Текст книги ""Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

Глава 9. Сдохни в цветущем саду

(чуть позднее о том, что пораньше;

комментирует Каспар Шлик, профессор ксеноархеологии из Башни Учёных, Новый Бабилон)

1

Эссенхельд – человек скользкий, что и говорить. И, конечно же, он на самом-то деле никакой и не Эссенхельд. Но отсюда не следует, что зовут его Кай Гильденстерн. Глупые сектанты из посёлка Новый Зеон были введены в заблуждение.

Подлинное имя этого якобы Эссенхельда – Бьорн Ризенмахер. Именно так, хотя знают о том немногие. Башня Учёных в курсе, и то не вся. Чтобы дознаться, на этого парня пришлось хорошо надавить. Он юлил, уворачивался, но под давлением сдался.

Впрочем, всё по порядку.

Ризенмахер был в Башне впервые узнан под именем Эссенхельда. Парню дался особый успех – обнаружение целого выводка хвандехваров, терроризировавшего по ночам рудокопов из бабилонских трущоб. Справился парень, ясное дело, не сам. Он находился под руководством опытных следователей – Годвина и Мак-Кру. Но и следователи не справлялись без этого парня. Им не хватало элементарных зоологических знаний о повадках и образе жизни данных ксенорептилий.

После успеха многие думали: паренька подберёт Флетчер. Но, однако, не тут-то было. Флетчер, как все про него говорят, «осторожная задница». Надо думать, что что-то его в «Эссенхельде» том насторожило. Или кто-то ему донёс: парень связан с Бенито. Для приличных людей это факт нежелательный, нечего и говорить.

В общем, парня пристроили в транспортный профсоюз. Подсуетился известный родригесов прихвостень – Олаф Торвальдсен. Должность простая, задачи тоже несложные: езди, смотри на животных, пиши отчёты. Сильно науку не обогатишь, сильно транспортникам не поможешь, но хоть как-нибудь выживешь, что по нынешним временам очевидный плюс.

Дальше тот «Эссенхельд» имел и ещё целый ряд дешёвых успехов. Например, на арене кого-то там победил: парня по кличке Кулак с уголовным прошлым. Но разумеется, хвандехвары, разысканные в Бабилоне – то был успех настоящий, Годвин с Мак-Кру обязательно подтвердят.

Именно этот успех надоумил и Хлодвига Бека вспомнить о нём в тот момент, когда Башня Учёных вовсю обсуждала проект следственной экспедиции – к Стэнтону, на Ближнюю шахту.

2

Да, пару слов надо сказать о причинах и целях. Не для записи, а для души. Потому что причины и цели я назову настоящие.

То, что у Стэнтона сгинуло сколько-то рудокопов – это причина? Нет. Это удобный повод. Всё же без повода никому не послать следственную экспедицию в вотчину этого самодура, на Ближнюю шахту.

Что же причина? Причина, конечно, сам Стэнтон. Есть и причина немножечко поконкретней – это судьба хорошего человека. Да, хорошего. У него очень много имён, но фамилия только одна: Мендоса. Если же звать с именами, получится так: Херес-де-Мендоса-и-Вега-де-Коммодоро… Впрочем, у этих латиносов трудно бывает понять, где там имя, а где фамилия – всё едино. Но это всё, без сомнения вовсе не важно, когда человек хороший. Даже не просто хороший, а твой человек. Твой человек в Ближней шахте, под боком у Стэнтона.

Стэнтон думал, его человек, а человек-то твой…

Но в какой-то момент Стэнтон прогнал человека. Прицепился, как всякий из самодуров, к ерунде. Мол, у Мендосы длинное-длинное имя. Стэнтон – он пунктик имел, ему времени жалко.

А Мендосе-то каково? Мендосе обидно.

И тебе это тоже обидно, коль Мендоса твой человек…

Только думать не надо, что притяжательное местоимения «твой» говорило сейчас о принадлежности человека-Мендосы скромному и незлобливому профессору Каспару Шлику. Нет, это было бы явно ошибочным мнением. Каспар – он крупный учёный, светило в археологии ксенокультур, но никогда не большой начальник: Каспару незачем.

Просто надо такое иметь в виду: Каспар Шлик никогда, вообще никогда не был склонен себя выделять в единицу, что была бы отдельна от бабилонской Башни Учёных. Ну а Башня Учёных – это в первую очередь главный учёный, а зовут его Хлодвиг Бек. Нет, не так: великий магистр Хлодвиг Бек. Не профессор, заметьте – великий магистр; это особое звание. Профессоров, как изволите знать, очень много, а великий магистр один: я не скажу за Вселенную и за все науки, но в городе Юрбурге, расположенном на одноимённой планете, в сфере ксеноистории это именно так.

Хлодвиг Бек – он не просто великий магистр Юрбургского университета, он старейший ксеноисторик в этом богатом традициями образовательном заведении. Именно он основал, между прочим, и сам факультет ксеноистории, воспитавший практически всех, кто составил костяк двух представительных экспедиций на Эр-Мангали, а теперь составляет и цвет Башни Учёных. Вся образованная Эйкумена знает Хлодвига Бека, впрочем, не каждый способен похвастаться тем, что его понимает. Трудно понять непосвящённым профанам, отчего же учёный, что был уже столь именит, не остался деканом в Юрбургском университете, а помчался сюда, к горнорудной планете, на раскопки одной из для многих незначимых ксенокультур. Что подвигло его? Как ни странно, сама наука.

Но не та, что творится в пустых богадельнях Академий наук. И не та, что штампует студентов в университетах. Речь о науке в самом продвинутом смысле. Речь о переднем крае. Речь, так сказать, о познавательном фронте в вечной борьбе человечества с тем, что зовётся неведомым.

Да, этот путь не усыпан одними розами. Всем известно, как мало свободы научного творчества ныне на Эр-Мангали. Мало кто мог ожидать подключения карантинной космосистемы. Но великий магистр не теряет присутствия духа, не считает себя трагически проигравшим. Он по-прежнему бодр, он следит за событиями на планете, он проводит исследования. С каждым днём здесь он знает всё больше об ископаемых артефактах.

Вот такой величайший учёный мог бы сказать о Мендосе «мой человек». А для профессора Каспара Шлика человек он не то, чтобы свой. Просто хороший. А на месте своём в Ближней шахте – так вообще!

Чем же хорош был Мендоса на Ближней шахте? Тем и хорош, что помогал обеспечить научный контроль над разработкой ксенокультурных предметов.

Это, должно быть, очень не нравилось Стэнтону.

3

Что же, как видим, причины прояснены. Что же до целей следственной экспедиции, то их уместно считать производными от причин. Что посчитать верной целью в отношении Стэнтона, изгоняющего хороших людей? Разумеется, низложение, не что-то другое.

В этом свете как можно понять немудрёное, вроде, название «следственная экспедиция»? Только так, что под следствием после неё должен был оказаться начальник шахты.

И кого же в состав экспедиции стоило бы включить?

О критериях спорили Шлик и Бек, и ещё Блюменберг покойный. Их решение можно назвать парадоксальным, но зато целесообразным и элегантным. Потому что решили так: экспедиции надобно быть некомпетентной (это первейшее, обязательнейшее условие). Чтоб обеспечить всю полноту некомпетентности, эпицентром её мог служить только начальник. Где же такого в Башне Учёных сыскать? Случай редчайший, но такой как раз приблудился. Некто Кай Гильденстерн – идеальная кандидатура. Комик глупейший с запросами мелкопошибными, верящий, будто сумел сымитировать тонкий научный ум.

Дальше – критерий второй. Экспедицию эту должно быть не жалко. Ведь, как-никак, могла привести к катастрофе. Даже можно сказать и прямей: не могла, а вела. Кем бы могла безболезненно жертвовать Башня Учёных? Как ни странно, опять Гильденстерном. Больше никем из учёных: все другие сотрудники крайне важны в деле научного поиска. Ну и в довесок – парой плебеев-охранников, что с учёными слишком нагло себя вели. Дэем и Оуксом (так тех плебеев звали). Их и учтивости поздно было учить.

Третий критерий. Экспедиции стоило бы заняться чем-нибудь посторонним. Чем бы таким? Например, ловить хвандехваров. Кажется, этих рептилий в шахтах ни разу не видели. Так почему бы кому-то не сделаться «первопроходцем»? Это сулит, как-никак, успех и почёт. Кто бы сумел отвлечь экспедицию на посторонние цели, соблюдая при том ритуальный танец научной методологии? Не Гильденстерн, это точно. Вот Эссенхельда, того паренька, что пристроен у Торвальдсена – его можно попробовать. Крупный успех – он молодым голову кружит, а когда твой успех связан ещё с хвандехварами, странно бы было не видеть тех недобитых рептилий везде, где ни попадя. Почему бы и не на шахте?

А четвёртый критерий о том, что людей Ральфа Стэнтона должно быть поменьше. Стэнтон, понятное дело, упёртый баран. В экспедицию хоть кого-нибудь, да засунет. Вот и к лучшему! Тот, кого Стэнтон приставит, будет всегда в меньшинстве. Он подчинится начальству и большинству в главных научных вопросах, благо у Стэнтона и учёных-то нет. Что бы им делать в тупом производстве на шахте?

Дальше, понятное дело, ожидается кризис. Парень от Стэнтона, скажем, рвётся командовать. Больше всех надо? И ладно. И пусть. Вся экспедиция тут же ему подчиняется, ведь и со Стэнтоном случай такой оговорен. Или, возможно, подчиняться не хочет (с Оукса станется, он ещё тот бузотёр)… Это не важно уже. Важно-то что: экспедиция гибнет. Кто ею руководил, до того как погибла? Кто был бы должен ею руководить – в экстремальных-то случаях?

Ужас какой! Экспедиция Башни Учёных сгинула без следа на шахте у Стэнтона! По вине человека Стэнтона – даже, влзможно, того, кто был упрямцем поставлен на место Мендосы.

Ну не правда ли, этот план гениален?

4

Вышло не так. Миг столкновенья с реальностью разрушает порой и гениальные схемы.

Каспар Шлик догадался первым, что конкретика способа гибели следственной экспедиции открывает простор для двусмысленности толкований. Также ему самому первому показалось, что причина таится в ксенозоологе Эссенхельде. (Настоящего имени «Ризенмахер» он в ту пору, понятно, не знал).

Позже ему удалось повнимательней проанализировать корни своей интуитивной догадки. Выходило, что лёгкий оттенок проигрыша обнаруживал себя в том, что экспедиция: а) неудачно погибла – то есть, частичная гибель коснулась исключительно представителей Башни Учёных; б) предоставила полный отчёт Ральфу Стэнтону; в) Гильденстерн в том отчёте сыграл не на Башню Учёных, а потом совершенно бездарно отбросил коньки (не в контексте осуществления экспедиции); г) Эссенхельд с человеком Стэнтона очевидно вошли в коалицию.

Впрочем, трудно сказать, что итог не закономерен. Невозможно уверенно побеждать, когда дело ведёшь с интриганами.

5

В тот момент, когда молодого ксенозоолога, что назвался фамилией Эссенхельд, пригласили в Башню Учёных, основные события, происшедшие с участниками экспедиции, стали уже известны и отправителям. Шлику сейчас уже трудно вспомнить, откуда. Вероятней всего, из особых каналов, доступных единственно Рабену.

Знали уже, что Джон Дэй и Нестор Оукс пережили нежелательную трансформацию, вследствие которой сделались опасны для окружающих и подверглись уничтожению. Знали, что Барри Смит, человек Стэнтона, смог разделаться с их зомбированными телами благодаря смекалке и чуду. Вроде бы он ухитрился отстрелить у Оукса бластер и свалил зомби-Дэя уже из него, ибо зарядов на всех категорически не хватало.

Знали, что Кай Гильденстерн отчитывался перед Стэнтоном, а затем отчего-то свалился с подъёмника в шурф Ближней шахты. Знали вдобавок, что и мальчишка по имени Мад, поднимавший его, скоропостижно скончался. Неспроста? Полагали, что неспроста.

Но кого и за что хватать, если все концы спрятаны? И насколько реально повесить все трупы на Стэнтона, если речь об убийстве, а не о плохом руководстве, влекущем жертвы?

В общем-то, разговор с «Эссенхельдом» был призван решить вопросы, многие из которых касались не лично его.

В зале совета Башни Учёных, где приняли ксенозоолога, восседали за длинным прямоугольным столом они впятером: Рабен, Мендоса, Бек, Блюменберг и Шлик. За исключеньем Мендосы все из Германского космоса. Кто не заканчивал Юрбург, тот в нём побывал – ну, как минимум, на планете. Это настраивало на атмосферу экзамена. Ярче других был настроен великий магистр.

Рабен кивком отпустил Диаса и Маданеса, что ввели Эссенхельда. С этого места экзамен и стартовал.

Первый вопрос и пришедшему задал Рабен. Молвил:

– Приблизься... Михаэль Эссенхельд?

– Да, это я. С кем имею честь? – Молодой человек явил неосведомлённость относительно самых важных людей планеты. Хорошо это или нет, сразу не было ясно. Факт однако, что Шлик не поверил в наивность парня. В шахте Стэнтона он наивности не проявлял.

А вот Рабен, должно быть, поверил и позабавился, представляясь:

– Я Вольфганг Рабен. Это Мендоса, – добавил он.

В этот момент «Эссенхельд» из наивного образа вышел:

– Херес-де-Мендоса-и-Вега-де-Коммодоро?

Рабен спросил:

– Знаешь полное имя? Откуда?

А «Эссенхельд» ему так:

– Шахтёры из Ближней шахты много рассказывали.

Ладно, выкрутился. Но основной-то экзамен ещё предстоял. Рабен представил студенту комиссию экзаменаторов:

– Трое учёных. Великий магистр Бек, профессора Шлик и Блюменберг.

Каждый из названных сдержанно кивнул.

– Догадываешься, зачем тебя вызвали? – перешёл к делу Рабен.

– Полагаю, причиной послужили события на Ближней шахте.

– Какие?

– Гибель двоих охранников, Оукса и Дэя.

– Что ты можешь об их гибели рассказать?

Отвечая, младой «Эссенхельд» постарался не дать никакой информации, неизвестной и без него. Дескать, в составе следственной экспедиции из пяти человек под руководством ксеноисторика Гильденстерна сам «Эссенхельд», покойные Дэй и Оукс и Барри Смит, представитель охраны из Ближней шахты пробирались они туда вниз, и т.д., и т.п.

– Экспедиция вернулась в неполном составе? – перебил его Рабен. – Сколько сейчас живо из пятерых?

«Эссенхельд» же в ответ:

– Увы, только трое. Гильденстерн, Смит и я.

То есть, о смерти начальника экспедиции то ли не знал, то ли знать не желал, то ли желал бы не знать и не подать виду.

– Угу, – Рабен вернул «Эссенхельда» к вопросу, первый ответ на который ранее перебил, – так от чего погибла охрана?

А «Эссенхельд»:

– Зомбирующее воздействие. В прямом биологическом смысле, а также в сопутствующих ему психическом, социальном...

Рабен тотчас обернулся к Хлодвигу Беку:

– Магистр Бек, вы понимаете, о чём он говорит? -.

– Да, разумеется. В его словах, определенно, присутствует смысл.

А Блюменберг, по своему обыкновению, не преминул выпендриться:

– Правда, пропущенный через призму натуралистического истолкования, характерного, впрочем, для профессионального мировоззрения представителей его специальности. Поэтому биологический аспект заметно доминирует над остальными...

Рабен поморщился и велел:

– Попроще. – И Блюменберг замолчал.

Весь этот диалог был всего лишь прологом к основному экзамену, чьё начало ознаменовалось не слишком заметным, но судьбоносным изменением ситуации: очередь задавать вопросы перешла к великому магистру Беку.

6

И как только вступил великий магистр Бек, отвечать «Эссенхельду» стало намного сложнее. Ну ещё бы: Бек величайший экзаменатор. Он подобен вахтёру на рубеже цветущего сада, чуда культурных растений, изделий великой науки – ботаники. Этот вахтёр ни за что не пропустит в сад недостойного обитателя в джунглей, а когда тот прорвётся, непременно его догонит – и удобрит культурным растениям жирную почву.

Всё сбывалось, как и обычно. Не прошло и десятка минут, когда Шлик зафиксировал первую из явных ошибок.

Бек спросил как бы невзначай:

– Вы сказали, «предостерегающая надпись». Что вы имели в виду, а?

– Надпись на общем языке культуры Сид, – ляпнул ксенозоолог, не чуя ещё подвоха. – Увы, наша экспедиция предостережению не вняла. Мы были самонадеянны. Вовремя не встревожились. До конца уповали на биологическую версию угрозы.

Ну а Бек:

– Так что же такое, как вы говорите, тревожное, было написано на потолке Особой штольни? И как это может быть связано с появлением зомбирующего людей агента в вентиляционной шахте?

– Там написано «Сторож выставлен»...

– Вот как? Верно, чудная надпись. Вы... сами её прочитали? – В этот момент Шлик бы зааплодировал, если бы не боялся спугнкть негодяя.

«Эссенхельд» же пошёл на попятный ход:

– Конечно, нет! – И ладошками замахал. – Я кто? Я всего лишь ксенозоолог. У животных, увы, не бывает письменности. Но! С нами был ведь и ксеноисторик – руководитель экспедиции Кай Гильденстерн. Вот он-то и расшифровал надпись.

Тут великий магистр запросил подробности. Мол, в какой из моментов следственной экспедиции прозвучал перевод? Молодой человек почуял неладное, стал темнить, относя перевод к наиболее позднему времени. Он однако, не знал кое-чего ключевого о Кае Гильденстерне, кое-чего, о чём знала вся Башня Учёных едва ли не в полном составе.

– Враньё, – бросил Бек с удовольствием.

А в ответ – суета «Эссенхельда».

– Простите, что? Простите, почему?

Но великий магистр с презрительным наслаждением захлопнул свою мышеловку:

– Кай Гильденстерн точно не мог прочитать эту надпись. Знаете, почему? Потому что Кай Гильденстерн полный ноль! И в ксеноистории, и в других областях знания. Он не знал и не был способен выучить никакого языка Сида. Что скажете?

Здесь бы всё и закончить. Но «Эссенхельд» сказал. Мол, не способен ответить, будучи некомпетентным, но настоятельно предлагает… спросить самого Кая. Эта увёртка, пожалуй, впечатленье подпортила. Потому что никак не найти формального основания требовать объяснений казуса с переводом ксенотекста у человека, слабо знакомого с ксеноисторией… Да ещё при условии, что о смерти блондина Кая его информировать вовсе не собирались!

Бек тут явно почувствовал, что позиция-то слабеет. Он понизил значение перевода, объявил, что дело не в надписи. Дело в том, что Кай Гильденстерн вообще клинический идиот, ну по крайней-то мере в контексте понимания ксеноистории, а тем паче научного руководства экспедицией.

И тогда «Эссенхельд» вдруг нанёс ответный удар. Молвил:

– Позвольте вопрос, великий магистр. Если господин Гильденстерн руководить нашей экспедицией не был способен... Отчего Башня Учёных прислала именно его?

Бек удар пропустил, но не потерял лица. К сожалению, о Мендосе такого не скажешь. Покраснел, застеснялся, словно мальчишка нашкодивший. Можно подумать, он искренне верил, что в Башне Учёных всё провернули только ради него.

7

Да уж, не слишком-то было приятно на такое нарваться. Даже если плевал ты с Башни Учёных и на всех зомбаков вместе взятых, и на жизни не самых высокоценных сотрудников, а когда тебя кто пристыдит, получается всё равно некрасиво.

Будто ты виноват. Будто великий магистр виноват.

Только Бек ни за что бы не стал великим магистром, кабы не был готов в спорах стоять до конца, а коль спор безнадёжен – то резко менять предмет и громить оппонента уже с запасных позиций. Он невинно спросил:

– Михаэль Эссенхельд, да? Заканчивали Юрбургский университет? Факультет ксенозоологии? – «Эссенхельд» подтвердил.

И тогда Бек включил единственное в своём роде на Эр-Мангали приёмное устройство для голо-карт – и немедленно вывесил перед собою на голо-экран юрбургский университетский справочник.

Полистал – и немедленно принялся иронизировать:

– …вы уверены, что заканчивали Юрбург? Но вот незадача: вы не значитесь в списках выпускников. Увы, это так.

Пару минут «Эссенхельд» лишь бессмысленно препирался, но давление-то нарастало. И великий магистр Бег, а уж Рабен-то и подавно – это истинные мастера ломать судьбы.

А судьбу самозванца – ну право же, грех не сломать. Для начала вербально, а после и невербально. Ведь Башни Учёных есть чудный подвал…

Вот тогда господин «Эссенхельд» завздыхал со слезами во взоре и признался, что звать его «несколько иначе».

Но «иначе» – не имя. Между прочим, в этот-то миг к экзекуции подключился и Каспар Шлик. Пригрозил хорошенько, намекнув ещё раз на подвал, куда многих заводит непродуктивность молчания.

Уговоры достигли цели. Хитрец сломался. Пообещал: «назову», а затем и назвал. Собственно, то и назвал:

– Бьорн Ризенмахер.

Бек это имя немедля пробил по справочнику. С удивлением убедился, что всё-таки сходится: выпустился такой в минувшем году.

В общем, история выдалась поучительной. Экзаменуемый не хотел отвечать, но под давлением сдался. Хорошо бы, чтоб так было с каждым.

Глава 10. Мелочь, а неприятно

Подглава 10.1. Вид из барака

(рассказывает Педро Моралес, шахтёр, Новый Бабилон)

1

Он – Михаэль Эссенхельд. Педро Моралес так думает. Ни о каком Гильденстерне ни разу не слышал, о Ризеншнауцере тем более. Но называть его Михаэлем ни разу не приходилось. Лишь по-простому – Майком. Были ведь с ним соседями. Ну, по бараку.

Первую встречу Педро почти не запомнил. Всё же барак – многолюдное место жительства. Новенькие очень часто вселяются. Кто-то вселяется, кто-то и выбывает. Например, когда мрёт.

Кстати, и Майк заселился тогда на то место, где вышел мертвец. Нет, никакой не зомбак: его просто съели. Нет, не люди: как можно? Рептилии, хвандехвары. Да, так и ели, когда все заснут, по ночам.

Близко к началу, как только он заселился, Майку пришлось кости съеденного хоронить. Это в бараке было вообще-то не принято. Просто выбрасывали: ведь за яму никто не заплатит. Рядом с бараком, кстати воняла гора. Мусорная, вот и воняла. Майк собрал кости в тазик, но просто на гору не выбросил, а попросил для начала лопату, чтобы зарыть.

Кстати, тогда и Моралес с ним познакомился. Ведь Моралес шахтёр, лопату держать обучен. Вот и помог похоронить кости жмура. Повторяю: жмура, никакого не зомби. А верней, не совсем и жмура, а скелета. Этот самый скелет остался от Малыша Глипа. Как какого? Которого съел хвандехвар. Жуткая, нелепая смерть.

Очень прекрасно Педро запомнилось вот что. Разговор о похоронах привлёк вниманье барака. Кто-то у Майка спросил:

– Зачем зарывать? Так брось на кучу.

Он пояснил, что кости, когда неубранные, хвандехваров по новой привлекут только так. Он-то знает, он же ксенозоолог. После того пояснения не только Педро Моралес, но и рыжебородый Руперт, и долговязый Дьюи сразу прониклись к новенькому интересом. Их интерес, конечно, был о своём. Руперт о том говорил, когда Майка поблизости не было:

– Ксенозоологи – люди очень учёные, часто бывает, уходят на повышение – и тогда, может быть, не забудут и старой дружбы. Потому-то дружить с ними выгодно. Даже если они в чём-то тебе неприятны. Так-то вытерпишь пару недель, а потом тебе кто-нибудь премии выписывает до скончания дней.

А Моралес ему:

– Мечтатель! Да тебя эти все павлины первыми позабудут!

Ну а Дьюи:

– Ты прав. Но попытка – она не пытка. И ещё: ты же сам слыхал, он читал по жмуру молитву. Это значит, он совестливый.

(Нет, простая молитва. Что такое обряд призывания? Вроде, нет).

Но в глаза-то они с Майком дружили все трое. Да и с кем ещё было в том бараке дружить? Там одни шахтёры.

Кроме них подружиться с Майком пытались ещё и другие. Но они отваживали. Коли будет с павлина прок, то троим его, может, хватит, но не с целым бараком делиться!

Правда, будет ли прок? На это надежда таяла. Майк – он, вроде, хотел попасть в Башню Учёных, но проситься туда не ходил. Вообще не понятно, о чём себе думал. Опасался, единственно, загреметь на рудник.

– Нет, жидковат ты для работы на шахте, – честно его утешал Моралес. – Извини, конечно.

Ну а Руперт рыжкбородый объяснял, почему:

– Такие у нас загибаются в первые месяцы работы.

(Нет, никто не загнулся. Просто к слову пришлось).

А батрачить на фермеров – гиблое дело, если ты не с аграрной планеты. Майку Моралес так и сказал, хотя тот и не рвался. Потому как торчишь круглый день где-то в открытом поле, а туда набегут и проклятые зомбяки, и рептилистые хвандехвары. Лютоволки не набегут, да и то потому лишь, что здесь нет никаких лютоволков. Хотя адовы твари бывают всякие.

…А потом прямо к Майку в барак заглянул Флетчер. На каком он посту был в ту пору, трудно точно сказать. Вроде, типа начальствовал над охраной в районе шахтёрских бараков. Но не суть: главное, Флетчер – всегда начальство. Не всесильное, но весомое в Бабилоне. И всегда под ним ходит и пара следователей. Один Годвин, второй Мак-Кру.

Ну так вот, когда Флетчер зашёл, это значило только одно: ксенозоолог замечен. И теперь для него намечается работёнка. Потому-то Моралес Майку сказал самым первым:

– Ну видал? Твоё дело само собой решилось.

Это в смысле о том, где приткнуться, с чего харчеваться. Да, конечно, сперва Майк был должен сделать работу. Да всего ничего: хвандехваров в посёлке найти. Но он вроде бы говорил, что специалист…

Это значит, был должен найти. А иначе сдохнет.

2

Сдохнуть никто не сдох. Потому что сделал. Но перед тем, как найти хвандехваров, жилы всем помотал. Например, заявился в барак подозрительный, с новой идеей: что, если нет никаких хвандехваров, а всего лишь каннибализм. Нет, ну простого шахтёра за такое бы вздрючили, но про Майка все знали, что он не от мира сего. Мяса не жрёт вообще, вот других и подозревает. Для него, что мясные культуры в шкафах Оломэ, что человечина – всё это, в общем, лежит где-то рядом. Обижаться на это, наверно, довольно смешно.

Да попробуй ещё обидься, когда за ним Флетчер!..

В общем, его подозрения усыпили помягче. А потом Руперт вызнал, откуда донёсся слух. Оказалось, что из соседнего барака. От Нараньо, Мулинеса и Клейна – тех самых ребят, у которых перехватили рудную жилу.

Клейна потом Педро круто побил. Ну а Руперт и Дьюи замесили Нараньо с Мулинесом.

Только есть никого не стали. Потому что не людоеды.

Вроде, главную злость и сорвали, но с Майком… Короче, отношения стали прохладнее. Он ведь сам виноват. Лучше б не злил друзей, не расспрашивал о нехорошем. Это, в конце-то концов, не по-товарищески. Ведь когда бы и впрямь людоедством-то промышляли, этот Майк-чистоплюй мог бы всех попалить.

Дьюи – самый злопамятный. Он потому даже навёл на Майка коллекторов. Ну, Педала с большим кулачищем размером с голову. Не специально решил навести, просто надо было Педалу кого-нибудь сдать, кто за койку не платит. А когда всё равно хоть кого-то, да из своих, почему бы не Майка? Да к тому же, когда кто под Флетчером ходит, того Флетчер отмажет, если ему не в лом.

А потом было диво: Майк таки обнаружил гнездо хвандехваров. Очень зрелищно было, когда Годвин с Мак-Кру в этих тварей пуляли. Майк уж думал: возьмут в охранники; почему бы не взять?

Только Флетчер его с наградой всё-таки кинул.

Из-за Бенито, так думает Педро Моралес. Майк ведь связался с Бенито, а Флетчер прознал. А про Бенито в посёлке болтают разное. Странный он человек. Может, даже чуток и умишком тронулся. Но, по правде, парень-то он хороший, для латиносов лучше нет.

Жаль, что Флетчер совсем не латинос.

3

В общем, бедняга Майк устроился хуже, чем ожидали. Ничего не в охрану, а к транспортникам. Это, сказать, по правде, ни то, ни сё. Между шахтёрами и водилами вездеходов по жизни общения мало. Потому что шофёр-то тебе и не свой, и не более крут, у него вообще по жизни другие задачи. Главное что: водила не патриот, он мотается по дорогам между посёлками, а потом непонятно, за кого он теперь. Ну а ты всё сидишь в одном и том же бараке одного и того же посёлка, и горбатиться ездишь в одну неизменную шахту.

Позже коллекторы всё-таки Майка достали. Вместо Педала явился другой, с погонялом Кулак, а по имени Поллак. Этот тип вызвал Майка на поединок. Все уж думали: ксенозоологу на этом хана. Оказалось, не так. Скользкий Майк снова вывернулся, а Кулака уделал.

Что ж, бывает; Педро Моралес ценит людскую удачу, он за Майка порадовался. А вот Дьюи и Руперт – наоборот, опечалились. Кажется, оба болели за Полака.

4

Ну а с тех пор Эссенхельд появлялся в бараке всё реже, и в последние месяцы там вообще не бывал. Жил то в Башне Учёных, то вовсе в Новом Зеоне, чем-то там занимался, наверное, для него интересным.

Но когда ты уходишь, то давай уже уходи. Лучше в своём квартале не появляйся. Люди не любят, когда ты им больше не ровня. Помни, что если оставил где-то друзей, они могут тебе отомстить. Не Моралес, другие… Руперт и Дьюи – они вот как раз среди них.

Как-то раз было дело: к бараку пришла пара тёмных личностей. Настоящие уголовники, с ними шахтёрам лучше бы не якшаться. Что бы ты вместе с такими не делал – можно не уцелеть.

Уголовные типы спросили друзей Майка. Им указали на Дьюи, Моралеса, Руперта.

Педро Моралес тогда отпетлял: понял, что дело нечисто. Знал уже, кстати, что Майк в этот день вернулся как раз из Зеона. И так и думал, что с этим-то дело и связано.

Педро слинял, а Дьюи и Руперт попались. Им посулили какую-то мутную сумму только за то, чтобы кто-то из них типа позвал Майка к Бенито.

Кончилось плохо. Сумма у них сорвалась. И, между прочим, могли и с жизнью проститься. Майк их, видать, пощадил ради старой памяти. А уголовников – кончил.

(Нет, не зомбировал. Кончил из револьвера. Да, револьвер у Майка имелся. А зомбинатора не было).

Подглава 10.2. Вид на барак

(рассказывает Эндрю Трасс, охранник, Новый Бабилон)

5

Эндрю Трасс – рядовой охранник. Но он предан идеям Нового Бабилона и готов… Ну, ко всему, о чём говорили, к тому и готов. Дело ясное, Новый Бабилон – он Бабилон самый главный. А содомиты, зеонцы, или там джерихонцы, говорят, не совсем даже люди. Нет, ну люди, конечно, но, если смотреть внимательно, самую малость не дотягивают до людей. Эндрю Трасс в таком разбирается. Сам он сюда прилетел с Плюмбума-11.

Слышал ли Эндрю о культуре Сид? Тю, да кому она надо, эта культура. Эндрю так думает: надо быть человеком. Если кто не совсем человек, ему лучше не быть. А уж кто недочеловек очень сильно – тот и вовсе напрасно коптит во Вселенной место.

Артефакты? Ну да. Артефакты всегда пригодятся.

Эндрю умный? Ага. Эндрю о том уже много раз говорили.

Эндрю думает, он когда-нибудь станет начальством. В самом деле, почему бы не он? Это правда, сейчас ему до того далеко. На планете Эр-Мангали он недавно. Только что прямо с Плюмбума, можно и так сказать.

Люди злобные. Люди любят поржать. Часто бывало, люди ржали над Эндрю. Разные вещи рассказывали о маме. Будто бы Мамализа – девица с трассы. Да какая она девица; у неё уже взрослый сын!

Мамализа и правда работала на Галактической трассе. Это главная трасса во всём великом Альянсе. Но не девицей: она говорила, что стюардессой. А стюардессой быть круто. Лучше, чем ею не быть.

А фамилия Трасс – по отцу. Эндрю, правда, его не помнит. Но так думает, что отец был аристократ. Почему так решил? Мамализа сказала, что Эндрю пошёл в отца. Потому его внешность аристократическая.

Жаль, конечно, что нет про отца документов. Но понятно, с чего: время ещё не пришло. Вот придут документы – тогда-то и станет всем ясно: Эндрю Трасса надо в начальники!

Плюмбум трудное место, на нём начальников много. Потому было верным решением ехать на Эр-Мангали. Эта планета для старта чудо как хороша. Жаль, приехали злые, нехорошие люди.