Текст книги ""Фантастика 2025-178". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Артур Гедеон

Горецкий язык проглотил. Он плохо различал ее черты во мраке – только видел, как лунный свет растекается по ее телу, укрытому тонкой полупрозрачной рубашкой. Но даже отсюда он видел, что она прекрасна. Красота, стать, гибкость кошки, музыкальный голос – все было с ней. Одним словом, Елена…

Но как же ему сейчас захотелось домой! Броситься с головой в зеркало и кубарем выкатиться в зале Эрмитажа, к дохлым египтянам. Но там ждала его Лилит, а с ней разоблачение, тюрьма, позор!

– Я знаю, ты не человек, – вдруг убежденно открылась Елена, – ты – бог, но кто именно? За мной охотились все, но кто ты?

Пора было решать: быть или не быть. Оказаться разоблаченным дураком, которого сбросят со скалы за святотатство, или стать вероломным победителем. Очень вероломным и коварным подлецом, самым бесчестным и отпетым негодяем, но живым и здоровым. Да еще в прибытке – помять и потискать в постели эту женщину, ее богоравное тело…

Недолго думая он выбрал второе. Тем более что негодяйствовать ему было не привыкать.

– Я – Аполлон, – уверенно сказал Горецкий и ступил в поток лунного света. – Сын Зевса!

– Я так и знала! – восторженно сказала Елена. – Но что за рубище на тебе, мой прекрасный Феб?

Только тут он вспомнил, что стоит перед ней в одежде из пары-тройки московских бутиков. В одежде, собственно, неплохой, но мало подходящей к ситуации. Он хотел было поспешно сказать: мол, так сейчас ходят на Олимпе, последний писк моды, но сдержался. Истеричный крик Елены Прекрасной: «Стража, ко мне, убейте его!» – предостерег его от острот. Не за кафедрой в университете!

– Я оделся так, чтобы никто не догадался, кто я; чтобы меня приняли за раба и оставили в покое.

– Умно, – согласилась она.

Но, кажется, что-то еще смущало ее – и прекрасного Феба она представляла немного иначе.

– А почему у тебя такая несуразная внешность?

А вот реплика «несуразная внешность» обидно уколола его. «Претенциозная бабенка! – подумал он. – Принцесска на горошине».

– Чтобы подобраться к тебе, я изменил свой облик, Елена. Как это часто делают боги.

– Да, знаю, – очень просто кивнула она. – Зевс обратился в лебедя, чтобы подкрасться и соблазнить мою мать Леду. Я так до сих пор и не знаю, кто мой отец – Зевс или спартанский царь Тиндарей.

Горецкий подумал: она права. Искусствоведы до сих спорят, кто ее настоящий отец. Похотливый Зевс то и дело превращался в разных зверюшек, птиц, в дождь, чтобы овладеть той или иной богиней, царицей или просто симпатичной женщинкой.

Елена села на кровати, подтянула к животу ноги, прихватила себя за колени.

– Подсядь ко мне, прекрасный Феб.

Он осторожно сел на край ее пышной кровати.

– Все, как ты скажешь, Елена.

– Когда же ты примешь свой истинный облик? Я смущена от того, что мне приходится называть уродливого раба прекрасным Аполлоном.

«Вот избалованная сука, – подумал Горецкий. – Будет тебе сейчас Феб!»

Пора было действовать, и ночной гость сказал:

– Дай мне руку, Елена. Этим прикосновением ты сама вернешь мне мою внешность.

– О, с радостью! – пропела она и протянула ему руку. – Стать частью твоего волшебства – это честь для меня!

Властно сжав ее руку, он мучительно вспоминал, как выглядел знаменитый Аполлон Бельведерский, но наконец мозаика сложилась, и вскоре это видение передалось и Елене. Было видно, как жадно вспыхнули ее глаза, как стала трепетно вздыматься высокая грудь первой красавицы античного мира, как приоткрылся рот, желая немедленного поцелуя.

– Да, ты прекрасен! – вырвалось у нее. – Таким я всегда видела тебя во сне!

– А ты видела меня во сне?

– Конечно! Даже когда я была совсем девочкой, с Тесеем. Он и его товарищ, такой же старик, выкрали меня из дома, а потом делили, бросая кости; с мужем Менелаем, а он был хорош; с красавчиком Парисом я думала о тебе! А мои женихи! О, боги Олимпа! – покачала она головой. – Первые красавцы-цари приехали ко мне свататься со всей Эллады. Думаю, ты слышал об этом! Ходили петухами передо мной, разве что не кукарекали! – рассмеялась она. Она сменила позу, скрестила перед собой ноги и стала загибать пальцы: – Аякс Великий из Саламина, Алкемон и Амфилох из Аргоса, Эвмел из Феры, Анкей из Самоса, Патрокл из Опуса, Поликсен из Элиды, Одиссей с Итаки…

– И Одиссей там был?

– Еще как был! Всех решил надуть и выпроводить вон. А сам хотел остаться. Тот еще хитрец. Но мне он показался симпатичным…

– Не стоит перечислять всех, Елена. Просто скажи, сколько их было всего? А то пальчиков не хватит…

– Тридцать пять, кажется, или тридцать семь? Точно уже не помню. Но досталась я Парису, только и он мне уже надоел, если честно. Это так трудно – любить все время одного мужчину. Всегда хочется большего и лучшего. – Ее глаза заблестели совсем лукаво. – Но за всеми этими бородатыми царями я всегда видела один лик – прекрасный и чистый лик Аполлона! Мне и юный Парис приглянулся, потому что немного походил на тебя. Совсем чуть-чуть. – Она в доказательство своих слов даже свела перед носом мнимого Аполлона указательный и большой палец: – Капелечку.

«Интересно, врет она или нет? – подумал Горецкий. – Да неважно!» Чего тянуть, если она видела за всеми этими бородатыми физиономиями его безбородый лик? Пора идти в атаку.

А вслух сказал:

– Ты же не откажешь богу Аполлону в одной безобидной просьбе?

Но красавица лишь соблазнительно улыбнулась:

– Как я могу отказать самому Аполлону? – Сидя в той же позе со скрещенными ногами, она потянулась к нему, и под рубашкой открылась ее грудь. – Я выполню все, что ты скажешь.

– Поцелуй меня.

– Я так и знала, что ты попросишь об этом!

Он взял в ладони ее лицо. Это был воистину волшебный поцелуй! Таковым он показался и Елене, и ее ночному гостю. И Елену Прекрасную повело от этой близости, и его, хитрого и ловкого путешественника по временам.

– Ну как? – спросил он.

– Зачем вопросы? Обними меня и поцелуй еще, – на этот раз почти потребовала она. – И покрепче обними!

Как он мог отказать Елене Прекрасной в такой просьбе? Как мог не впиться в нее губами, как в сочный плод? И он обнял, и поцеловал, и впился, и плохо верил тому, что происходит, когда в ладони его влилась ее полная молодая грудь, а потом жадные руки прошлись и по ее бедрам, поднимая рубашку.

– Сбрось одежды, милый Аполлон, чтобы третий поцелуй был самым горячим и неистовым! – прошептала Елена.

Горецкий немедленно и очень проворно разделся. А Елена уже легла на спину и подтянула вверх ночную рубашку. Вот оно, первое лоно мира, вспыхивая до головокружения, думал Горецкий, то лоно, о котором мечтали ее современники, люди и боги, художники и скульпторы, писатели и поэты всех веков! Вот оно!

И он возлег на нее, и Елена оказалась проворной и опытной любовницей, и много сделала сама, и со всей страстью откликалась на его любовные атаки, и закусывала губы, и впивалась в него ногтями, и все главное они испытали вместе, в одни мгновения.

– Именно так я представляла себе любовную схватку с Аполлоном! – оплетая его руками, прошептала она ему на ухо. – Но я слышала о тебе, что ты можешь любить всю ночь подряд, почти не прерываясь, так исполни это, мой прекрасный бог! Люби меня всю ночь!

«Вот же похотливая спартанка! – подумал Горислав Игоревич Горецкий. – И все при муже, который сейчас занимается оборонительными сооружениями! Стыд-то где?»

Но исполнял и выполнял, пока оба они не очнулись и не услышали, как в дверь спальни колотят кулаком, даже сразу двумя, и наперебой.

– Кто там у тебя, спартанская шлюха?! – гневно-рыдающим голосом вопрошал мужчина. – Я слышу ваши голоса! Открывай немедленно, пока я не взломал дверь!

– Кто это? – спохватился Горецкий.

– Кто-кто, Парис, конечно! А поначалу я подумала, что Менелай! О, мой Зевс, все перепуталось в голове!

– Я бревном вынесу дверь! – ревел по ту сторону рогоносец Парис.

– Аполлон, ты должен исчезнуть немедленно, – потребовала она. – Ты потом еще вернешься, я буду ждать тебя! Завтра буду ждать! Но сейчас я должна оказаться одна! Просто исчезни, как ты умеешь! Раз – и нет тебя! Ну?!

До Горецкого только сейчас дошло, что он не спит, что это явь и в этой яви сейчас его будут рубить на куски мечом. И не кто-нибудь, а сам сын царя Приама – легендарный царевич Парис!

Тот еще бушевал за дверью, когда Горецкий слетел с брачного ложа Елены Прекрасной, прихватил свои рабские лохмотья из московских бутиков, старясь не забыть ничего; как и был, голый, подскочил к золоченому зеркалу, увидел свое искаженное от ужаса лицо, отбежал, разбежался и бросился в медную позолоченную зыбь, по которой перетекали едва заметные сверкающие бусинки, что говорило: вход открыт! Последнее, что он услышал, был удар бревна в двери спальни Елены Прекрасной, сухой треск дерева и мужской вопль: «Где он, потаскуха? Я убью его!»

…Он обнаружил себя голым на полу Эрмитажа, в Египетской зале. Над ним стояли двое – Лилит и Тифон. Последний похабно улыбался.

– Ну, ты все сделал, Горецкий? – спросила Лилит.

Он поспешно закрыл одеждой причинное место.

– О чем ты?

– Да все о том же. Я про Елену?

– А, да… Елена… Да уж…

– Говорила же: это как к зубному врачу сходить.

– Развратник ты, дядя, – весело сказал бородатый гигант. – И как она? У-ух, верно?

Лежа голым на полу, Горецкий кивнул:

– Как и говорит история, она прекрасна. Милая, вкусная, умелая, не зря ходила по рукам с двенадцати лет.

– Ох, развратник! – с удовольствием покачал головой Тифон.

Внезапно в зеркальном отражении, шагах в пяти от вертикальной поверхности, появился мутный силуэт мужчины-атлета в короткой тунике. Он осторожно приближался и тихонько, но злобно рычал. Его лицо было разгневанным, в руке он держал меч. Лилит, Тифон и Горецкий, который поднялся и прикрывался одеждой, все втроем уставились на мужчину. А тот подходил все ближе и становился все яснее видим. И чем ближе он подходил, тем быстрее его гнев перерождался в ужас. «Кто вы?! – услышали они приглушенный голос. – Кто вы?!» А за спиной культуриста уже маячил силуэт молодой женщины в ночной прозрачной рубахе, с копной всклокоченных волос. «Злые демоны! Духи-мстители! – в ужасе прошептал культурист. – Аласторы! Ламия! Мормо! Гелло! Вот кого ты, шлюха, привела к нам в дом! Вот с кем совокуплялась!» Женщина в ужасе закрыла рот руками, но глаза говорили сами за себя.

– Пора заканчивать с этой греческой трагедией, – сказала Лилит, достала из кармана шкатулку с волшебным порошком, открыла, зачерпнула порошка и бросила щепоть на зеркало. – А то поналезет сюда всякого.

Бусинки рассыпались, и тотчас зеркало померкло. Чудесный портал закрылся.

– Еленке-то сейчас достанется на орехи, – хохотнул Тифон. – А ничего так бабенка, я ее разглядел. Есть что пощупать.

– Так ты довольна, Лилит? – спросил Горецкий.

– Оденься, и едем к тебе домой.

– Мой дом сгорел.

– Сгорел особняк Хана Барбакана на Рублевке, но есть еще небольшой дом в другом пригороде, в Медведках, не так ли? Думаешь, мы о нем ничего не знаем? Едем, Горецкий. У нас впереди разговор, я ждала его очень долго.

Они покинули Эрмитаж на рассвете. Большой черный автомобиль мчался по трассе Санкт-Петербург – Москва. По дороге не разговаривали. Горецкий так и совсем отключился – после ночных-то приключений. «Прости, Лилит, – всхрапнув еще в начале и тотчас вскинув голову, пробормотал он. – Эта потаскуха Елена меня совсем вымотала». Тифон хрюкнул смешком. «Спи спокойно, Горецкий, – с переднего сиденья отозвалась его спутница. – Есть еще время…»

В полдень они въехали в скромный поселок Медведки, подкатили к одноэтажному кирпичному дому за таким же кирпичным забором.

– Подъем, Горецкий, – сказала Лилит.

– Слышу, слышу, – откликнулся он, потягиваясь и зевая. – Боже, спина затекла.

– О Боге вспомнил? – усмехнулась Лилит и открыла дверцу. – Как раз вовремя.

– Мне с вами? – спросил Тифон.

– Конечно, – ответила она.

Горецкий отпер калитку ворот, они зашли в скромный садик, прошли по раскисшей и заснеженной тропинке к дому, поднялись на крыльцо. Хозяин открыл двери, сказал:

– Прошу.

Лилит вошла в небольшую прихожую, огляделась.

– Скромно, очень скромно.

– Да я вообще скромен, – разматывая шарф, сказал Горецкий.

– Ну да. Берлога для раненого медведя, для беглеца. Но для меня, старого охотника за головами, нет скрытых берлог. – Она не стала раздеваться и разуваться, прошла как есть, в сапогах. – А где зеркала, Горецкий?

– Я ненавижу зеркала, – сказал он.

– И есть за что. Нальешь выпить?

– Конечно.

Они сели в гостиной друг против друга. Тифон поместился в стороне, в своем тулупе, вальяжно развалившись на диване. Все трое держали по бокальчику виски.

– За что пьем? – спросил Горецкий.

– За будущее, – ответила Лилит.

– К черту будущее, – усмехнулся хозяин дома. – Я больше в него не верю.

Лилит обернулась к своему слуге, и они обменялись многозначительными улыбками.

– Как же ты прав, – сказала она. – Но только по первому пункту.

Горецкий разом опрокинул стакан. Выпили и гости.

– А теперь к делу, Горецкий.

– Слушаю. Ведь все было ради этого разговора?

– Именно так. Когда-то у меня уже был слуга и партнер в одном лице, и ты его видел в зеркалах, там, в «Проклятой библиотеке». Когда подходил и смотрел на свое отражение. Тот человек был из другой эпохи и одевался он иначе – в камзоле, при шпаге. Все, как и положено, Горецкий. Думаю, глядя на него, ты уже догадался, кто это. Только не ври мне сейчас, не говори, что это не так.

– Да, я догадался, – кивнул хозяин дома, взял бутылку, обвел ею собравшихся.

– Мне не надо, – сказала Лилит.

– А я выпью, дядя, – отозвался Тифон, крякнув, встал с дивана, подошел и унес обратно полный бокальчик. – Неплохое бухло, кстати.

Горецкий налил себе виски до краев и выпил разом.

– Я догадался, – повторил он.

– Доктор Иоганн Фауст, а так звали тебя в прошлой жизни, подписал кровью один очень важный договор и получил все, что хотел: молодость, силу, знания, долгую безмятежную жизнь. Но нашел лазейку и ушел от исполнения договора. А я отвечала за то, что он сдержит слово. Нам пришлось подождать какое-то время.

– Нам?

– Именно – нам. И вот время пришло. Теперь все исполнено. То, что не сделал он, закончил ты. Нанес последний штрих. И теперь пришло время платить по счетам.

– Но зачем? – сморщился он.

– Что – зачем?

– Зачем я тебе нужен? – Горецкий развел руками. – Не понимаю!

– Когда ты в последний раз шагнешь из одного мира в другой, то уже останешься в зазеркалье навсегда. Ты будешь не просто человеком с выдающимися способностями, магом, гением среди людей – ты станешь демоном. Настоящим! И будешь сам вербовать неофитов. Воспитывать их. У тебя фантастический опыт – тщеславия, гнева, жестокости, сластолюбия! Всех пороков человеческих! И все это вместе с твоим врожденным интеллектом. Гремучая смесь, Горецкий! Скажу тебе честно, ты бог в своем деле. Ты – первый из всех живущих, в ком уместилось столько всего нужного нам. У тебя будет своя школа в аду. Свой университет, где ты станешь не просто профессором, как в МГУ, а ректором! Бессменным! На веки вечные. – Лилит усмехнулась. – А ты думал, я просто так обхаживала тебя? Нет! Так не бывает.

Она встала. И за ней, крякнув, как обычно, поднялся с дивана и ее подручный монстр.

– Ты – мой бесценный кадр, – заключила она.

Горецкий долил виски в свой бокальчик, но на этот раз горлышко бутылки стучало об ободок. Снова выпил одним махом.

– У меня нет зеркала, Лилит.

– На днях тебе привезут зеркало, и не зли меня: береги его как зеницу ока. Я приду за тобой.

– Когда?

– Скоро, очень скоро.

Сказала и пошла к дверям.

– На всякого мудреца довольно простоты, – подмигнул ему Тифон, – а, дядя? – хохотнул и потопал за своей госпожой.

Дверь за ними закрылась. Горецкий подошел к окну. Гости садились в большую черную машину. Перед тем как нырнуть в салон, Лилит оглянулась на его окно и послала ему воздушный поцелуй.

И сделала это с ледяной, уничтожающей улыбкой.

А Горецкий, чувствуя шум в голове от быстро выпитого спиртного, чуть покачиваясь, пошел по дому искать сигареты, хотя бросил курить давным-давно.

Три дня он сидел на веранде, на широкой деревянной скамье, и, кутаясь в дубленку и шарф, окунув ноги в валенки с галошами, купленными на местном рынке, смотрел на дорогу. Там проезжали машины, проходили люди. Никому не было до него дела. И хорошо, что так. Потому что все, кому было до него дело, страдали или погибали. Так что пусть топают бедолаги и радуются своей скромной ничтожной жизни… на любую из которых он бы сейчас променял свою собственную жизнь – мага, волшебника, демиурга. Его ноги были перебиты капканом, не отгрызешь обе лапы, не уползешь в сторону. Даже если и хватит на такой подвиг сил, все равно найдут, теперь уже это было ясно. По кровавому следу найдут. Так что оставалось пить коньяк на холодке, прихлебывать горячий чай и смотреть на дорогу.

На третий день, к вечеру, напротив его дома остановился фургон. На нем было написано по диагонали: «Зеркала». Дождался, подумал Горецкий. О да, о нем не забыли! Водитель цепко следил из кабины за хозяином дома. Два мрачных грузчика внесли в его гостиную огромное, упакованное в деревянные панели и фанеру зеркало, и один сказал: «Установка оплачена». Горецкий возражать не стал – просто указал место для зеркала.

Два тяжеловеса, лицом походившие на Тифона, будто его младшие братья или племянники на худший случай, аккуратно установили зеркало в человеческий рост в роскошной раме, попросили расписаться в документах и уехали.

Ну, вот и портал в ад, проводя пальцами по стеклу, думал Горецкий. Дождался он своей награды. Но, может, все это сон? А если сейчас размахнуться и врезать по этому стеклу молотком? Он слегка ударил по зеркалу ладонью, и оно завибрировало, затем ударил посильнее и тут же отступил назад: вдруг увидел, как едва заметные светящиеся бусинки покатились по всей плоскости зеркала от этого удара. Покатились от возмущения и гнева! Да, это было оно, зеркало Фауста! Его зеркало! Подарок демонессы Лилит! И теперь она в любой день и час может появиться из него – и забрать его в свое измерение. Он уже был там, но как турист, зритель, посетитель галереи, кинематографа, планетария! Пройдя через такое зеркало, он сел на «Харлей» и понесся через ночь к луне, но тогда он знал, что экскурсия закончится и он вернется назад. А теперь будет другое. Это то же самое, как плавать с маской недалеко от берега океана, нырять, смотреть на больших цветных рыб, отпихивать злых медуз, рассматривать укрытое ракушками и морскими звездами дно. И не уследить, как за тобой, вынырнув из глубин, бесшумно идет акула, а потом разевает пасть и хватает тебя и, бьющегося и пускающего пузыри, в облаках наплывающей крови утаскивает в глубину, чтобы там безжалостно сожрать.

Это зеркало должно было уже скоро проглотить его. Лилит выйдет именно из него и утащит его в свой мир, как акула – незадачливого пловца.

Но когда это случится?

В полночь он подошел к зеркалу с молотком, но в двух шагах остановился как вкопанный. В зеркале, из мрака, из того мира, где было полно всякой всячины и где обитали чудовища, выплыл и приблизился к поверхности золотой свиток – и он, Горецкий, знал этот текст! Когда он был в «Проклятой библиотеке», он подошел к такому же зеркалу, держа в руках книгу «Вселенная Лилит». И увидел в отражении другого человека – в черном камзоле шестнадцатого века. В одной руке тот держал рукопись, а в другой гусиное перо. Пронзительная догадка, что он смотрит на самого себя, еще тогда поразила его. Но в той библиотеке хранилось много чудес, и всем им можно было поражаться. Теперь же он понимал фатальность этого рубежа, где пересеклись две судьбы. И была только одна душа – одна на двоих! Золотой свиток из мрака в зеркале! Он сам написал и подписал его! Только давно и рукой другого человека, в облике которого жил когда-то. Кровь набухала и капала с этих букв, его кровь, и с его подписи внизу: «Иоганн Фауст». И развернутый свиток этот держали сверху и снизу две волосатые лапы с кривыми когтями. Чтобы он, Горецкий, не сомневался, кому давал слово и кому продавал свою душу. А потом свиток вспыхнул, и огонь занял все пространство зеркала. А он, отступив, смотрел и ждал, что сейчас из этого огня выйдет она, вцепится в его руку и потащит за собой. Но пламя ушло, и зеркало погасло – еще было не время. Зачем она так мучила его? И он догадался зачем. Чтобы он был готов на все сто. Чтобы его парализовало от страха. Чтобы ушел гнев, пропало желание бежать, трепыхаться, чтобы он принял свой приговор как должное. Так маринуют приговоренных к смерти, и они идут на эшафот смиренными, как агнцы или дети. Но перед этим они говорят сами: придите и возьмите меня, нет больше мочи терпеть и ждать! Я ваш!..

То состояние уже было близко, он стоял в полушаге от него, как от этого зеркала; именно тогда, еще крепко выпив коньяку, он и взял телефон и набрал номер, который он получил не так давно от анонима во время памятного выступления. Хотя догадывался, кто скрывается за этим вызывающим «Zorro».