Текст книги ""Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

Потом подошла очередь бананового десерта под облаком взбитых сливок на песочной основе, затем я взялась за творожный пудинг с клубникой – уже, конечно, не в стаканчике – и закончила все очередной россыпью черничных кексов.

– Ты знаешь, у него был такой вид, – сказала Марлен, описывая, как Саброра ел мои кексы, – такой юношески-мечтательный! Словно это не кекс, а грудь любимой девушки!

Говоря, она опустила ладонь на собственную грудь – такую, что на ней можно было бы пронести два ведра воды, не расплескав ни капли.

Я понимающе кивнула: да, в изготовлении черничных кексов я мастерица.

Марлен улыбнулась и добавила:

– Так что готовь побольше! Сама видишь: гостям нравится.

Я отправила кексы в духовку и понесла уже готовые десерты в витрину. Ресторанчик уже открывался для ранних завтраков – шелестели жалюзи, в воздухе плыли кофейные нотки, и первые гости уже занимали места за столиками. Я с облегчением увидела, что Саброра не пришел: то ли он знал, что тот, кто рано встает, всех достает, и не хотел отсвечивать лишний раз, то ли наливочка бургомистра оказалась крепче, чем он рассчитывал.

Марлен, которая поприветствовала и рассадила гостей, обернулась в мою сторону, довольно кивнула, оценив количество десертов, и спросила:

– А шоколадные шарики с начинкой будут?

– Обязательно, – кивнула я. – Уже сделала заготовки.

Марлен довольно улыбнулась и, зайдя за стойку, доверительно сообщила:

– На завтрак он не придет. Мэри Смолл сказала, что он с утра в управе. У него тут, оказывается, наследственная квартирка в Печном переулке, он ее продает городу.

Ну конечно, тут не обошлось без Мэри Смолл! Она работала секретаршей у бургомистра, щелкала печатной машинкой на весь Ханибрук, жевала клубничную жвачку даже во сне и была в курсе всех городских сплетен.

Я понимающе кивнула.

– Прекрасно. Пусть продает поскорее, мне дышится легче, когда его нет рядом.

– Дышится… – задумчиво повторила Марлен и несколько раз втянула носом воздух. – А чем это воняет?

Я тоже принюхалась. В воздухе плыла очень тонкая, но отчетливая нотка – рыбная, сырая. И это была очень плохая рыба. Хищная, поднявшаяся с самого дна озера – там она проводила дни и ночи, а потом всплывала на поверхность, чтобы схватить рыбака или зазевавшегося купальщика и уволочь на дно.

– Холодильник, что ли, потек? – испуганно предположила Марлен и, заглянув на кухню, негромко рыкнула так, чтобы не услышали гости, а сотрудники стали двигаться быстрее: – Джейк, проверь холодильник! Мне кажется, семга подгуляла!

Нет, это была не семга. Это тьма поднялась со дна озера – моя ведьминская суть дрожала, просыпаясь и идя к ней навстречу. Голова поплыла, нос наполнился уже не гниением, а тонкими запахами болотных ягод, русалочьей икры, ледяных ключей. В ушах зазвенел смех, и я увидела полную луну над озером, черные очертания деревьев и девушек, которые протягивали к ней длинные пряди водорослей, весело покачиваясь на ветвях.

В этом запахе была смерть – и соблазн, которому никто не смог бы противостоять. Запах звал, и все во мне откликалось на этот зов – бежать под луной, которая встала вместо утреннего солнца, рвать чужую беззащитную плоть, петь на том языке, который царил в мире еще до появления людей.

Очнуться. Стряхнуть с себя оковы. Стать собой.

– Воняет, госпожа Марлен, – согласился Джейк, и я увидела, как одна из девушек скривилась и принюхалась к своему кофе и круассану с сыром. – Но это не холодильник, он вон целехонек! Это откуда-то с улицы смердит!

Словно в подтверждение его слов где-то захлопали двери, и истошный голос, который от ужаса сделался не мужским и не женским, заорал:

– Водяной черт! Водяной черт вышел! Бегите!

Сама не знаю, почему я, выбежав из ресторанчика, рванула не вверх по улице, к спасительному собору, на котором уже начал гудеть колокол, созывая людей в святые стены, а к озеру – туда, откуда с неторопливой величавостью катилось что-то прозрачное, поднявшееся до небес.

Это был, конечно, не водяной черт: водяные черти ростом не больше кошки, и в наших краях их сроду не водилось. Это было то, что затмило собой любую водяную нечисть. Сейчас, когда я со всех ног неслась к прозрачной стене, было ясно: она перекатится через Ханибрук, не оставив в живых ни людей, ни животных.

Я не знала, что это. В книгах, которые когда-то мне дала мать, были описания нечистой силы, но я не встречала упоминания о том, что было похоже на парус и плыло, распространяя запах гнилого болота. Оно хотело жрать, оно проголодалось и поднялось из озера, а в Ханибруке было довольно мяса, чтобы утолить этот голод.

Устоит ли церковь? Ой вряд ли!

Кто-то толкнул меня, сбил с ног. Краем глаза я увидела мужчину в исподнем, который волок за собой женщину, прижимая к груди ревущего взахлеб ребенка. Женщина споткнулась, едва не упала, но удержалась на ногах, и мужчина потащил ее дальше. Пробежала вчерашняя компания студентов – кто-то из парней хотел было помочь мне подняться, но потом решил не тратить время на ведьму и лишь прибавил шагу. С визгами и воплями мчались сотрудники управы, Мэри Смолл неслась впереди, и на этот раз у нее во рту не было жвачки.

Отчаянно сигналя, по улице ехал автомобиль бургомистра с распахнутыми дверями, и я увидела, как Вайн выбросил руку из салона и, схватив бегущего пацаненка, втянул в машину.

– Потеснись! – пророкотал бургомистр, и аптекарша, которая бежала вместе с молодой женщиной, втолкнула ее в авто.

– Эрна, беги! – крикнул кто-то.

Я обернулась и увидела дородную даму дальше по улице, она отчаянно махала мне рукой. Ах, да, это же Марлен. Хозяйка ресторанчика. Я работаю в ресторанчике. Пеку десерты.

В голове сделалось шумно и горячо. Мысли путались, вдруг став коротенькими и вялыми. Прозрачная смерть с озера накатывала на меня, и я отчетливо видела нижний край ее покрывала – розово-черный, такой, каким он поднимется от земли до неба, когда насытится и перевалит через опустошенный Ханибрук.

Не уйти. Не спрятаться. Прозрачная тьма настигнет и в подвале, и на чердаке.

Солнце качнулось и померкло. По хрустальному своду неба пробежала трещина.

– Эрна!

Я встала на ноги. Уши наполняло русалочье пение, и пели они лишь о смерти и туманах над болотами. Прозрачная завеса перекатилась через Фруктовую улицу, и человеческие крики в той стороне оборвались, словно обрезанные ножницами. Нижний край завесы побагровел, и я увидела, что она сбавляет ход. Насыщается и катит уже не так быстро.

Возможно, церковь сможет спасти тех, кто в ней спрятался. Святые стены разрушают любое колдовство.

Руки налились тяжестью, словно я несколько дней подряд простояла у печи. Шум в голове рос, глаза заволакивало слезами.

«Эрна, отойди, прошу, – уверенно наполнил уши голос Саброры. – Опусти руки. Ты уже достаточно сделала, не добивай этот город».

Я обернулась. Улица за моей спиной была пуста. Саброра стоял выше, там, где она забиралась на холм. Ветер поднимался, шел из-за его спины, закручивая пыльные смерчики, гоняя по мостовой какие-то бумажки. Мусор, которым стала моя жизнь.

«Это не я, – отозвалась я, понимая, что Саброра не поверит ни одному моему слову. Вчера я колдовала при нем – возможно, как раз для того, чтобы спасенная жизнь помогла бы чудовищу подняться со дна озера. – Я ничего не делала».

«Эрна… – Саброра говорил медленно, словно я была диким животным, которое требовалось приручить. – Пожалуйста. Опусти руки и сделай шаг назад».

Только теперь я поняла, что стою, воздев руки к небу, и вокруг моих пальцев закручиваются золотые смерчи, готовясь сорваться с них и лететь. Я не знала такого заклинания, да знать и не требовалось. В минуту смертельной опасности ведьма способна была обратиться к родовой памяти всех ведьм, от истоков времен, и выдернуть из нее то, что помогло бы спастись.

«Эрна!»

Саброра шевельнул правой рукой, и я увидела тонкую серебряную рукоять и тяжелый молот, окутанный сверкающей паутиной. «Гексенхаммер» – то, что оставит от меня груду горелого мяса.

Пелена от земли до неба застыла, словно ползущей нечисти хотелось увидеть, чем все закончится, но Саброра видел, что ведьма испугалась, и монстр, которого она направляла, замер. Что еще он может подумать?

«Это не я, – отчаянно подумала я, понимая, что Саброра сейчас не верит ни единому моему слову. – Я его не вызывала. Поверь, прошу!»

«Гексенхаммер» дрогнул в руке инквизитора. Саброре было больно, инквизитор еще не восстановился до конца, но он поднимал молот, чтобы размазать по мостовой еще одну ведьму. И все, что я могла сделать, чтобы спастись, – это убить чудовище.

– Мамочка, – прошептала я, отворачиваясь от инквизитора. Ветер ударил мне в лицо, хлестнул по глазам пыльной плетью. – Мамочка, милая, помоги…

Мать не могла мне помочь. Ее убили, когда мне было шесть: в нашем поселке случилась засуха, а кто еще мог ее наслать, кроме ведьмы? Но сейчас я вдруг почувствовала ту силу, которую мне всегда давало ласковое прикосновение материнских ладоней и ее любовь, и эта сила оторвала меня от земли и швырнула в сторону монстра.

Я рухнула в сырую тьму и на мгновение задохнулась – такой густой и страшной была вонь. От моих пальцев потек огонь, он ввинчивался в прозрачную плоть, и она растворялась от его жадного прикосновения. Чудовище плавилось и текло. Меня бросало то вверх, то в сторону, то почти вбивало в землю, и огонь, который струился от моих рук, жрал и никак не мог насытиться.

«Ну что вы скажете? – почти без сил подумала я, раскидывая руки в стороны и расплавляя лунную ночь, болота и голоса русалок. – Что я сама его вызвала и сама уничтожила? Что я…»

Повеяло свежим ветром. Послышались далекие голоса – обычные, человеческие. Меня бросило на мостовую и поволокло куда-то прочь по камням.

И все померкло.

* * *

– Не спать!

Бургомистров телохранитель, по совместительству мой страж, тот еще громила, легонько толкнул меня по затылку кончиками пальцев. Вроде бы не больно, но когда уже третьи сутки не дают спать и, стоит закемарить, ударяют вот так, то голова превращается в бомбу, начиненную болью.

– Не спать!

Я заскулила. Это были пока даже не пытки – так, разминка. Считалось, что лишение сна не даст ведьме колдовать, но я и так не смогла бы этого сделать в тюрьме: здесь каждый камень, каждая дощечка были исчерчены иероглифами старинных заклинаний, которые были похожи на кирпичи на моей спине, что пригибали к земле и не позволяли выпрямиться.

После того как прозрачная простыня от земли до неба сгорела, выяснилось, что погибло пятнадцать человек. Жители Ханибрука осаждали городскую тюрьму, требуя отдать меня им в руки и обойтись без суда и следствия, но наше королевство, мать его так, было все-таки правовым государством, и меня не могли убить, не обставив мою смерть достаточными церемониями.

На допросах я пыталась оправдаться. Приехал Магуро, хмурый и раздосадованный: было ясно, что вся эта история выйдет ему боком. Я говорила о том, что не имею ни малейшего отношения к монстру, что бежала к нему для того, чтобы попытаться остановить, но он не верил.

– Какие у меня причины так поступать? – не выдержала я. – Какие мотивы? Я жила тихо и мирно, я никогда не попадала ни в какие неприятности! Зачем?

– Затем, что волк не может не резать овец, такова его природа, – со вздохом ответил Магуро и, закрыв папку с моим делом, поднялся из-за стола. – Эта тварь – дело рук ведьмы. А других ведьм, кроме тебя, здесь нет. Значит, кто во всем виноват? Кто погубил пятнадцать горожан?

Когда он так сказал, в моей душе что-то разорвалось. Пустота, которая на меня нахлынула, была густой и непроницаемой. Не оправдаться. Никому ничего не доказать. И добрые горожане, которые так нахваливали мои черничные кексы, придут, чтобы подложить хворост к моему костру.

Оставалось только заплакать. Но я не стала: то же самое упрямство, которое не позволяло Саброре ходить с тростью, окутало и меня. Незачем радовать палачей видом своих слез.

– Не спать!

Еще один удар по моей голове, и дверь в допросную открылась. Я бы удивилась, да сил не было. Вошел Саброра, все в том же светлом костюме, но теперь с тростью. В свободной руке он держал тонкую бумажную папку.

Опустившись за стол следователя, он без приветствий произнес:

– Я проанализировал останки существа. Да, оно полно магии, но это не ваша магия. Да, его создала ведьма, но это не вы. Вы не имеете отношения к тому, что случилось, Эрна.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Зато охранник понял – опустил занесенную руку и сделал шаг назад.

Я поерзала на табурете – тело сделалось чужим и непослушным, глиняной куклой, которая готова была рассыпаться на кусочки, – и спросила:

– Это значит, что я свободна? Если я не виновата, то могу идти?

Мне бы чувствовать радость и прыгать до потолка, но я понимала, что не смогу удержаться на ногах. За три дня в допросной во мне высохли и выветрились все чувства, я стала пустой оболочкой, бумажным фонариком… А может, Саброра просто шутит? Что, если ему хочется полюбоваться на счастье проклятой ведьмы для того, чтобы потом вывести ее прямо к костру и упиться ее новыми страданиями, не пропустив ни капли?

– Да, вы свободны, – кивнул Саброра.

Я вспомнила его голос в своей голове. Тогда он говорил так, словно не хотел меня убивать. Словно хотел сохранить мою жизнь, несмотря на «гексенхаммер», зажатый в руке, и это было самым странным. Это никак не вязалось с обликом безжалостного убийцы, который испепелил ведьму и ее дочь.

– Сегодня с утра в городе хоронили погибших, – продолжал инквизитор. – Сами понимаете, как себя сейчас чувствуют жители Ханибрука и что хотят с вами сделать. Советую прямо отсюда отправляться на вокзал и уезжать как можно дальше. – Он вынул из моей папки свою желтую книжку и добавил: – Да, вы не виноваты в том, что случилось. Но вы ведьма, и для них этого достаточно. Им нужно выплеснуть боль и гнев, и прямо на вашу голову.

Я поднялась, проковыляла к столу и взяла книжку. Нет, я так далеко не уйду: ноги подкашиваются, а от бессонницы и какого-то спрессованного страха кажется, что по телу ползают гусеницы.

– Полагаю, меня уже ждут у выхода, – проговорила я. – Странно, конечно, ведьме просить инквизитора о помощи, но вы не могли бы проводить меня через черный ход?

Саброра кивнул. Встал из-за стола, опираясь на свою трость, и я подумала, что ему по-прежнему больно.

Когда я поняла, что жалею инквизитора, мне сделалось еще страннее. Инквизитор не стал меня убивать. А я его жалела. Чудеса, да и только.

Покинув допросную, мы оказались в коридоре. Мне всегда казалось, что коридор, по которому ведьму поведут на казнь, должен выглядеть как в страшной сказке: осклизлый кирпич, сырой потолок, грязь под ногами. Но здесь были обычные серые стены, словно в самой заурядной конторе.

Я поковыляла в сторону лестницы. Ничего, это все ничего. Пусть больно, пусть тяжело, но я свободна. Я выйду отсюда и уеду. Мне не в первый раз начинать новую жизнь, я справлюсь, и…

– Где та ведьма, которая наслала монстра? – спросила я.

Слабость от иероглифов и усталости становилась все сильнее, и я с трудом подавила желание опереться на руку Саброры. Вот бы он удивился, если бы ведьма к нему прикоснулась…

– Не знаю, – ответил он. – Она была здесь, но теперь я ее не чувствую. Она отсюда очень далеко, на другом конце планеты, возможно.

Саброра замолчал, словно решил, что сказал достаточно.

На лестнице уже не было иероглифов, и дышать стало легче. Откуда-то доносился шум голосов – ровный, тяжелый, словно за стенами городской тюрьмы разлилось невидимое море. Мы вышли к двери, Саброра толкнул ее, и яркий свет летнего солнца хлестнул по глазам, словно плетка.

– Вот она! – услышала я знакомый голос.

Марлен.

– Держите! – заверещала какая-то женщина, и меня с силой ударили по лицу.

* * *

– А вы лучше не лезьте, господин инквизитор. Это наше дело, мы сами справимся. Да вы к тому же и в отставке.

Меня выволокли на центральную площадь и бросили возле памятника святому Габриэлю. Какое-то время я плавала в тумане полуобморока и видела только камни и ноги. Вот знакомые ботинки. Энцо Саброра развернулся и неторопливо двинулся прочь, словно не хотел принимать участия в расправе. Он сделал все, чтобы меня спасти, но решил не класть голову на плаху ради того, чтобы ведьма смогла уцелеть.

– Я не виновата, – выдохнула я.

Голос сделался сиплым и слабым, но его услышали. В голову мне прилетел гнилой помидор, обдавший меня кислой вонью.

Кто-то из женщин закричал:

– Да конечно, не виновата!

– Все всё видели! Ты к нему бежала и направляла!

– Спросите Саброру, – сказала я уже громче. – Эту дрянь создала другая ведьма!

Можно подумать, тут кто-то собирался меня слушать! Еще один гнилой помидор ударил меня в плечо, растекся по грязному тряпью, которое когда-то было моей поварской формой.

Я выпрямилась – незачем стоять на коленях перед теми, кто собрался меня убить, – и обвела взглядом площадь. Все выглядело так, словно меня привели в загон для скотины: вот легкая деревянная оградка, вот ворота, к которым уже подвозят здоровенную клетку…

Что они придумали? Кажется, меня решили казнить с выдумкой. Не просто сжечь, а сделать так, чтобы я помучилась.

Я посмотрела по сторонам, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто смотрел бы на меня без ненависти, с сочувствием. Вот Марлен. Весь ее вид говорил о том, как она сожалеет о том, что когда-то взяла на работу ведьму. Кажется, ей придется переименовать ресторанчик. Вот Китти, которую я спасла от удушья, на ее красивом личике теперь плясали презрение и гнев. Вот студенты, которые приехали рыбачить, а попали на казнь ведьмы. Моя смерть станет для них развлечением, о котором они будут рассказывать родным и друзьям. Вот бургомистр – бледный, угрюмый, словно постоянно задающий себе вопрос: как же так, ну как же так?

– Я не виновата, – прошептала я, глядя ему в лицо. – Я этого не делала.

Бургомистр не отвел взгляд и ничего не ответил.

Энцо Саброра стоял на балкончике на втором этаже, вся его фигура выражала собой ленивое желание того, чтобы все это поскорее закончилось и он смог бы снова заняться своими делами. Я знала этот дом: на первом этаже там был центр детского досуга, куда приводили городскую малышню, если родители были заняты.

Люди толпились возле оградки, и краснолицый здоровяк, который по воскресеньям выпивал в «Черничной ведьме» три пинты пива, открыл дверь клетки и стукнул широкой ладонью по прутьям. В клетке зашевелилось что-то лохматое, огромное, и я услышала свирепое хрюканье.

Ноги подкосились, и я упала на мостовую, сбив колени. Из клетки с величавой, поистине королевской неспешностью вышли две свиньи – не те обычные хрюшки, которых осенью забивают на сало, а шерстистые горбатые бестии с изогнутыми клыками. Над столпившимися горожанами, которые желали увидеть мою смерть, сгустилась тишина. Полицейские вскинули ружья, готовясь стрелять, если свиньи кинутся не на ведьму, а на кого-то из горожан.

Вот, значит, как. С выдумкой. Я читала о том, что когда-то ведьм отдавали на съедение особой породе свиней, но и подумать не могла, что однажды это случится со мной. Казалось, от копыт летят искры; от свиней пахло так, что невольно начинало тошнить.

Мне не было страшно. Совсем. Чувство, которое дымилось у меня в душе, не имело никакого отношения к страху. Это была какая-то липкая тоска, которая помрачала рассудок. Хотелось сесть, закрыть ладонями голову, и будь что будет. Свиньи разорвут меня на клочки, ну и пусть.

Свинья, которая стояла справа и была покрупнее, издала хриплое хрюканье. Казалось, я вижу каждую шерстинку на ее горбу, каждую трещинку на клыках.

Я собиралась жить долго и счастливо – и сейчас умру.

Попробовать колдовать? Не получится. Я слишком долго была без сна, слишком долго на меня давили иероглифы. Сейчас я была пустым сосудом – ни крошки магии, ни капельки.

Свинья ударила копытом по камням мостовой и бросилась ко мне. Им хотелось охотиться и пожирать добычу – я чувствовала эту голодную алчность.

Я рванула в сторону. Вернее, мне показалось, что рванула, на самом-то деле я заковыляла к памятнику. Попробовать забраться к ногам святого Габриэля: когда-то я неплохо лазала. Деревья, конечно, не гладкий черный мрамор, но можно же попро…

Удар в правый бок вышиб из меня дух, отшвырнул в сторону, прокатил по мостовой. Не знаю, откуда я взяла силы, чтобы поковылять прочь на четвереньках, захлебываясь слезами и задыхаясь от ужаса.

Нет. Нет, пожалуйста, Господи, нет.

Горожане разразились криками восторга. Ведьма должна получить свое, ведьма должна сдохнуть за то, что отняла пятнадцать жизней. А то, что она ни в чем не виновата, не имеет никакого значения. Ведьма должна…

Я задохнулась от взрыва боли в бедре. Свинья, которая забежала слева, ударила меня – влегкую, шутя. Они и правда шутили, забавляясь с добычей, которой некуда было от них убежать.

На мгновение перед глазами мелькнула тьма, и сквозь облако этой тьмы я увидела, как Саброра слетает с балкона – легко, небрежно, словно танцор или кленовое семечко, подхваченное ветром и плывущее на лентах воздуха. Он опустился передо мной, закрывая меня от свиней, и кто-то из зевак возмущенно закричал, приказывая не портить потеху.

Ружья полицейских шевельнулись – они готовы были стрелять.

– Энцо! – ожил бургомистр. Кажется, он понял: казнь ведьмы – это дело местное, а вот за смерть столичного инквизитора, пусть и в отставке, ему придется отвечать. – Энцо, дружище, уйди оттуда! Что тебе эта рвань ведьмачая?

– Уйди, столичный! – прорычал кто-то из горожан, кажется, Большой Кроул, который владел яблоневыми садами за Ханибруком. – Она свое заслужила!

В ту же минуту свиньи побежали вперед, решив больше не тратить времени на игры.

Я до сих пор не понимаю, как у Саброры это получилось. Он словно потек к свиньям, медленно-медленно, одновременно отклоняясь назад под немыслимым углом и раскидывая руки. Сверкнули кинжалы – острые, грубые. Первая свинья захлебнулась визгом и стала заваливаться на мостовую, теряя петли кишок из распоротого живота. Вонь поднялась до неба. Вторая свинья пробежала еще немного и распласталась на мостовой.

Снова сделалось тихо. Саброра растекся по камням, полежал несколько мгновений и поднялся. Обернулся в мою сторону.

Задыхаясь от страха и боли, еще не веря, что все, кажется, кончилось и я осталась жива, я подумала: «Почему ты меня спас?»

«Потому что никогда не убиваю невиновных, – с ироничной усмешкой ответил Саброра. – А ты невиновна, Эрна. И мы это докажем».