Текст книги ""Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

В начале второго часа унылого шахтёрского отдыха к Флоресу подошла местная охрана. Сразу втроём – для большей внушительности. Фонари на касках светили прямо в лицо.

– Положено работать, – сказал первый.

– Не бери дурного примера, – сказал второй.

– Будут неприятности, – пообещал третий.

Флорес дал понять, что не расположен бояться охранников, которые остальных отдыхающих даже не заметили.

– Ты на них не смотри, – посоветовал второй. – С ними предстоит разговор особый. Не сегодня. Когда-нибудь.

– Ну и со мной пусть будет когда-нибудь. Зачем же сегодня?

– Ты не с ними, – пояснил первый, – ты здесь совсем один. Потому ты будешь работать сегодня.

– Что не понятно? – рявкнул третий.

– Всё понятно. Но несправедливо!

Эти трое надеялись переупрямить Флореса?

Дольше других держался второй. Звали его то ли Барри Смит, то ли как-то похоже.

– Справедливости в мире нет, – говорил он Флоресу доверительным тоном, – это для тебя новость? Навести её в нашей отдельно взятой шахте тем паче надежды мало. Такое не под силу даже богам. Даже Ральфу Стэнтону!..

– Барри, да ты увлёкся, – предостерёг вполголоса первый охранник. – Поминать имя шефа всуе – плохая тактика. А ещё худшая – заявлять, что что-то ему не под силу. Парня следует вздуть, а не лясы точить, верно?

Барри Смит на то возразил:

– Вот ещё – кулаки марать. Вздуют его свои же братья по смене. Половина будет бить, а вторая половина радоваться: парень угодил между стульями. Он и сам это уже понимает, по лицу – не дурак… Ну так вот, – вернулся Барри к прерванной было лекции, – какова задача у начальника шахты Ральфа Стэнтона и у нас, охранников, скромных проводников его воли? Навести на шахте порядок. Не справедливость – порядок! Усёк?

– Так какой же здесь порядок? – Флорес окинул рядом сидящих особей красноречивым взглядом. Встретил их взгляды – многообещающие.

– Какой порядок? Максимально возможный! – отчеканил Барри Смит.

По сути, ничего нового не сказал. С уголовниками, которых прибыла целая туча, администрация шахты справиться не может, вот и сгоняет злость на отдельных строптивых рудокопах, за которых никто не вступится.

– Ради чего работает шахта? – не унимался Смит. – Ради выработки. Что может сделать охранник, чтобы выработка не снижалась, а? Он заставляет работать всех, кого можно заставить!

– Меня, стало быть, можно? – усомнился Флорес.

– Если не заставлять таких, как ты, Ближняя шахта остановится! А почему? Все начнут говорить: «несправедливо». Все станут кивать на хорошо устроившихся воров и устраивать сидячие забастовки. Если это позволить «справедливости ради» даже одному тебе, следующий борец за права будет кивать и на тебя: почему, дескать, этого не нагнули?

– Вы боитесь цепной реакции, – догадался Флорес.

– Её самой, – подтвердил красноречивый охранник.

– Ладно, я понял, – Флорес вздохнул, – к сожалению, ничем не могу помочь. Вы не справились с уголовниками – их прибыло слишком много. Вы не справитесь и со мной – я слишком упрям. Остаётся пожелать вам успеха с другими. С теми, кто пойдёт вслед за мной. Уж их-то вы точно вернёте на путь истинный. Говорят, таких упрямцев, как я, больше не бывает.

7

Флорес высказался. Дальше были побои. Красноречивый охранник Барри Смит принципиально в них не участвовал, но остальные-то два – покрупней его да постарше – умели вправлять мозги рудокопам исключительно механическим путём. Да и не столько вправить хотели, сколько оттянуться: не любили противоречий, повыходили из себя, а виновник-то под рукой. И кажется, своими побоями хотели что-то доказать не только Флоресу, но и Смиту. Мол, погляди-ка, юноша, как славно наше послание на языке побоев сейчас воспримет этот упрямец. Не воспринял? Да? Ну так мы добавим…

Хорошенько размявшись, первый и третий безымянные охранники (Флорес так и не слышал имён, но неплохо запомнил лица) побежали догонять Барри Смита – тот без них ушёл патрулировать Особую штольню.

Их уход стал сигналом для уголовников:

– Что, охрана тебя уже вздрючила? А нас не колышет! Что ты, гнида, болтал про несправедливость? Хотел подставить честных ребят?!

Кто бы сомневался, что на Флореса вся эта стая непременно накинется!

Убивали? Нет. Ничего бы не помешало. Стоило взять кирку… Но растягивали удовольствие. Покалечить, возможно, хотели, но и то не сразу: сперва сломить. Растоптать, жёстко переупрямить. Когда били, плевали ему в лицо и что-то злобно шипели. Флорес держался. Пока мог, запоминал лица обидчиков. Пригодятся. Имена? Нет, не надо имён. Того и гляди, перепутаются. Лица надёжнее. Всплывут в памяти вместе с болью.

Боль? А вот её Флорес изо всех сил превращал в древесную память и отправлял в будущее. Там пригодится, поможет не дрогнуть в годину жестокой мести. А в настоящем? Нет, не нужна.

Флорес ведь не забыл: он дерево. В известном ему смысле. С каждым ударом деревенел – пусть отобьют конечности. Дерево не ведает боли в том смысле, в каком от неё изнывает фауна. Дерево стоит твёрдо, кто бы и чем его не метелил. Дерево фиксирует свои боли в дефектах коры, в обломанных сучьях, в памяти годичных колец.

Что это за узенькое кольцо на распиле? Третий год прозябания в карантине на Эр-Мангали. Трудное было время. Приходилось спускаться в шахту на глубину много ниже своих же корней. Приходилось бороться с мелкими паразитами, которые мнили себя лесорубами, но так ни разу и не прибегли к помощи топора. Где же ныне те паразиты? Сдохли в безвестности. Имена их не сохранились. Это кольцо годичное – единственный по ним след.

8

Починил его Гонсалес. Долго чинил, удивлялся живучести. Вспоминал о лучевой ране Трентона как о детской задачке по арифметике с одним неизвестным. А у Флореса тех неизвестных выдался для него полный букет. С единственным якобы известным: Гаррис обещал, что выживет, а суеверный доктор его пронырливым россказням доверял.

Кстати, мог бы не выжить. Очень даже спокойно. Как-никак, в его смене никто не побеспокоился даже поднять из шахты его полуживое тело. Ну ещё бы: кто не бил, тот радовался. Как и пообещал умный человек Барри Смит, единственный из тех трёх охранников, которому Флорес решил сохранить жизнь. Остальным пожить не получится, ведь Флорес-то жив.

А ведь кончался уже – в чёртовом коридоре перед Особой штольней, рядом с киркою, каскою и лопатой. По счастливой случайности один рудокоп из следующей смены прошёл мимо – их-то смена в Особой штольне не работала никогда. Рудокоп этот знал Гонсалеса: ну ещё бы, по другой счастливой случайности этой следующей сменой оказалась та самая, куда добрый Бенито Родригес от чистого сердца записал всех-всех-всех.

Две случайности наложились, и Гонсалес прыг – оказался рядом. Правда, Флорес того не видел, не слышал, не осязал. Он, во-первых, был без сознания; во-вторых, он был внутренне полным деревом, нечувствительным к мельтешению быстрых секунд, минут и часов человеческой жизни. Да и – чего там копаться в таких мелочах – вообще ни к чему не чувствительным. Одеревенел на совесть, попробуй кто достучись.

Дальше, когда Гонсалес его перевёз в посёлок и принялся тупо лечить, Флорес однажды очнулся, какие-то виды чувствительности постепенно себе вернул. Зрение, слух – человеку без них трудно. Но с осязанием распрощался, видимо, навсегда; дерево не осязает, в том немалая сила. Сила легко противостоять всякой телесной боли.

Ну так вот: Флоресу нужна эта сила. Ещё бы! Кто рассчитывает вернуться в смену, способную размесить человечье тело до состоянья бесформенного комка теста, тот понимает эту необходимость.

9

Исцелённое тело Флореса украсили шрамы. Будто трещины древесной коры, наскоро залепленные садовником. В первые месяцы Гонсалес много внимания кожным покровам не уделял. Сложные переломы, отбитые органы – всё это лежало внутри штопаного мешка. Лишь потом док забеспокоился: кожа заживала как-то не так, огрубела, сделалась твёрдой. Тут-то и пришлось обнаружить утрату тактильной чувствительности, о которой исполненный скрытности Флорес до сих пор не распространялся.

Ну ещё бы! Он ведь кой-чего предвкушал. Из родной уголовной смены его выписать покуда никто и не позаботился – ну так то-то же. Он имеет законное право в неё вернуться. Ждите сюрприза!

День настал. Словно незримое колесо времени сделало полный оборот. И такое же раннее утро, та же толпа оживлённая, дружеские приветы с издевательски-наглыми минами. А что поздняя осень сменилась ранней весной – так внутри поселкового периметра разницы и не заметишь.

Флорес не торопился, но и не медлил. Знал: хозяин игры на этот раз он. Его попробуют позадирать? Как пить дать, попробуют. Но нарвутся. Кто-то, кого он помнит, напорется посильней других.

Панибратский удар под дых не заставил себя ждать. Флорес пригляделся: тот плюгавый латинос. Что ж, не раскрывая главного козыря, просто съездил гада по морде – для затравки. Из расквашенной пары ноздрей потекла неприятная красная жижа.

– Ты гляди! Он ещё отвечает… Эй, Хавьер, уделай его за это! – послышались голоса.

Ободрённый плюгавый Хавьер надвинулся на Флореса, обеспечив ему подходящий момент для особой хватки. Хилый кулак лишь скользнул по его деревянной коже, зато череп плюгавого мигом попал в захват. А теперь тушим свет! С интересом засовывая деревянные пальцы свободной руки в чавкающие глазницы, Флорес не сразу сообразил, что глаза-то давно раздавлены, а под пальцами крошатся оболочки хавьерова мозга. Или что у него в глубине черепной коробки?

Отшвырнув обмякшее тела Хавьера, Флорес огляделся. Обомлевший лиловый верзила, тот, что в минувший раз нарывался с плюгавым на пару, и теперь оказался в пределах досягаемости. Что ж, не дав ни себе отдыха, ни ему опомниться, Флорес пошёл на афромарсианина. У того в руках возник нож. Слабое утешение. Видно, верзила ещё не понял, кому и кого ныне предназначено убивать, вот и грозил клиночком.

Первое же обманное движение лилового не заставило Флореса отшатнуться. Напротив, он так удачно попал кулаком по лезвию, что нож поломался. Верзила попятился.

– Форус, бей! – раздалось из толпы.

Оказалось, Форусом звали лилового здоровяка, только Флорес не сразу это имя расслышал и просёк. На какой-то миг почудилось, что кто-то в толпе болеет и за него, Флореса, против афромарсианина. Движимый волной благодарности, он убил его быстро, без лишних мучений. А если бы лучше подумать, измучить бы стоило. Заслужил.

– Бей его! Он уже двоих ужмурил! – раздавшийся следом истошный вопль стряхнул оцепенение с толпы. Уголовная часть смены набросилась на обидчика, принялась бить всем скопом, порядком мешая друг другу. В этом хаосе, кажется, только Флорес не терял хладнокровия. Убивал не первых попавшихся. Выбирал только тех, кого точно помнил.

Кажется, его победили. Допинали до того состояния, в котором его тело впервые предстало перед Гонсалесом. Но с крупной разницей по сравнению с прошлым случаем. С разницей в шесть человек.

Флорес был бы седьмым, но набежала поселковая охрана, драку с горем пополам сумела остановить. Самых возбуждённых арестовала, более спокойных тут же спровадила на Ближнюю шахту, благо, вездеходы к площади уже давно подрулили.

Ну а дальше – опять исцеление, снова Гонсалес. Плюс ещё растущая популярность в среде законопослушных рудокопов. И ещё ореол ничем не убиваемого бессмертного бойца, к созданию которого приложил руку пройдоха Гаррис.

10

Только в третью встречу с Флоресом поговорили. Значит, зауважали, пусть и не в полную силу. Кто без проблем убил человека, перед тем воровское сердце распахнуто во всю ширь. Но есть нюанс: на убийство своих эта щедрость не распространяется. Правда, пройдохи, умудрённые опытом тюрем Альянса, на всякий нюанс без труда отыщут нюанс ответный. Что бы их ещё так умудрило, как не постоянный поиск смягчающих поправок к жёстким статьям? К тем статьям, по которым сажают истинных тузов.

– Чего ты хочешь, пижон? – спросили у Флореса. И спросили тузы. Наезжучая шелупонь послушно молчала.

– Не так много, – вздохнул он. – Спокойно посидеть в коридоре на Ближней шахте.

– И только-то?

– Нет, ещё истребить парочку ваших гнид.

– Например, кого? – с деланной угрозой осклабился первый туз. Этот редкостный оригинал на цепкой флоресовой памяти не участвовал в избиении ни разу.

– Например, его, – Флорес указал на другого вора. Тот хоть сам его и не бил, но приказывал с такой страстью, что попробуй ослушайся. Мерзкий туз, самый из них пакостный.

Первый туз усмехнулся:

– Может быть, ты не в курсе, приятель, но это Хаммер, он здесь самый главный.

– А хоть бы и главный, ему не жить! – безмятежно заявил Флорес.

– Ты кидаешь ему предъяву?

– Какая предъява, Паук? – резко вклинился Хаммер. – Он не наш! Его надо тупо забить всей колодой!

Опять, что ли, то же самое? Воображение богатое, как у толстобрюха на водопое! Хаммер, ты чуток повторяешься…

Первый воровской туз с погонялом Паук покривил щекой:

– Не наш? С прошлого раза я больше так не думаю. А что скажет Рабен?

Третий из крупных тузов прищурился и изрёк:

– Дело такое: для начала надо бы выяснить, кто же такие мы. Все мы сидели в тюрьмах Альянса по тяжким статьям – он не сидел, но его бы там посадили. На каждом есть хоть одно мокрое дело – на нём тоже есть, причём не одно. Мы никому не позволим заставить себя работать не по воровской специальности – так и он говорит то же! Вывод: если кто-то похож на нас, хочет к нам и делает то, что и мы – то он наш. И может кидать предъяву.

– Смешно, – сказал Хаммер.

– Хаммер, – сказал Паук, – среди нас ты первый. Но с Рабеном нас двое, а ты один. Потому предъява пижона имеет силу.

– Гниды, – сказал Хаммер, – кто-то из вас метит на моё место.

– Нет, – возразил Рабен, – и я думаю, своё место ты подтвердишь. Но ты должен сам, в честном бою, порешить мальчишку.

– Быть по сему! – гаркнул Хаммер свирепо.

И Паук стал ему и Флоресу напоминать условия поединка.

– …Выбор оружия за вызванной стороной…

– Задушу голыми руками! – осклабился Хаммер.

– Хорошо, принято.

Ну даёт главный вор колонии! Воображения не больше, чем у голодного саблезуба на водопое! И ведь до последнего не догадается, что смертный приговор подписал себе сам. Пусть попробует задушить дерево. А вот дерево его придушит на раз-два-три!

11

То, как Флорес разделался с главным своим обидчиком, пользуясь неуязвимостью деревянной кожи, о том не только рассказывать одолевает скука, но даже нет интереса припоминать. Кто, кого и куда ударил, кто за что ухватил – какая разница, если Флорес при том ничегошеньки не чувствовал? Воровская предъява – вот что убило Хаммера. Она ограничила спасительный доступ к тузу громадного числа подписанных под ним фигур и сявок. Паук зорко следил за соблюдением условий поединка – вот никто и не рыпнулся. А зачем следил с таким рвением – тоже можно понять. Сволочной был у Хаммера характерец, многих достал, и Паук не стал исключением.

Не сказать, чтобы Флорес вышел из боя совсем не израненный. Всё же нечувствительность кожи к боли – штука обоюдоострая. Пользоваться ею грамотно надо ещё учиться. И главное, стоит на будущее поточней уяснить, в каком смысле Флорес одеревенел, только тогда поймёшь, чего от себя реально ждать: в том ли дело, что кожа стала и вправду неуязвимой, или дело в одной нечувствительности, расковывающей в бою?

Этот вопрос изучить пытался ещё доктор Гонсалес, к точному ответу прийти не смог. Сказал, внутренний образ тела реальности не отвечает, и когда Флорес воображает себя сгоряча полностью неуязвимым деревом, он рискует, сильно рискует. С другой стороны, внешне наблюдаемые объективные свойства кожи – они ведь тоже изменены. Не древесная кора, эластичней малость, но по твёрдости – что-то вполне сравнимое, в особенности как подходит нужный момент. В общем, истина где-то между, причём то и дело смещается к полюсам.

Флорес таким ответом удовлетворился, дальше изучать себя не позволил, и с тех пор ориентировался на тот образ тела, который шёл изнутри, делая в нём лишь некоторые поправки. Здравого-то смысла тоже никто не отменит.

Но как бы то ни было, главный свой бой за признание Флорес выиграл. Добился того, что никто его больше не задирал, а хотелось посидеть у стеночки в шахте – да на здоровье! Хоть три года там просиди, никто полслова не скажет. Эта-то программа у Флореса выгорела.

А что не случилось? По правде сказать, он думал, что с ходу займёт в воровском мире место побеждённого Хаммера. Вот с этим-то делом вышла задержка. Уважать-то его – очень зауважали. Забояться – да пуще системы «Карантин». Однако держались поодаль. Вроде бы Флорес и стал в смене своим, но всё-таки чисто формально. Это расстраивало. Потому что Флорес имел кой-какие виды и планы.

Планы всё те же. Скучные, честолюбивые. Стать на планете Эр-Мангали первым лицом, всё под себя перестроить. Вроде, чего проще? С этой идеи он начинал ещё в бытность охотником. Но долго шагать по трупам зарвавшихся начальников всё выше и выше Флоресу быстро прискучило, да и не получилось. В некий печальный миг стало ясно: дальше не пустят, а там и совсем накрылась карьера в охоте.

Начинать рудокопом с нуля было всё-таки унизительно. Но поглядел в верную сторону, сориентировался: уголовники! Куда же без них? Вот она, сила, способная стать могильщиком официального начальства на вырванной из большинства внешних связей карантинной планете!

Вроде, и верно рассчитал… В самом-то деле: обновлять отработанный контингент начальникам надо? Надо. Новых свободных шахтёров себе найдут? Не найдут. Откуда их можно взять? Только из тюрем. Если загонишь сюда, на Эр-Мангали, единственного уголовника, трудно ему придётся. Через побои приучат-таки к трудовой дисциплине, перевоспитают. Лишь до этого оптимистичного мига проблему додумывали в Альянсе.

Флорес глядел дальше. Да, одного загнанного сюда уголовника система прожуёт, не подавится. Но одного загонишь, другого… Дальше их станет много. И те, кто их загонял, сами на планету не сунутся, имеют дела снаружи. Это значит, у начальства рудной колонии назревают проблемы.

Вот эти проблемы начальства Флорес и вознамерился возглавить. Казалось бы, что не так? Но дело не шло.

Наростали годичные кольца, Флорес одиноко сидел в коридорчике и думал. Получалась скверная вещь. Всё как будто зря. Со всеми дурацкими трупами, с одеревенением кожи… Получалось, уголовники тоже люди. Поведение их не полностью просчитаешь. Не захотят за тобой идти – не пойдут. Может, ты для них слишком древесен?

Нет, ну не скажешь, что Флорес пришёл к полному одиночеству. Какая-то свита возникла даже вокруг него. Трое иль четверо. Пит Бойтано, Чак Фостер, Чес Хардерн, иногда ещё Джон Грэди. Но кто они все? Бывшие охотники. Никаких отсидок по уголовке, только Грэди наладил какие-то связи с воровским миром. Это не та свита, которая сделает Флореса настоящим уголовным тузом. Скорее наоборот. Всякой шестёрке из воровского кодла при первом же взгляде на такое окружение становится ясно: он не из наших.

Но куда их всех денешь, коли сами прибились?

12

Дни проходили в заслуженном нудном безделье. Чтоб посидеть в коридорчике, много ума не надо, но воля нужна железная. Правда, Флорес и сам коридорчик давно уж осмыслил – как своего рода воровской наблюдательный пункт.

Те лохи, что трудились на завале в Особой штольне – нет-нет, да и выносили оттуда кой-какие занимательные предметы. Что за штуковины – кто разберёт, они ведь из ксенокультуры Сид. Артефакты, одним словом. Но предметы те требовались учёным, окопавшимся в элитном квартале головного посёлка колонии. Стало быть, представляли ценность.

Что же делали воры? Только увидят в чьих-то руках штуковину – отбирали. Выдавали потом за свою, получали премию. Шахтные власти, да и сам Ральф Стэнтон хорошо понимали, что каждая вещь прошла через вторые руки. Ну да что они сделают: откажутся принимать?

Иногда ворьё эти самые артефакты отдавало наверх не сразу. Попытаться зажилить – это у них в крови. Только выход из шахты один, и у клети тебя досматривают – не пронесёшь наружу. А тайники хорошо наловчилась выискивать охрана; памятный Барри Смит по таким делам был в ней главный спец. Ещё двое тоже умели, но те не выжили.

Грэди порой говорил, что все эти штуки с Особой штольни даже намного ценнее самой руды. Видно, предметы эти всё ещё действуют, но не понять, для чего они и как запустить. Мол, руда для отвода глаз, а в основном добывают это. Может быть, так и есть: столько учёных Альянс пригнал внутрь карантина, видать неспроста. Всякая хрень подвергается строжайшим исследованиям. Что-то про них начинают понимать – сразу засекречивают.

– А где же тогда их хранят потом, у учёных, поди, оседают?

– Вывозят, – покачал головой Грэди. – Может, что и пытаются здесь зажать, но Альянс жёстко требует. Ни Добсон, ни Кафф не посмели бы утаивать артефакты. Альянс ведь дотянется…

– Я бы посмел, – Флорес пожал плечами. – Вернее сказать, я посмею.

– Мы знаем, – откликнулся Пит Бойтано, – потому мы с тобой.

– А ну колитесь, – привычно потребовал Флорес, – что там пройдоха Гаррис обо мне наговорил новенького?

– Новости есть… – Бойтано выдержал паузу. Ну да бестолку. Информация от Гарриса почти никогда не меняется. Связист с высшим разумом так и стоит на своём, хоть ты тресни. Жаль, что его пафосный высший разум никакими средствами не поторопишь.

Вновь как заезженная мелодия: Флорес неуязвим, дело не в его деревянной коже, а в предначертании. Предначертано же ему, что станет он последним начальником рудной колонии (правильно начертано, чёрт побери!), предпоследним же будет некто Клинтвуд. Ну так вот, если восшествию Флореса на высокий пост Клинтвуд вдруг вознамерится возражать, а пуще того попробует вовремя с него не уйти, то получит Клитвуд раны, несовместимые с жизнью, нанесённые праведной киркой да по кумполу.

Враки, конечно. Но послушать приятно. Так приятно, что понимаешь: не особенно даже и враки.

Даже и то приятно, что Родригес по этой версии сделается при Флоресе начальником безопасности. А что? Флорес так и поступит. Пусть Бенито и своекорыстный смешной балабол, но в спину, пожалуй, не ударит. Есть же в любом человеке что-нибудь хорошее.

– Старые новости, – сказал с ленцой, чтобы Пит не подумал, что сильно его порадовал. – Ничего в них нового, в новостях.

– Есть новее, – хитро усмехнулся Чес Хардерн. – Гаррис болтал, что Каффу недолго осталось. А кому его заменить? Только Клинтвуду. Флетчер уж давно «сбитый пилот», старого влияния ему не вернуть.

– Клинтвуду? – не больно-то искренне оживился Фостер. – Это значит: «Клинтвуд на выход, Флоресу приготовиться»? – вроде бы и весело говорил, а глаза не смеялись. Смысл тогда хихикать?

– Ну, типа того, – кивнул Чес, – типа очень скоро.

Тут на Флореса накатила угрюмость.

– «Приготовиться»… Сказать-то легко. Это как: кирку наточить? С этим справлюсь, но в остальном полная задница!

– В смысле? – Бойтано чуть побледнел, Фостер приободрился.

Растолковал им, как сосункам:

– Власть захватит не тот, кто ловко стукнет по кумполу. Нужна поддержка людей. Людей с каким-то влиянием. Я вот уделал насмерть беднягу Хаммера, что с того? Стал в уголовном мире большим тузом? Нет, просто малым стихийным бедствием.

В этот момент Джон Грэди внезапно сказал:

– Я знаю в чём дело.

Таким новым тоном сказал, что и Флорес, и Джо, и Чес на него воззрились очень внимательно. А он продолжал:

– Стать тузом несложно. Есть один момент, которого тебе до сих пор не хватает. Стоит его восполнить – люди к тебе потянутся, отвечаю! Полетят, как на мёд.

– Помню, Рабен уже озвучивал полный список претензий, – хмыкнул Флорес, – я подходил там по всем позициям. План по замоченным даже сильно превысил…

– Не обо всём говорят вслух, – Грэди захихикал, – среди того, что подразумевают, встречаются любопытные вещи. Тебя, например, никто и ни разу не видел в борделе. Это для воров сразу жирнейший минус!

– В борделе? Зачем мне туда?

– Кто-то ходит удовольствия ради. Но тузы – доказывают половую потенцию. Не докажут – поредеет их свита. Ведь под импотентами ходить западло. Ты что, не догадывался?

– Вот как? – Флореса ошарашило.

Но ведь он… Он ведь дерево. Дереву не надо…

Замешательство его Грэди истолковал неверно. Засмеялся:

– Не куксись так! Шлюхин пол значения не имеет. Нужно только, чтобы вставало, вот и закажешь себе подходящее. Ты по мальчикам?

– Нет, – покачал головой Флорес.

До перерождения он был гетеросексуалом, смысл теперь-то менять ориентацию?

– Но ведь не импотент?

– Тоже нет.

Очень даже нет. Эрегированное во всех абсолютно местах дерево не подходит под это унылое определение. Но вот чувствительность… С нею будет проблема. Или она не проблема вовсе?

– Однолюб, что ли? – Грэди перебирал унылые варианты.

– Ладно, – Флорес махнул рукой, – если для дела нужно… Но я не завидую той, кто подо мной окажется.

Грэди пожал плечами:

– Им за то деньги платят…

Выжить под древесным стволом? За какие такие деньги?

Но делать нечего. Он постарается двигаться осторожно.

13

– Со стриптизом? – уточнила Милашка Хани. Наименее вытоптанная среди здешних прелестниц. Самая неотвратная.

– Давай со стриптизом, – сказал, и сам пожалел. В любом тоскливом занятии лучше бы сразу к делу, а вся эта лишняя тряска полуприкрытыми телесами – неужели он думал, что она его вдохновит? Нет, не сможет.

– Эй, достаточно. Просто ложись.

Смертная скука для Флореса этот бордель. Появляться в храме порока, в который тебя не тянет, изощряться в изображении похоти, которой не в силах почувствовать ни к одной из призывно размалёванных здешних девиц… Скука-то ладно, страшней тошнота унижения да страх обнаружить пред всеми рвотный рефлекс. И бессмысленная половая игра, унылейшая гимнастика на едва не заблёванных простынях, вынужденная работа, за счастливое право свершить которую сам же словно по глупости платишь…

Нет, ты не глуп. Но этой работой ты пойман.

Милашка Хани старательно стонет под ним, изображая блаженство. Тьфу, актриса нашлась! Зачем же так переигрывать? Нет, не верю. Ни одному стону не верю – она и сама не знает, о чём стонет!

Но шлюхе простительно. Что с неё взять? То ли дело сам Флорес. Он ничего не чувствует – ну совсем-совсем ничего. А ведь надо!

Что поделаешь, Грэди сказал правду. Путь в криминальные короли здешней планеты – только через постель. Да, конечно, через постель любую, на самый свободный выбор, но в этой любой ты должен продемонстрировать класс. Впечатлить дурную Милашку Хани. По-хорошему впечатлить. Ведь её, как перчатку, придирчиво вывернут для всеобщего обозрения и оценки. И запросят экспертное мнение, мол, каков? Что, бревно бревном? Спросят, сколько раз – что, ни разу? Это за целый трудовой час?!

Потому ему, как последней шмаре, придётся сейчас имитировать удовольствие. Присоединиться к пошлой игре партнёрши, поддержать её ложь хоть на втором часе идиотской взаимной пытки. Он справится лучше? Вот и не факт. Слишком уж он деревянный. Древо не знает звуков животной страсти. Древо скрипит, в этом эротики мало.

Ладно, сейчас как застонет, как зарычит – через пару ударов. Что ж, поехали: Ррррр… Ой, халтура! И Милашка Хани, по морде видать, не сильно-то ему верит. Не? Не то? Ты себя послушай, актриса!

Второй час безудержной страсти. Сухой колодец и неумолимый маятник, безрадостный автоматизм чётких движений таза, унылая музыка подвываний и стонов с обеих сторон. И надо поставить точку, но где и в какой момент? И как этот ровный момент выдать партнёрше за сладостный миг оргазма? Хани, конечно, тупа, но ведь не настолько…

Может быть, откровенно поговорить, предложить сделку? Она молчит обо всём, что здесь было и чего не было, а он за это её никогда-никогда больше не выбирает. Выбирает Кики, Луизу, страхолюдную Айрис, древнюю Натали, а её не трогает, не берёт… Чем не девичье счастье?

Не прокатит. Флорес вспомнил о сутенёрах, жёстких парнях, перед которыми Хани с её товарками ходят на цыпочках, перепуганные насмерть. Сутенёру Хани расскажет правду, в чём бы здесь на смятой постели сгоряча ему не клялась. Нет, не выйдет добра. Недоговороспособна!

Занятый этими мыслями, Флорес настолько отвлёкся от однообразных действий партнёрши, что едва не проморгал перемену. А заметил – сам себе не поверил, хоть, казалось, давно пора уяснить: ничего нет в мире такого уж постоянного. Вот и бездарная игра красотки сделалась как бы искренней, и намного! Её стоны – вот сейчас им было легко поверить. Ну а слёзы из глаз – будто самые настоящие слёзы…

Ах, ну вот в чём дело: Флорес отвлёкся от общего с нею дела, мрачно задумался о своём, и давно уже причиняет Хани боль, и вполне нешуточную! И ведь сам о том ни сном и не духом…

Флорес остановился, осторожно сошёл с кровати. Надо же: по простыне расплывалось широченное красное пятно. Что он опять натворил? Вроде ж, не собирался. И Милашка ему пока ничего плохого не сделала. Обещала, да, но то в тревожных фантазиях. Обещала своему сутенёру что-то важное разболтать в ответ на его угрозы. Ничего не успела, но плавает теперь в луже крови… Так нечестно.

Разыскать врача? Но с врачами на этой планете туго. Флорес мог бы найти Гонсалеса, но искать-то придётся долго. От борделя далековато до Ближней шахты, той, где доктор с «Антареса» ныне по-прежнему копает руду в составе своей невезучей смены. А других врачей Флорес даже не знает. Мутные они. И лечить никого не рвутся…

Ладно, скажу парням в общем зале. Может, пришлют кого, понимающего в медицине.

Флорес быстро напялил шахтёрский комбинезон и повернулся выйти, но в этот миг бескровные губы Хани выдохнули слово:

– Благодарю!

– Да за что? – вскричал Флорес. В интонации её не услышал ни сарказма, ни лёгкой иронии. Что за воплощённый парадокс?

– Я опять стала женщиной, – сказала она, торжествуя.

Заговаривается, бедняга?

Оказалось, серьёзно. Чем-то её проняло. Может, бездушной и нечеловеческой болью, с прекращением коей и снизошло неземное, блин, удовольствие.

Флорес остался в недоумении. И о том, в чём же дело, и чем оно для неё кончится. Он раскаивался в содеянном, обещал себе больше в бордель не ходить. Некрасиво убить человека без доброй драки. Некрасиво убить его только за то, что сам же не можешь кончить.

14

Хани выжила. Кто остановил её жуткое кровотечение, Флорес не в курсе. Явно, что не Гонсалес, да и само не прошло бы. Грэди потом рассказывал, что в бордель тот как раз зачастил известный в колонии доктор Хойл, ну да кто его знает, зачем он туда ходил. Этот, говорят, в первый черёд крутой интриган, а потом уже доктор.

Факт, что странное настроение Милашку отнюдь не покинуло. Вместо того, чтобы шугаться Флореса, как деревянного монстра, вбила себе в башку глупую бабью влюблённость. И толком ещё не зажив, уж искала встречи, закатывала истерики. Сутенёр её вздул – так и это не успокоило. Из борделя, где держат их очень строго, убежала дежурить под дверью его барака. Всё болтала, что хочет нечто эдакое вновь пережить.