бедный Том Трентон, вон, тоже до сих пор не может без боли ступать на больную ногу – а его всего-навсего дюжину лет назад подстрелили из бластера.

По дороге Гонсалес пытался Рамиреса отвлекать неторопливой беседой от всей полноты испытываемых страданий. Правда, поскольку считал неэтичным расспрашивать ни о чудовищной Собачине (ибо к чему бередить шоковый опыт), ни о методах лечения доктора Хойла (как ты к коллеге ни относись, а всё же не лезь под руку), то затруднялся в выборе темы беседы. К счастью, на тему леченья Диего Рамирес и сам оказался не прочь посудачить.

Так история исцеляющих действий доктора Хойла в отношении раненого сделалась достоянием и доктора Гонсалеса.

6

В первый момент, как Родригес, Маданес и Диас привезли его раненым в ожидаемо «гостеприимный» посёлок Свободный Содом, Диего Рамирес был плох, плох настолько, что чуть не кончался. Исполосованный бритвенными когтями, с сокрушёнными рёбрами после броска скоростной твари, густо забрызганный кровью своей и кровью Собачины, проволочённый товарищами по охоте по многим камням и кочкам, растрясённый потом в вездеходе не самого ровного хода – он был уже не готов хоть на что-то всерьёз понадеяться. Он был истинно близок к последнему равнодушию, так как морально устал от всего и от всех.

Он старался не вспоминать о содомской начальнице Мэри Бастинде, старой потасканной кукле, ведь как вспомнишь, так вздрогнешь. Если вдобавок имел с нею дело лично, то и подавно прогноз не даёт утешений: дама она злопамятная. У Рамиреса же с той Бастиндой в предыдущие годы случилась любовь, после коей он с ней пережил очень громкую ссору – с криками, воплями, крокодильими слёзками и публичным прощанием раз и навсегда... А теперь она впустит достойного казни «подлого негодяя» в Свободный Содом, чтобы его здесь лечить и вылечить? Диас с Маданесом, кстати, тоже сошлись на том, что ни за что не впустит. А вот Бенито надеялся употребить влияние.

Потому что Бастинде от него было что-то нужно. Кажется, артефакт. Или Рамирес бредит и что-то путает.

В общем, будут лечить, или нет, обещать было трудно. Потому-то явление доктора Хойла оставалось воспринять с энтузиазмом. Доктор лично вошёл в вездеход, где расколбашенный раненый отдавал концы, осмотрел его и сказал Родригесу что-то типа такого:

– Раны от когтей выглядят, как резаные, но всё-таки рваные. Сильная кровопотеря и три поломанных кости. Недурно, очень недурно. В смысле, Рамиресу повезло. Ни одна артерия не задета при количестве и глубине ран... Слышишь, меня, больной?

– Сссслышшшшу, – сипел Рамирес. Правда, вряд ли кто мог отчётливо слышать, что он это сипел.

– Ну, короче, жить будешь. На латиносах заживает, как на собаке.

Сказано это было всей четвёрке латиносов, правда, с доброй-предоброй улыбкой, той, которая первой запоминается чуть ли не каждому, кто когда-то видал доктора Хойла.

Дальше меж ними вышло ещё препирательство. Доктор желал бы Маданеса с Диасом непременно-немедленно из Содома прочь, но уйти без машины ребята не соглашались, а в машине лежал и Рамирес, ожидал, когда станут лечить. Или всё же никто не станет – доктор Хойл пошутил?

Нет уж, Маданес и Диас отказались понимать его юмор, а предложили свой: согласились убраться прочь при условии, что и доктор поедет с ними. Тот же в ответ: ни за что не хочу, мол, покинуть границы посёлка! Я и так никогда его не покидаю, а уж с вами подавно, бабилонские грубияны!

(Слушая краткий отчёт о недавней истерике доктора Хойла, доктор Гонсалес вдруг понял, что решение о применении Призмы, принятое Бенито на совещании, было сопряжено, мягко сказать, с некоторым беспокойством: Призму в Содом не особо ввезёшь, Хойла отсюда не очень-то вывезешь... Если бы Призму не свистнул неведомый доброжелатель, высока вероятность того, что пришлось бы прибегнуть к силе, а ведь это конфликт с посёлком Свободный Содом!)

В прошлый-то раз Бенито играл на примирение, чем и помог Рамиресу выжить. Не подвергая сомнениям условия со стороны Содома, он предложил компромисс: выгрузить раненого из вездехода на площадь и отъехать вон из посёлка. Но вот раны Рамиреса исцелить – убедительно посоветовать доктору Хойлу.

Не успел посоветовать, как за Рамиресом прислали носилки.

– Береги свою кровь, – на прощанье сказал Бенито. – Не дай им сцедить остатки!

И Диего пообещал, что содомиты облезут.

7

После того под личным надзором доктора Хойла пара облезших содомских рабов повлекла носилки с Рамиресом в сторону госпиталя. Сам же Рамирес, уверившись в том, что дела его поправляются, постепенно расслабился и заснул.

Он не ошибся. Высокопоставленный доктор Хойл занялся им с полной серьёзностью. Лично размещал, останавливал кровь, обрабатывал раны, диагностировал состояние, вкалывал антибиотики, бинтовал, фиксировал рёбра, ежедневно потом осматривал... Оказалось – к немалому для Рамиреса удивлению – что улыбчивый доктор Хойл всё это умел. Правда, умел. А не делал, бывало – так не то, чтобы прямо со зла, а, скорее сказать, по незаинтересованности.

Вот Бенито какой молодец-то! Сумел заинтересовать.

Целый месяц, а может, и больше, продлилось в таком интенсивном режиме сражение доктора с ранами. Хойл старался, просто из кожи лез, и при этом почти не спускал с лица добродушной своей улыбки. Раньше Рамирес улыбке не верил, подозревал, что являлась она чётким признаком то ли иронии, то ли сарказма, после понял: нет, просто привычка. Милая, добрая, полная расположения к людям.

– Поправляйся, Рамирес! – Хойл улыбался приветливо. – Поправляйся скорей. Наши цели с тобою, по-моему, совпадают: поскорей долечить твою шкуру и вон из Содома спровадить!

Хойл был медиком очень умелым и очень честным. Но совсем не таким, чтобы, скажем, кого-то лечить в своё удовольствие. Так Диего Рамиресу тоже было не в радость на койке валяться. Он с удвоенным энтузиазмом шёл на поправку. Начинал уже подниматься на ноги, фантазируя, что расставание недалеко, но, к сожалению, вновь расходились швы, приходилось опять возвращаться на койку. А ведь он уже сам дохрамывал до того перехода, что вёл в кабинет врача.

А потом как отрезало. Резко, внезапно. Будто кем-то был выключен свет. Доктор Хойл перестал появляться, не закончив тот курс лечения, о деталях которого заранее объявил. Вместе с Хойлом, что тоже казалось престранным, исчезли рабы-медбратья. И Рамирес терялся в догадках, чем он всех их разочаровал. Может, думал, прознала Бастинда – и запретила лечить? Или просто привышен какой-то лимит медицинских услуг.

Шли недели, лечение не поступало. Хорошо, иногда поднимался к нему госпитальный охранник, приносил еду. А Диего Рамирес ему в отместку задавал идиотский вопрос:

– Где же мой доктор Хойл, почему не заходит?

Парень с подносом всегда обещал, что доктор зайдёт обязательно, но и сам не особенно верил в счастливый прогноз. Доктор занят, читалось в глазах. Очень занят, и этим счастлив.

Надо было уйти. Только надо было пораньше, потому что Диего снова начал слабеть. Раны так воспалились, как никогда до того. Если лечащий врач ожидал, что до этого не дойдёт, он был глуп и наивен. Курс лечения антибиотиками был слишком рано прерван, за Рамиреса принялась инфекционная ксенофлора.

– Мне врача бы, любого врача, не обязательно Хойла, – ныл теперь Диего Рамирес в просветлениях между жаркими приступами лихорадки. Ныл, скулил, и боялся, что скоро к нему перестанет являться и парень с подносом. Это да, он не прав, сколько можно людей доставать?

Как ни странно, пришёл новый врач. Как зашёл – обругал и охранника, и Рамиреса. Рявкнул в сторону первого:

– Эй! На кой хрен ты меня позвал?

А вот это услышал Рамирес на просьбу немного пожить:

– Слышь, козёл, я не должен тебя лечить, пациента доктора Хойла! Это его территория...

– Но ведь Хойл уже с месяц не появлялся!

– Мне плевать. Он со свету меня сживёт, если просто узнает, что я сюда приходил... – А вот с этой-то фразочкой новый врач прокололся. Потому что Рамирес, не будь дураком, тут же пообещал: стоит Хойлу зайти, он тут же всё и узнает. Да, Диего и сам ещё половины того не знает, что узнает Хойл!

В результате сошлись на таком: новый врач беднягу подлечит, но потихоньку. Пусть улыбув доктора Хойла не омрачается завистью...

Новый доктор Диего спас. Может, зря испугался, ведь Хойл до сих пор не пришёл навестить пациента. Но, когда лихорадка прошла, то Рамирес уже осмелел настолько, что отправился сам навестить лечащего врача.

– Только-только сейчас? – осторожно спросил Гонсалес.

– Нет. Впервые – позавчера. И представь-ка, дотторе: я понял, что к доктору Хойлу был абсолютно несправедлив уже долгое время... Кстати сказать, мы пришли. Вот за этой роскошной дверью – его кабинет.

8

В том, что таинственное существо, обнаруженное за дверью, некогда именовалось доктором Хойлом, ни у Рамиреса, ни у Гонсалеса не возникло малейших сомнений. Дело в том, что у существа сохранилось его человеческое лицо, и на этом лице продолжала цвести ослепительная улыбка. Крайне жуткий контраст являла она к абсолютной бессмысленности во взгляде, а ещё к тошнотворной ксенотелесности, что раскрылась во всей наготе.

Тварь, в которую по неизвестным причинам превратился улыбчивый доктор, была полностью обнажена, что ничуть и не странно: на такое чудовище вряд ли напялишь хоть что-нибудь из человечьей одежды; помешает тому третий пояс конечностей и нарушенная билатеральность симметрии тела.

Тварь, как будто, дрожала от холода (без одежды не мудрено), но внимательный взгляд убедил Гонсалеса: это вовсе не дрожь. Доктор Хойл совершает совокупительные движения поочерёдно средним и нижним тазом, вероятно, готовясь к какому-то ксеносезону спаривания.

– Как считаешь, дотторе, – поинтересовался Рамирес, – наш Бенито сумел бы такое разговорить?

Сам Бенито, пожалуй, нет. А вот Призма – возможно. Но поскольку и Призмы более нет, то нет и суда.

Интересная вышла шутка. Необычных таких очертаний. Перед ними бледнеет и образ каких-то там зомби. Мир, где возможно такое, бесполезно пытаться понять в земных вудуистских контекстах.

Даже стыдно становится за кое-какие амбиции.

Вот ведь бывает-то как! Служба безопасности горнорудной колонии, принимаясь за расследование случаев поджигания и распространения зомбо-волн, постаралась применить к этому делу самый научный, самый передовой подход. На совещании у Бенито крупный учёный Майк Эссенхельд – ну в какие только научные дебри не залезал, разработал методологию – ни единый консилиум не придерётся. С этой бы методологией – горы зомби сворачивать в поисках виноватых, ну а к чему пришли? Просто спросить у доктора Хойла, он, вроде, знает.

Очень смешно, но, как минимум, всё же практично. Почему не спросить у мерзавца-доктора, раз уж он себя так подозрительно вёл?

Но последний нюанс. У кого теперь спрашивать, когда доктор утратил практически начисто и разум, и память?