Текст книги ""Фантастика 2025-115". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Александра Черчень

Тяжеленное бревно выскальзывало из вспотевших ладоней, уставшие руки двигались все медленнее, словно Претич бился не на вольном воздухе, а по самую макушку в воде. Его снова достали копьем, но даже ярость и боль уже не могли добавить новых сил для битвы.

Владимир, стоя на одном колене, стойко держал с десяток поляков и им слишком часто приходилось добавлять свежих людей, чтоб десяток оставался хотя бы десятком. Зато Белоян без устали метался от одного к другому, не давая полякам нападать со всех сторон одновременно. Враг быстро убывал числом под тяжкими ударами Претича и юрким мечом князя, а верховный волхв навевал неописуемый ужас, на глазах у всех раздирая ратников надвое. Но и его уже дважды пробили копьем… Все таки силы киевлян таяли быстрее, чем остатки польского воинства. Враг слишком превосходил их числом. Сверх всякой меры…

И вдруг, словно волна ветра прокатилась по булатному полю вражеской рати, копья дрогнули и одно за другим полетели в пыль, а сами поляки, срывая шлемы, выставляли ладони вперед, нарочито выказывая свою безоружность. Владимир, не веря глазам, осторожно опустил меч – еще немного и зазубренное оружие само бы выпало из израненных рук.

– Сдаются? – спросил он упавшего на колени Претича. – Что там такое, Ящер меня забери? Неужто богатыри прибыли?

– Один уж точно явился! – весело рыкнул Белоян, разглядев то, что заставило сдаться пять десятков поляков.

И действительно, на холм, чуть не падая, на израненных ногах карабкался Микулка. Весь избитый, на лице места живого нет, но за плечами меч, а левая рука волоком тянет богато разодетого поляка. Настолько богато, что можно было подумать…

– Да это же Бутиян! – вскочил на ноги Владимир. – Микулка взял в полон польского князя!

Следом за пареньком плотным строем шагали не меньше трех сотен горожан, вооруженных чем попало. Среди них были даже бабы с озлобленной решительностью в глазах, видимо те, чьих мужей побили захватчики.

– Победа… – сипло выдохнул Претич.

Он закашлялся, но вылетевшее из его уст слово подхватила толпа и оно заметалось по холму, над крышами теремов и полетело в небесную высь, словно белоснежная голубиная стая.

– Победа!!! – радостно ревела толпа.

– Победа!!! – многократно вторило эхо.

Толпы горожан шли не только за Микулкой. Весть о победе выгнала на улицу всех, от стариков до малых детишек и теперь они со всех сторон стекались к казармам, осторожно ступая среди груды поверженных воев. Радостные крики выгнали с чердаков целые стаи птиц и они закружились в вечереющем небе, будто мягко струящийся водоворот в прозрачной синеве небес.

Еще догорал пожар на площади у ворот, еще бегали по городу перепуганные безлошадные конники, но победа казалась такой же полной, как круговые ковши с медом на княжьем пиру. И только Владимир быстро пришел в себя, только он не поддался общему хмельному чувству.

– Запереть ворота! – снова обретая властную осанку, приказал он. – И всем на пожар, а то в такую сушь выгорит половина Киева. За городом еще десятитысячная рать, рано пока радоваться!

– Да разве они что-то могут без князя? – Микулка весело поднял за шиворот насмерть перепуганного Бутияна. – Надо его на кол посадить и на стену выставить. Чтоб даааалеко видать было.

– Доброе место пустым не бывает… – сплюнул Владимир розоватой слюной. – Найдется кто-нибудь другой, кто поведет это войско на город. Недооценивать врага никогда нельзя… Этому я выучился с раннего детства. Точнее выучили. Хорошие были учителя…

Тризор быстро миновал заросшую густыми травами лощину и вышел почти к самому Собачьему оврагу. Место тут было дикое, имевшее худую славу, да и солнце клонилось к вечеру, поэтому староста свернул влево и стал карабкаться на крутой склон невысокого холма. Уже отсюда были видны тонкие струйки дыма, по которым в любое время можно отличить военный лагерь. Тризор оглянулся на оставшийся позади Киев и, не смотря на сбитое дыхание, еще больше ускорил шаг.

Двое дозорных, словно тени, вышли из-за густого куста шиповника. Яркое, но уже клонившееся к западу солнце сияло в пластинах доспехов лужицами расплавленного металла, а короткие копья слепо уткнулись в бока Тризора. Он молча вытянул из-за пазухи грамоту и протянул наиболее грозному, хотя кто из них старше или важнее так и не понял.

Короткий взгляд на небрежно выведенные буквы, короткий кивок и рука одного из дозорных указала пришлому русичу направление к лагерю. Тризор так же молча кивнул, трогаясь следом, и пересохшая глина захрустела под ногами, вздымаясь невысокими брызгами пыли, а второй дозорный остался за кустом, вглядываясь и вслушиваясь в окружающее пространство.

Лагерь кипел многолюдьем, не менее трех сотен ратников устроились у костров на рыжеватой земле, а шатры, словно бородавки на коже смока, отбрасывали удлиняющиеся тени.

Тризора подвели к самому большому шатру и знаком велели ждать. Сопровождающий, не входя внутрь, с поклоном назвал свое имя и очень скоро наружу вышел огромного роста тысяцкий, выдернул из рук дозорного грамоту и взмахом руки велел удалиться. Староста терпеливо ждал, по спине начинал бродить испуганный холодок от того, что все кругом было чуждым, непонятным и странным. Даже свет солнца в этом лагере был каким-то иным, а пугающая немногословность странных поляков наводила холодный ужас. Что же это за поляки такие, если не орут пьяными голосами? Или они не поляки вовсе, а посланцы самого Ящера? Впервые за этот день Тризор почувствовал отчаянную безысходность своего положения и проклял дурацкую мысль выслужиться перед русским и польским князьями. Сидел бы сейчас в своем тереме, попивал вино из чеканного кубка… Нет, леший понес неизвестно куда и зачем. Гривну восхотелось, будь она неладна.

– Погоди-ка… – коротко буркнул тысяцкий и входя в шатер, настежь откинул полог.

К величайшему удивлению, внутри Тризор разглядел разодетого ромея, но еще более странным было увидеть на нем пояс с висящим в кольце граненым мечом. Германским, без всякого намека на дол. Где ж такое видано, чтоб ромей, явно не военный, носил при себе оружие? Да еще чужеземное. Странный лагерь… Пугающе странный.

Их глаза встретились, как два витязя в чистом поле, с силой и нетерпеливой настороженностью. Тризор даже вздрогнул от взгляда ромея, столько в них было затаенной воли и несвойственной византийцам твердости. Но и тот разглядел в глазах старосты что-то нужное, не то для дела, не то для себя.

– Эй, русич! – донесся из шатра его гортанный говор. – Ходи сюда!

Тризор не шевельнулся – где это видано, чтоб при живом тысяцком в лагере командовал какой-то пришлый? Но тысяцкий хмуро кивнул и староста осторожно присел на указанное место.

– Исполать! – только и смог вымолвить он.

– Ты из бояр? – чуть опустив уголки губ, спросил ромей.

– Еще покуда нет… – уже успокоившись улыбнулся Тризор. – Но если все будет ладно…

– Метишь, значит… Это хорошо. У меня есть для тебя подарок.

– Что!? – Тризор вскочил, как осой укушенный, глаза затуманились пеленой испуга.

На какой-то миг ему показалось, что все это во сне, что такого быть не может и сейчас он проснется в холодном поту и воздаст благодарность Богам за то, что весь этот страшный день – всего лишь плод уставшего разума. Но тут же забытая тяжесть оружия налила руку крепчающей мощью и староста, будто громом прибитый, воззрился на протянутый ромеем меч. Тот самый меч, его собственный.

Тризор почувствовал себя на гране безумия, словно мир опрокинулся дырявым корытом – где это видано, чтоб ромей отдавал что-то задаром? Разве что вельможа подарит сверкающую безделушку императору, да сам император откупится от вновь разбуянившихся русичей десятком лодий товара и золота. А тут ни за что, ни про что…

Но рука сама сжала рукоять, а в уме промелькнуло, что он теперь будет единственным в Киеве русичем, которому дозволено носить оружие. Пояс змеей опустился на пол, глухо звякнув медным кольцом, Тризор поднял его, стараясь не уронить достоинства и вскоре подарок занял положенное ему место.

– Благодарствую… – поклонился староста. – И за что мне такая честь?

– За службу. – отмахнулся ромей, словно за один миг русич перестал его интересовать. – А мне пора своим путем двигать. И так я тут засиделся.

Тысяцкий, тоже не обращая внимания на Тризора, почтительно вывел ромея под руку и они стали прощаться уже снаружи. Староста судорожно пытался припомнить, когда еще он попадал в такую же странную, необъяснимую ситуацию, а главное чем это кончилось. Складывалось все не очень-то добро, потому как необъяснимое и неизвестное ничего не приносит, кроме опасных приключений – ни славы, ни выгоды.

Он прислушался. Голоса тысяцкого и ромея постепенно отдалялись, словно поляк пошел проводить дорогого гостя. И решение привычно созрело в мозгу, налилось соком и жизненной силой. Оно не требовало разума, только звериное чутье и жизненный опыт, ведь даже крыса принимает такие решения по сотне раз в день.

Бежать… Тихо, спокойно, как можно незаметнее. Прочь отсюда, прочь из Киева… А там поглядим. Если уж Боги дали возможность во время бунта уйти за ворота, то только последний дурень ей не воспользуется. Он осторожно отодвинул полог и как ни в чем не бывало двинулся в сторону Киева. Там по реке можно добраться куда угодно…

А кругом уже вовсю шла подготовка к напуску – поляки получали приказы, вооружались, строились. Топот ног сливался в единый протяжный гул, ржание коней и звон оружия подчеркивали ожидание боя. Никто не замечал тихого неприметного русича, даже дозорные у куста шиповника – пришел, ушел… Значит так надо. Не их дело разбираться в таких мелочах.

Быстроногие гонцы и конные разведчики разнесли наказ Бутияна со скоростью ветра. И не успело солнце наполовину склониться к западу от своего полденного места, как десятитысячная рать разом двинулась на Киев, сотрясая землю до основания. Скрипели колеса повозок, ржание коней тонуло в рокочущем топоте, лязге и, не смотря на приближающийся вечер, стало светло как в самый яростный полдень – тысячи доспехов и острия отточенных копий полыхали отчаянным блеском, в десять тысяч раз усиливая сияние солнца. И если степняки наступали беспорядочным лохматым ковром, то поляки шли не спеша, чинно и ровно, больше заботясь о правильности строя, чем о скорости напуска. Такому воинству спешить действительно некуда…

Владимир, переодевшись и выбрившись, стоял на гребне стены, а грозное мерцающее сияние отражалось в его темных глазах. От одежды калики осталась только перемотанная грязной тряпицей рука, но даже на вопрос Белояна князь отмолчался, словно прятал под бинтом не рану, а что-то постыдное и худое.

– Надо забить ворота накрепко. – бросил он подошедшему Претичу. – Направь туда Микулу, он из простолюдья, его горожане охотней слушают. Пусть заваливают створки чем смогут, от пожара много всяких тяжестей осталось.

Привычно передать приказ было некому, поэтому воевода кряхтя полез со стены сам, а Владимир мрачнее тучи остался наверху, глядя как его собственная огромная тень становится все длиннее и гуще, словно огромным копьем пытаясь остановить вражью рать. Рать, которую остановить невозможно.

И все же за один день русичи остановили ее у казарм дважды… Но теперь превосходство в числе и силе настолько сокрушительное, что думать о победе даже как-то постыдно, словно в мыслях пытаться уйти от неизбежного. Сего дня Киев существовать перестанет. Но и занять его врагу не удастся. Они смогут войти только на ровное, дотла выгоревшее место, какое остается после пожара в степи. Пусть тогда радуются победе.

Когда ворота накрест забили толстенными брусьями, Микулка, не обращая внимание на боль во всем теле, стал подносить самые тяжелые бревна, оставшиеся после пожара. Горожане никак не могли привыкнуть к тому, что он, едва не проседая в землю, одной рукой таскает такие тяжести, какие и вшестером не без труда поднимают здоровенные мужики.

Завал получился на совесть и некоторое время о воротах можно не беспокоиться – сходу никакой таран не возьмет, а каменья, пущенные из балист, просто увязнут в хитросплетении наваленных бревен.

Но Микулка никак не мог успокоиться – оставшееся после пожара добро словно само просилось в дело, да и легче потом будет строить по расчищенному. В отличии от Владимира он нисколько не сомневался в победе – раз уж не помер под копытами обезумевших лошадей, то на небо все же придется взбираться как-то иначе. Ну и лешак с ним! Сейчас не о себе, о других надо думать.

От разрушенных теремов к воротам народ выстроился живой цепочкой, работали как муравьи, слаженно и быстро, правда и без особой спешки, как и пристало русичам. Микулка трудился сам, примером подбадривая других, поэтому бегать приходилось через всю площадь. Здорово мешала больная рука, но беспокоило не это… Из головы никак не шло, что укрепляя ворота приходится растаскивать могилу одного из лучших друзей.

К своему стыду паренек не знал, какого племени Ратибор, по какому обычаю следует править тризну, и только память верно хранила образ удивительного стрелка. Сам Микулка был из полян, хоронивших родичей в земле, но Зарян выучил южному обычаю – предавать тела героев огню. Это здорово успокаивало, ведь если Ратибор из южан, хотя явно не тиверец и уж точно не улич, то в огне ему самая почетная смерть. И все же Микулка ничего не мог сказать наверняка – когда друзья уходят, порой с грустью понимаешь, насколько мало узнал о них в суете дней…

Под опаленными бревнами часто открывались зияющие ямы еще дымящихся подполов и нужно было держать уши востро, чтоб не ухнуться в черную горячую глубину. И все же Микулка, задумавшись, чуть не шарахнулся в такую ловушку со всего маху. Тут бы одной сломанной рукой дело не ограничилось! Хорошо, что выкатившееся из под ноги полено упало в душную черноту раньше, чем паренек успел занести ногу над пугающей бездной.

– Тьфу ты… – устало ругнулся он и собрался уж было обойти препятствие, но странный звук, донесшийся снизу, заставил замереть как струя водопада на лютом морозе.

Внизу стонал человек. Какая-то странная уверенность сжала грудь сильнее, чем стягивающие ребра бинты, сердце заколотилось с отчаянием навеки замурованного и Микулка, теряя голос, заорал что было сил:

– Люди!!! Белояна сюда! Скорее, скоре… Тут…

Тело не выдержало напряжения чувств и паренек безвольно рухнул на колени, словно горевшая в нем сила наконец спалила сама себя, оставив внутри только звенящую пустоту.

К нему бежали, пытались оттянуть от провала, но он, в накатившем безумии, вырывался и дергался, наводя на мужиков, видавших всякое, совсем не беспричинный страх.

– Белояна сюда… Белояна… – почти лишившись чувств шептал он. – Тут… Ратибор Теплый Ветер. Живой!

Его все-таки оттащили, видимо дремавшая в теле сила на время покинула исстрадавшееся тело, в яму полетели концы веревок, по шестам полезли взлохмаченные люди, перемазанные густой сажей пожарища.

Из ямы действительно вынули Ратибора… Весь он был мокрый, обугленный кафтан рассыпался от каждого движения, а с почерневшей кольчуги струились чуть заметные клубы пара. Ни волос, ни ресниц, ни бровей не было, лицо и руки вздулись болезненной краснотой, но дыхание струилось хоть и слабо, но ровно, а порой с опаленных губ срывался громкий, протяжный стон.

Микулка немного пришел в себя лишь когда над недвижимым другом склонился верховный волхв.

– Худо дело… – хмуро прорычал Белоян. – Ожоги-то чепуха – шкура облезет и все дела, я и не таких вытягивал… А вот рана на руке очень опасная. Важные жилы перебиты, крови много ушло. Но до чего же везучий! Это же надо – попасть именно в погреб… И не просто попасть! Если бы не кольчуга, он бы крышку подпола не прошиб, сгорел бы на полу как сухая лучина. А так зашибся конечно крепко, но зато пламенем едва опалило. Потом, когда пожар водой заливали, куда все стекало? В подпол… Что горело – потухло, что нагрелось – остыло… Хотя под кольчугой, наверняка, вся шкура буграми… С рукой тоже… Он ведь даже перетянуть ее не смог! Так, навязал кое как тряпицу. Но она кровью пропиталась и так от жара скукожилась, что накрепко стянула перебитые жилы. Повезло… Если от потери крови не загнется, то еще поживет.

Собравшиеся перешептывались, покачивали головами и в это самое время поляки шарахнули в городские ворота…

Каменья, выпущенные из балист, рвали воздух злым шелестящим роем, выбивали из стен целые кучи раскрошенной трухи, а в воротах прошибали такие дыры, будто не из вековых дубов они срублены, а из хилых липовых чурбачков. Но наваленная куча бревен не зря забрала столько труда и времени, теперь пока ее не спалишь, в город не войдешь, потому как сходу не проскочишь, а если лезть через завал, то сверху горожане угостят наскоро припасенными бревнами и камнями.

Но поляки и не спешили… Мудрые воеводы уже поняли, что Бутиян попал в западню, меж собой делили освободившееся княжье кресло, а тысяцкие и сотники неспешно, но основательно окружали город ратью, выстраивали в несколько рядов балисты, раставляли лучников, подтягивали к дрожащим воротам конницу.

Днепр изменился до неузнаваемости – по воде стягивались тысячи лодий, напоминая странный ледоход против течения, вот только лед был не белый, а черный, поблескивающий оточенным булатом оружия. Только самые именитые воеводы знали, о чем думал Бутиян, когда говаривал про свою готовность встретить русских богатырей… Кроме этих лодий в уличских землях укрепились еще пять тысяч поляков, подвластных молодому княжичу и когда Киев был успешно взят, все они получили наказ сдвигаться к самому городу. Они отправились вдоль Днепра пешим порядком и к нынешнему вечеру должны быть тут. Должны – значит будут. Чернобородый научил не опаздывать…

Микулка хотел бы остаться с Ратибором, но Белоян убедил, что помочь ему сейчас ничем нельзя, только себя мучить зряшным волнением. Стрелку нужен был сон, питье и спокойствие, да травы, чтоб отвести начинающуюся лихоманку. В остальном полагаться приходилось на волю Богов и на крепость тела – если сдюжит, значит сдюжит, а на нет и суда нет.

При упоминании Богов, в Микулкиной голове созрело решение, которым, словно одной стрелой, можно было убить двух зайцев – и город укрепить, и принести Богам такую жертву, какой они давненько не видывали. Во спасение Ратибора…

– Люди! – еще не совсем оправившись от потрясения, вымолвил он. – Ворота, даже с завалом, не простоят долго, а когда рухнут, в город ворвется конница. Но есть способ всю ее извести зараз… Ну, если не всю, то ОЧЕНЬ много. Но я говорю вам это не просто так, я спрашиваю вашего доброго согласия, потому как задумка моя вся держится лишь на ваших руках, плечах и соленом поте. Нужно разобрать мостовую у самых ворот и вырыть за ними большую яму в два человеческих роста. И пока поляки не заполнят ее телами, в город им не пройти. А яма – не стена! Ее не развалишь и не сожжешь!

Толпа радостно загудела.

– Гоже, Селянинович! – кричали мужики.

– Только бы заступов хватило! – беспокоились другие.

Но инструмента хватило на всех… Даже бабы взялись за лопаты и кирки, даже дети, заливаясь потом, таскали корзины с вынутой землей. Микулка работал у самых ворот железной киркой, одной рукой разбивая здоровенные камни, какие никому сходу одолеть не удавалось. Раньше их нагревали угольями, а потом заливали холодной водой, чтоб потрескались. Но дремучая силища молодого витязя позволяла колоть глыбы с одного-двух ударов, вызывая восторг у детей и добрую зависть у трудовых мужиков.

Дело двигалось споро, но и от ворот почти ничего не осталось, только на ершистом завале все и держалось. Радовало лишь то, что поляки не спешили в напуск, а издалека, балистами, старались расчистить все, что можно, чтоб потом так же не спеша войти в город конницей – без помех, ровно, красиво. Как на праздничном выезде.

Они-то представляли, будто насмерть перепуганные русичи прячутся по щелям… Но разве могли они подумать, что под грохот и шелест летящих камней горожане работают. Весело и споро, с шутками, прибаутками и залихватской показушкой – кто больше возьмет, да дальше кинет.

Но даже до странности терпеливым полякам надоело без толку молотить в бревна и они, наконец, подтащили к воротам сифоны с греческим огнем. Русичи были готовы, натаскали от колодцев воды для тушения, но каково же было их удивление, когда жаркий дымный огонь от воды не гас, только расплывался, разгорался еще сильнее. Бурлящая огненная смола легко прилипала к дереву, сжирала, текла дальше и сползалась в вырытую яму, отбрасывая в небеса удушливые клубы черного дыма. Догорающие бревна и бушующее в яме пламя остались единственной преградой полякам. Теперь им нужно было только ждать, изредка выплевывая сифонами длинные огненные струи. Скорее для острастки, чем для розжигу, потому что пламя захватчикам было уже не на руку.

Владимир, глядя на это с побитой камнями стены, хмуро покусывал губы – против такого огня человеку сражаться не дано. Цивилизация… Ящер бы ее побрал! От понурых мыслей он даже не сразу заметил новую опасность – огромный, до бела раскаленный шар, со скоростью брошенного камня летящий со стороны приседающего солнца.

– Только волшбы нам еще не хватало! – невесело произнес он.

И тут же запнулся, потому что раскаленный комок огня ударил не в стену, а словно корова языком слизал пловину балист и сифоны с греческим огнем. От его прикосновения полыхнула степь, греческий огонь ухнул, содрогнув воздух и взметнулся ввысь жутким огненно-дымным грибом. Второй шар прилетел непонятно откуда и через пару мгновений прокатился по польской коннице, не оставляя за собой ничего, кроме мертвой обугленной плоти.

– Ого! – шепнул поднявшийся на стену Претич. – Да это кто-то из наших! Ничего себе – силища… Колдовской огонь!

Следом за первыми прилетели еще пять шаров. Огненный кулаки каждым ударом содрогали землю, вздымая тучи пыли, пепла и дыма. От прикосновения каждого из них поляки испарялись сотнями, оставляя на земле красивые лужицы расплавленных доспехов. Вскорости на полторы версты от ворот не осталось ни одного живого врага, трава и редкие деревья полыхали огненной бурей, но огонь постепенно умирал, требуя свежей пищи.

– Я знаю кто это! – радостно воскликнул Владимир, припомнив слова Ратибора о новом сильномогучем богатыре. – Ну теперь держитесь, песьи дети! Знаешь, воевода, что значит этот колдовской огонь? Богатыри прибыли! Дуй вниз, раздавай людям оставшееся от поляков оружие. Пусть готовятся к сече!

– Это к какой такой сече? – сморщил израненный лоб Претич.

– Польское воинство добивать!