Текст книги ""Фантастика 2025-178". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Артур Гедеон

Соавторы: Екатерина Насута,Евгений Бергер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 341 (всего у книги 359 страниц)

Часть 2
Дикая кошка

Глава 1
Беспощадные шипы

1

Юноша сидел на лавке под липами и слушал фокстрот – тот вырывался из открытого окна дома напротив, там играл патефон. Слышался смех. Ярко горел свет. Там гуляли. А тут в темной траве вовсю трещали сверчки. Влажная летняя ночь в городском парке убаюкивала. Но других людей – не его. Они были счастливы – не он. Кому что выпадает. Рядом что-то колко зашуршало по асфальту. Мимо проехал безногий инвалид на деревянной тележке. На таких, только с ручкой, поклажу возят на вокзале или картошку. И живые обрубки катаются. Инвалид отталкивался, как лыжник – палками, двумя колотушками. Грустное зрелище. Как пелось в старинной песне: «Из страны печали до страны невзгод». Таких сейчас много ездило по городу. Война закончилась больше десяти лет назад, но вот она – память, тысячи безногих и безруких калек, рассыпанных по городам Советского Союза.

Калека остановил свою тележку напротив его скамейки.

– Че горюешь, пацан? Ночь-то какая – живи и радуйся.

– Да ничего, – смутился он. – Просто сижу.

– Подруга бросила, что ли?

– Нет у меня подруги.

– А вот это напрасно, пацан. Руки есть, ноги есть, значит, и подруга должна быть. У меня вон только руки остались – и я не плачу. А повидал я и таких по госпиталям, у кого только культи изо всех мест торчат. Вот им горько. Закурить-то есть?

– Не курю.

– Тоже правильно. Хоть и жалко. Я бы от папироски не отказался. Ладно, пацан. Покедова.

– Всего доброго, – отозвался он.

И вновь тихонько зашуршали по асфальту колесики деревянной тележки. Говорили, из Москвы их вывезли, чтобы не мозолили глаза, не пугали уродством, не напоминали о пяти страшных годах, а вот в провинциальных городах оставили – пусть доживают. Калека уезжал все дальше по аллее, под бледными фонарями, а ему, мальчишке, хотелось плакать. Но не от сострадания инвалиду – свои были на то причины.

Рядом послышался звонкий раскованный смех. Он хорошо знал его: смеялась Лилит. Его единокровная по матери старшая сестра. Он оглянулся: да, она была с очередным парнем. Длинноногая, с золотисто-рыжими волосами – даже теперь, ночью, ее роскошные волосы рдяно золотились в свете фонарей. Юбка-колокол, блузка, туфли на каблуках. Нехватки в одежде у нее не было. Все доставалось от матери – известной драматической актрисы. Звуки фокстрота долетели и до них. Кавалер прихватил ее за руку, высоко поднял, и она провернулась на носочках, да так круто и весело, что юбка раздулась и оголила ее колени и выше. Фокстрот сменило танго. Он поглядывал на них через плечо. Потом они долго целовались. И вновь смеялись. Наконец, поцелуй на прощание, она помахала кавалеру ручкой, и тот направился по аллее к другому концу парка, где тоже были ворота. А она весело двинулась в его сторону.

Ему было пятнадцать, ей – семнадцать. В таком возрасте братья для сестер почти что домашние кролики, не более того.

Она обошла лавку.

– Ну что, Саввушка. – Его сзади обняли за плечи. – Она опять со своей компанией? С нашими артистами?

– Ага.

– Вытурила тебя?

– Сам ушел. Чего мне там делать?

– Но она была рада?

– Разумеется. На кухню захожу, а там тетя Зоя с каким-то дядькой обнимается.

– Это которая вторую сестру у Чехова играет?

– Ну да. Он ее щупает везде. Блузку задрал. Противно.

– Ну, тете Зое-то не противно, я так думаю, – хитро усмехнулась Лилит. – А даже очень приятно.

– Плевать я на них хотел. Они на меня так посмотрели, будто меня и нету. Кавалер ее говорит: «Закрой дверь, мальчик». И опять за свое. В туалет нужно было, пошел, а в ванной тоже кто-то смеется. На два голоса. Чмоки-перечмоки. Противно и гадко. Нечего мне там делать.

– Ну и мне там делать нечего, – вздохнула его сестра.

Лилит обошла лавку и села рядом с ним. Перекинула ногу на ногу.

– А к отцу пойти не хочешь? В его мастерскую?

– Он пьяный, как обычно.

– И сколько так будем сидеть? – спросила она.

– Да хоть всю ночь.

– Надо было мне к Ленке напроситься на ночь, а теперь уже поздно. Значит, будем сидеть всю ночь.

Лилит появилась в их доме пять лет назад – ей тогда было двенадцать. Мать, студентка ГИТИСа, совсем девчонка, родила ее в деревне у близких, там и оставила. Отец, иностранец, как говорили, «красавец-поляк», которого она любила без памяти, еще беременной бросил ее и вскоре уехал в свою Польшу. Но даже после войны мать не торопилась забирать ребенка – у нее вдруг пошла карьера. Все говорили о ней: талантище! Будущая Ермолова. К тому же красавица. Потом она вышла замуж за его, Саввы, отца, театрального художника, но была с ним несчастлива. Ее окружали мужчины, от них было не отбиться. Лилит появилась на пороге их дома уже двенадцатилетней худышкой, зареванной куклой-красоткой, бросилась в руки матери, которую видела два раза в год, не более того. И он, Савва, чувствуя, что в доме все неладно, что дом похож на разбитую в щепы лодку, вцепился в нее, новую сестренку, мертвой хваткой. И она привязалась к нему. Только вот Лилит взрослела не по дням, а по часам. И уже в четырнадцать, когда ему было двенадцать, вовсю гуляла с мальчишками из класса. Дикой кошкой звала ее мать, так и не сумевшая по-настоящему привязаться к дочери. Его, Саввы, отцу до падчерицы дела и вовсе не было, он ее не любил, а мать играла на сцене – на нее, талантливую актрису, красавицу, роли сыпались как из рога изобилия. Только успевай хватать. Ее обожал режиссер, так говорили, все мужчины артисты сохли по ней, так говорили тоже, публика от нее была без ума, поклонники слали ей букеты роз, в том числе и партийные чиновники, а она, их – Лилит и Саввы – мать, обожала праздники и веселье. Наконец, она же должна была как-то выпускать пар после изнурительных и вдохновенных творческих будней? Именно так она однажды и сказала его отцу, человеку замкнутому и немного странному. До житейских забот руки актрисы не доходили, для воспитания детей просто не было времени. Отец Саввы любил жену без памяти, дико ревновал, прощал ей эгоистические выверты, но в конце концов спрятался в свою раковину. Пил с товарищами в своей мастерской или один. Так они и жили в маленьком семейном аду. И только с Лилит все сходило как с гуся вода – сама эгоистичная, под стать матери, веселая, ни к чему не относящаяся серьезно, она неслась быстрым корабликом вперед на всех парусах. А может быть, летела тополиным пухом на летнем ветерке. «Исполнится восемнадцать, – говорила она, – сбегу из дома. Выйду замуж за офицера и уеду за тридевять земель – и не отыщете». Эти слова больно ранили пятнадцатилетнего Савву: без единокровной сестренки он не представлял себе жизни. Он любил ее с самого первого дня: вначале как маленький мальчик, которому не хватило материнской любви, а теперь как юноша – умопомрачительно привлекательную девушку…

– Вон они, – кивнула Лилит на компанию, которая выходила со двора под гитарные переборы и чей-то нарочито сладкий тенорок. – Богема! Пойдешь в артисты? – усмехнулась она.

– Ага, сейчас, – хмуро откликнулся он. – Я их всех ненавижу. Они точно через парк пойдут – может, уйдем?

– Сейчас. Они это место в парке не купили. Посмотрю на них поближе. И ты сиди, пусть она полюбуется на сироток…

– Да ладно тебе.

– Что да ладно? Сиди, говорю.

Он знал, что спорить с Лилит бесполезно: за привлекательной романтической внешностью скрывалась очень волевая и смелая девушка, которая могла ответить кому угодно и как угодно, ни перед кем бы не спасовала. И если она плакала, а иногда такое случалось, но только когда оставалась одна, то это значило, что нечто горькое уязвило ее в самое сердце, укололо очень глубоко.

Стайка артистов и к ним примкнувших вошла в парк и не спеша направилась по аллее в их сторону.

– Надо было уйти, Лиль, – сказал Савва.

– Обойдутся, – процедила сестра.

Они вплывали по очереди то в свет одного фонаря, то другого, отливала золотом дека гитары. Все ближе звучал тенорок. Артистическая компания роковым образом приближалась. Их мать, первая красавица драматического театра, выделялась особенно красным платьем в талию и густыми темными волосами.

– Иногда мне кажется, что я ее ненавижу, – тихо проговорила Лилит.

– Да ладно тебе.

– Правда.

– Это тот самый голосит, – презрительно заметил юноша.

– Кто?

– Ну, тот самый артист, что на кухне тетю Зою обнимал. Чтоб ему пусто было.

Тенорком пел стройный красавчик-брюнет, тетя Зоя так и липла к его плечу. Он выводил романс «Гори, гори, моя звезда».

– А хорошо тянет, мерзавец, – усмехнулась Лилит.

Еще две пары шли в обнимку. Их мать держалась за руки с уже немолодым, но очень холеным мужчиной. Шла, откинув голову назад, глядя в ночь, на звезды и луну. Кажется, ей было свободно и хорошо. Она то и дело немного манерно подносила к губам сигарету.

– А чего он ее за руку держит, а? – поинтересовался Савва.

– Чтобы не упала, – ответила Лилит. – Это их режиссер.

– Козел он.

– Возможно. Держи хвост пистолетом, Саввушка. Не теряйся и не тушуйся.

Компания оказалась в двух шагах и наконец поравнялась с молодыми людьми.

– Жанка, кажись, твои, – кивнула «развратная тетя Зоя» на скамейку и двух подростков, с интересом наблюдавших за компанией.

Их мать тотчас отняла свою руку у солидного дядечки, тот даже вздрогнул. Но поздно – получилось очень заметно и даже показно. Сказала своим:

– Вы идите, я догоню.

– Уверена? – спросил солидный дядечка.

– Уверена. Иди же.

Тенорок нагло и с вызовом подмигнул Савве. Юноша лишь враждебно поджал губы и опустил глаза. Компания двинулась дальше, их мать, затянувшись поглубже, кивнула:

– И чего вы тут ночью сидите, как бездомные?

– А мы и есть бездомные, – усмехнулась Лилит.

– Не дерзи.

– Ой, пардон, маман, пардон.

– Говорю: не дерзи. Савва, чего ты сбежал из дома?

– Чего сбежал? – возмутился он. – Там кругом по всем углам обжимаются и целуются. В ванну зайти нельзя.

– Я что, не могу гостей пригласить домой? – вдруг сдержанно, но взъярилась она. – У нас сегодня генеральная репетиция была. Из горкома партии приходили. Проверяли, вынюхивали. Мы сегодня все как одна натянутая струна были. Как пережили этот день – неизвестно. И что с того, что мои коллеги пришли ко мне в гости? Я должна свою жизнь под вас переиначить, что ли?

– Жанка! – услышали они с того конца парка оклик Зои.

– Жанна Евгеньевна, мы вас ждем! – это кричал тенорок.

– Сейчас! – крикнула она им. – Отправляйтесь домой немедленно, и по постелям. – Она щелчком запустила окурок в траву. – Чтобы я вернулась – вы уже спали.

– Сейчас, – усмехнулась Лилит.

– Что?

– А то. Ладно я. У меня свидание было. А Савва уже собирался спать, так вы ему по ушам своей гитарой наездили, базаром своим, так какой тут сон? Развела малину…

– Что?!

– А то, то, – с вызовом бросила дочь. – Сама все слышала.

– Ладно тебе. – Савва примирительно взял сестру за руку.

Но она гневно вырвалась.

– Пусть правду слышат, не только гитарку свою.

– Ух ты! – нарочито удивилась мать. – Ты тоже так думаешь, Савва?

– А что, что?! Отца бросила, – вдруг прорвало сына. – Он один в своей мастерской, даже домой не приходит!

– И правильно, нечего этому алкашу дома делать, его даже из театра турнули. – Она ткнула пальцем в дочь. – А ты, девочка, за «малину» ответишь.

– Правда, что ли?

– Правда.

Лилит усмехнулась:

– Вот напишем в тот самый твой партком, который вас проверяет, и дадут вам взбучку.

– Правда, что ли? – Она скопировала вопрос дочери.

– Правда, – ответила та, тоже срисовав ответ.

Глядя в глаза дочери, мать неожиданно весело рассмеялась:

– Личико ангельское – да сердечко бесовское. И зачем я тебя привезла из деревни? Жила бы там себе, коз пасла и коров доила. А тут вон в моих нарядах и с моим жемчугом на шее с парнями по ночам шляешься, как потаскуха, и еще права качаешь. Ну не свинство ли? Да ты и есть потаскуха.

– Было в кого пойти, мама.

– Ах так?

– Вот так.

– Жанкаааа! – крикнул один из мужчин театральной компании с того конца парка. – Ждеееем!

– Иди, кобельки зовут, – бросила Лилит.

Мать долго и уничтожающе смотрела на дочь.

– Вернусь, чтобы спали, – ровно сказала она и пошла к своим.

Лилит подскочила с лавки, неожиданно схватила на груди нить жемчуга, рванула с шеи, тот посыпался, и запустила остатки вслед матери.

– А жемчуг твой – фальшивый! Как и ты!

– Иди к черту! – даже не обернувшись, ответила мать.

– Прокля́тая, – очень тихо, но огненно вслед ей проговорила Лилит.

Мать услышала – она обернулась к дочери. Послала ей воздушный поцелуй, усмехнулась и пошла своей дорогой. Савва и Лилит смотрели ей вслед – их мать умела ходить, все мужчины смотрели на нее, когда она хотела одной только походкой привлечь их внимание.

– Никогда не прощу ей, что она бросила меня на деревенскую родню. Она родила меня там, уехала, чтобы родить в этой дыре, избавиться, и бросила, чтобы ее не выгнали из ГИТИСа. Приезжала два раза в год. Я даже не понимала, кто это. Пообнимает, нацелует, наплачется – и опять на полгода исчезнет. И забрала, только когда тетя Паша умерла. Они были добрые люди. Я им благодарна. Но ей не прощу. Никогда не прощу.

– Пошли домой, Лиль.

Но Лилит, даже не услышав его, все еще дышала нервно и глубоко, почти задыхалась от гнева, глаза блестели негодующе и зло.

Они посидели еще минут пять, пока Лилит не отдышалась, не успокоилась. Едва они встали со скамейки, Савва глянул на асфальт, на мутно сверкавшие рассыпанные шарики.

– Может, собрать его, а? Жемчуг? Хоть и фальшивый, а все-таки.

– К черту – значит, к черту, – только и ответила сестра.

В эту ночь они уснули по своим кроватям нескоро, всё ждали, что сейчас придет их мать и что будет дальше. Но в эту ночь она так и не вернулась. Она пришла утром, открыла дверь в их комнату, смущенно и примирительно улыбнулась:

– Детки, простите меня, давайте забудем все, что было ночью.

– Ладно, – сказал Савва.

Лилит промолчала. Только отвернулась к стене. Мать не стала настаивать. Впрочем, мир в семье, пусть и хрупкий, был в интересах всех троих.

2

Прошел год. Савве исполнилось шестнадцать. И Лилит повзрослела. За этот год она стала настоящей женщиной. Новые знакомства с мужчинами только помогли в этом: она уезжала с компаниями, Савва не видел ее днями. Ревновал, конечно, но что за глупость ревновать к сестре? Тем более что та была влюблена в очередного кавалера и счастлива. Зато Савва рисовал, как видно, талант отца передался ему. Мать больше не церемонилась с ними и после театра пропадала когда хотела, где хотела и с кем хотела. Отца Савва видел редко и, если честно, сам избегал его. А тот закрылся теперь уже наглухо в своей раковине. Семьи так и не вышло. Про мать с насмешкой говорили: «Жанна Стрельцова опять крутит любовь, поклонники ходят за ней толпами. Ну так что ж, красива, талантлива и похотлива, куда от такого подарка сбежать?» И так далее. Такой разговор Савва услышал однажды в театре за кулисами – мать взяла его с собой на спектакль. Интересно, что говорила это другая актриса, та самая «мамина подруга тетя Зоя». Она-то была, как правило, на вторых ролях. Но Савва ничего плохого о матери и слышать не хотел. Когда она появлялась, то свое внимание уделяла именно ему – не дочери. Жанна Стрельцова так и не простила Лилит тех резких и обидных слов. Да что там, одного слова: «прокля́тая». Взаимная нелюбовь только расцветала и пускала свои корни и шипы во все стороны.

Однажды, в дождь, Лилит вернулась домой среди ночи зареванная, промокшая насквозь, с размазанной по лицу косметикой. Она буквально упала Савве на грудь.

– Что с тобой?

– Он меня бросил, вот что. Денис. Сказал: я шалава и сука. Вот стану по-настоящему сукой – вот тогда они у меня узнают.

– Иди переоденься, – со всей мужской ответственностью посоветовал он. – Простудишься.

Она вернулась в коротком махровом халате, подаренном ей матерью. Савва усадил ее на кухне, взялся отпаивать чаем.

– В буфете вино есть – налей мне.

– Может, не надо?

– Надо, – твердо сказала она. – Хочешь, чтобы я заболела?

– Не хочу.

– Ну вот и делай, Доктор Айболит. Думаешь, я раньше не пила?

– Не знаю.

– А ты покумекай. Все равно же выпью.

Он достал бутылку, налил ей полбокала. Лилит выпила залпом и попросила еще. Савва плеснул еще полбокала, она и это выпила махом, только сильно морщась, и разом повеселела. Еще лихорадочнее заблестели глаза, лицо вспыхнуло ярким румянцем.

– Ты мой умничка, – сказала она, протянув к нему руку через стол, сжала пальцы. – Что бы я без тебя делала, Саввушка?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Я знаю: горевала бы… А скажи мне, я тут услышала недавно: это правда, что твой отец… – Она медлила.

– Что мой отец?

– Из семьи колдунов. Правда?

– Кто тебе сказал? – нахмурился юноша.

– Услышала краем уха.

– От кого?

– Да какая разница, от кого. Услышала, и все. Так правда или нет?

Савва опустил глаза.

– Вроде как да.

– Ну расскажи – интересно ведь. Твой отец тоже колдун?

– Нет, – замотав головой, грустно рассмеялся Савва. – Он поэтому больше с родней и не общается, что они такие.

– Какие – такие? Ты расскажи.

– А вот такие – странные. По-своему они живут…

– Я сейчас возьму ложку и ударю тебя по лбу, – очень серьезно пригрозила Лилит. – По-своему, как это? Вилкой суп ели и шилом сахар в чашку накладывали?

– Сейчас, погоди меня бить ложкой…

Савва стал мучительно вспоминать. Его возили в тот дом, пока отец не разругался со своей родней. И он, Савва, был тому свидетелем. Ему тогда исполнилось семь лет. Он хорошо помнил отца, тот был с бородой, как-никак художник, он, Савва, крепко держал его за руку. Вернее, это отец крепко сжимал его ручонку, словно боялся отпустить. Савва пока мало что понимал, но видел, как люто ссорились взрослые: отец и дед. Все происходило перед крыльцом, на фоне дома, чей фасад сплошь покрывала хитрая таинственная резьба. Отец уже готов был увести его отсюда, но не все слова с обеих сторон были сказаны.

«В этом доме, говнюк, твои предки поколениями жили, так уважай эти стены! – страшный лицом, с длинной седой бородой, рычал дед Берендей в гневе его отцу. – Благоговей перед ним! И не балаболь лишнего!»

«Уважать эти стены? – возмущался отец. – Благоговеть?! Да вас все село боится! Как и сто лет назад боялось! Только и слышал в спину: «Колдуны! Колдуны!» С самого детства слышал! Стыдно было! И гнусно».

«Так правду они говорили! – с усмешкой и превосходством отвечал дед Берендей. – Какие есть – такие есть. И живем тем, и гордимся тем! – Он кивнул в сторону улицы. – А эти пусть боятся! Страшно им – и правильно! На ладонь положим, прихлопнем и разотрем. А что стыдился, так дурак! – Дед Берендей мрачнел на глазах, враждебно качал головой: – Чужой ты нам, Андрошка! Чужак! Проваливай отсель!» – прорычал напоследок он.

Отца, в обычной жизни человека негромкого, прорвало:

«Да я сам не хочу с вами ничего общего иметь! Говорю же: стыдно мне за такую родню! И за то, что вы творите! На одних чуму нашлете, другим такого скажете, что у людей потом вся жизнь боком идет. И стыдно, и больно! И перед людьми, и перед Богом стыдно!»

«А ты разве не читал партийные книжки, а? – усмехнулся дед Берендей. – Бога-то нет! Не знал?»

«Для вас точно Бога нет, – согласился отец. – Угораздило же меня уродиться в таком аду…»

«В аду, значит?»

«Именно, где вам самое место».

«Ну так вот что я тебе скажу: проклинаю тебя, не сын ты мне более, – огненно выдохнул дед Берендей. Кивнул на Савву. – И высерка своего забирай от этой потаскухи актриски! Пошли вон – оба».

«Пошли, Савва», – сказал отец и потащил сына за собой по тропинке через сад к воротам.

Только один раз он, Савва, обернулся на деда, которого по-своему любил и к которому привык. Глаза того горели неумолимой ненавистью и гневом. И готовы были, казалось, испепелить и сына, и внука заодно с ним. Но причины ссоры, смысла конфликта он тогда уразуметь никак не мог в силу малолетства, это потом по крупицам стала копиться в его голове информация о семье отца, и картина, надо сказать, вырисовывалась жутковатая.

Спустя несколько лет, когда дед Берендей умер, он снова попал в дом своих предков. Бабка Чернуха позвала сына и внука – она-то скучала по ним. И вновь он, Савва, уже двенадцатилетним отроком стоял перед домом и смотрел на фасад. К нему подошел Медведь, дядя, старший брат отца.

«Гляди-гляди, – беря племянника за плечо, кивнул на резной фасад Медведь. – Для кого каракули, а для нас – святыня. Этим языком наши боги с нами говорят, малышок. Вырастешь, может, и узнаешь, что к чему. Хотя вряд ли. Дед Берендей и с того света погрозит: не бывать тому! – рассмеялся он. – Хоть и не виноват ты, а все равно против. Он отца твоего проклял, братца моего младшого, и тебе, семени его, не доверял. И сказал: помру, но чтобы тайное письмо предков корню Андрошкиному неведомо было, – подражая голосом деду, мрачно заключил: – Недостойны! – и вновь засмеялся, прижимая к себе юнца. – Так-то, корень Андрошкин! Слово деда Берендея – закон!»

– Ну, чего задумался? – кивнула Лилит. – Предложение дать тебе ложкой по башке еще в силе, кстати. Слышишь, братец Саввушка? – вкрадчиво, но миролюбиво спросила она.

– Слышу, – кивнул он. – Они живут за речкой Лиховой. Семья отца. Их боится вся деревня. Все это село – Зырино. Их дом стороной обходят.

– Да почему?

– Они могут порчу навести, например.

– Как это?

– Нагадают, и у тех, кто против них, вдруг корова сдохнет. Или крысы набегут.

– Да ладно?

– Ага. Могут приворожить, ну это насчет любви. Мужчину к женщине и, наоборот – женщину к мужчине. – Он вдруг подумал, как бы это было здорово, съездить к бабке Чернухе и попросить любовного напитка. Он ведь есть у нее, точно есть. Подлить его Лилит, чтобы она влюбилась в него. Увидела бы в нем не только брата…

– Чего замолчал? Про любовь – это интересно. Я люблю про нее. Дальше давай…

– Продадут отвар какой-нибудь женщине, она капнет его во время застолья тому, кого любит, и тот уже не отвертится от нее. Будет сохнуть по ней, а если не получит свое, ну, любви, так и помрет сухой веткой. Это так моя бабка Чернуха говорила.

– Ух ты – интересно. Плесни сестренке еще вина.

– А может, хватит?

– А может, хватит задавать дурацкие вопросы и указывать старшей сестре? Сказала: плесни. Поухаживай за дамой. Но могу и сама.

Она потянулась за бутылкой.

– Я сам.

Он налил ей еще полбокала. Теперь она отпивала вино небольшими глотками. Выдвинула стул из-за стола, перекинула ногу на ногу, оголив колени и бедра.

– Чего ты на мои ноги пялишься? – с улыбкой спросила она.

– Не пялюсь я, – вспыхнул он.

Она смеялась, глядя ему в глаза. Лилит знала, какой эффект производит на парней. Как они слюнки по ней глотают. И пользовалась этим. В приглушенном свете люстры огнем горели ее рыжие волосы. Сверкали яркие зеленые глаза, почти всегда веселые и шальные, от которых у тех же мужчин голова кругом идет, потому что заглянут они в эти глаза и уже предвкушают близость. Сверкали в электрическом свете золотом круглые колени. И пахло от нее дождем и чем-то дурманящим, отчего тоже скулы сводило. Как же повезло тем, кто обнимал ее ночами, когда она пропадала вне дома. А ее обнимали, и часто – он точно знал это…

– Еще как пялишься. Я твоя сестра, Саввушка, между прочим. Не забыл? Продолжай про свою родню.

Савва поймал ее взгляд, сам хитро прищурил глаза:

– А еще они могли проходить в другой мир.

Лилит нахмурилась:

– А это как? Не понимаю. В какой другой мир?

– В мир мертвых.

– Да ну?

– Всю избу моей родни боги языческие охраняют. Потому что их изба – ворота. Так мне дядька Медведь, старший брат отца, говорил. Первый круг охраняет бог Морок, тот, что людей морочит, уводит в сторону, а то и губит, за ним – Мара, богиня смерти, а потом уже – сам Чернобог, верховный. Через эти ворота можно войти и попасть туда, где живут мертвецы. Взять там то, что тебе нужно, и вернуться обратно.

– Врешь, поди? А, Савка? Заливаешь ведь?

– Почему – правду говорю, – нахмурился он. – Я бы такого сам и не выдумал.

– Да, такое нарочно не придумаешь.

Он кивнул, что означало «именно так».

– Вон вы какие, Беспаловы, – не сводя с брата взгляда, усмехнулась Лилит. – А что они могут взять там, среди мертвецов?

– Траву какую, например. Сонную, приворотную, любовную, смертную. Я точно не знаю. Слышал их разговоры только. Что-то запомнил. Или воду – живую и мертвую.

– Как в сказке, что ли?

– Ну да. А еще они могут то, что понять никак не получается.

– И что же это?

– Вот если человек умрет, душа его уходит навсегда. Так вот, они могут не дать душе уйти, а сохранить ее до срока между небом и землей. А потом помочь вернуться обратно, сюда, в этот мир, но уже в другом теле. Я не понимаю, как такое может быть. – Он пожал плечами, отрицательно замотал головой: – Не понимаю, но верю им.

– И все это ты слышал от них? От своей родни?

– Да, они же говорили при мне. Говорили, а меня не замечали. Я был-то малышом. Но слушал и запоминал. О том, что душу можно задержать до срока, говорила бабка Чернуха какой-то женщине. Та пришла за помощью. Вот это я помню хорошо.

– Хотела бы я попасть в эти ворота, а то и заглянуть за них.

– Туда только своих допускают, кто из семьи.

– А тебя могут?

Он отрицательно покачал головой:

– Меня вряд ли. Дед Берендей моего отца, своего сына, проклял, потому что он наперекор им пошел. Отказался от семьи, от их колдовства. Нашу с тобой мать плохими словами дед назвал, и меня заодно. Мне тогда семь лет было. Потом дед Берендей умер, но наказал, чтобы нам, мне и моему отцу, никаких тайн не открывали. Слово со всей семьи взял. Бабка Чернуха его не ослушается. – Он вспомнил: – Я главное не сказал: чтобы туда попасть, надо заклинания знать. А вот их мне точно никто не расскажет.

– Жаль, очень жаль, – вздохнула Лилит. – А то я бы за тайнами туда сходила. Принесла пяток-другой тайн, может, и помогли бы они в дальнейшей жизни.

– Только ты об этом никому лишний раз не говори – из комсомола выгонят, – предупредил он ее.

– Да что ж я, дура, что ли? – Она зевнула, прикрыв ладошкой рот. – Ладно, пошли спать. И еще…

– Что?

– Не подсматривай за мной, а то я тебя знаю.

– Чего ты знаешь?

– Того знаю. Смотришь на меня из-под одеяла, когда я рубашку надеваю.

– Да не смотрю я, – совсем уже смутился он.

– Еще как смотришь. Сейчас переоденусь, потом тебя позову. Только душ сначала приму.

– Ладно, – согласился он.

Когда в ванной комнате бурно зашумел душ, Савва взял бокал с недопитым вином и потянул к носу. Пахло сладко. На ободке остались следы ее помады. Беспощадные шипы неутоленной любви к Лилит кололи, мучили его. И всякий раз она была так близко – только дотянись и коснись рукой. Руки, плеча, щеки. Ее по-девичьи ярко-алых губ. Он осторожно коснулся красного следа на бокале языком. Ему очень захотелось приобщиться через это вино к своей сестре, как к божеству. Зажмурившись, он опрокинул бокал – выпил все без остатка. И даже капли на язык вытряхнул. И почти тотчас горячая волна покатилась по его телу. Это было блаженство. Интимный акт. Любовная связь. Единение. Он словно ее попробовал, свою Лилит, вкусил ее плоти и крови, ее сердца и души. И сидел так и мечтательно смотрел на немецкую фарфоровую статуэтку на полке, которая там стояла годами.

– Ну, чего млеешь? – спросила Лилит.

Савва очнулся. Она вышла из ванной в длинной ночной рубашке, вальяжно оперлась о косяк.

– Спать идешь, Саввушка, или тут всю ночь кемарить будешь?

Он с тем же упоением кивнул сестре:

– Уже иду. А посуда?

– Завтра помоем. Я с тобой еще поболтать хочу – о тех самых вратах в другой мир. Ведь кому расскажешь – не поверят.

– Говорить об этом никому не надо, – вставая, замотал он головой. – Даешь слово?

– Не дура – понимаю, – очень серьезно ответила Лилит.

– Даешь слово?

– Даю, даю слово. Вдруг мы туда однажды попадем? – И тут же непринужденно рассмеялась: – Ты и я?