Текст книги ""Фантастика 2025-115". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Александра Черчень

Соавторы: Василий Маханенко,Дмитрий Янковский,Юрий Уленгов,Валерий Пылаев,Вячеслав Яковенко,Макс Вальтер,Мария Лунёва,Владимир Кощеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 342 страниц)

Микулка прислушался к разговору, мигом вынырнув из тяжкой задумчивости, тут же припомнились полуденницы и упыри, с которыми приходилось встречаться. Жуткие твари, а уж если их полон лес… Совсем худо дело.

Тут и солнце стало съезжать к закату как по намыленному, только вроде был полдень, а вот уже и жара спадает, и голубоватая дымка еле заметно клубится промеж далеких деревьев. Птицы не смолкли, но щебетали как-то глухо, простужено, все чаще вместо заливистых трелей из леса вырывалось надсадное карканье или жутковатый завывающий клекот.

– Что это? – паренек настороженно вытянул шею. – Ну и звук!

– Это выпь кричит. – уверенно вымолвил Мякша. – Я ж говорю, болота кругом…

Ближе к вечеру берега расступились, от чего на душе здорово полегчало – голоса леса доносились не так отчетливо, чувство опасности чуть отступило, сменившись легкой усталостью. Ратибор даже повеселел, нашептывая слова то ли песни, то ли какого-то сказа. Петь он умел чуть хуже, чем ворона с передавленным горлом, но душа все ж тянулась к большому и светлому, потому, не слушая насмешки друзей, он частенько бубнил под нос незатейливую мелодию.

– Да, неудачно попали… – неожиданно буркнул Мякша. – Как раз по темноте пойдем в самом узком месте.

– Что значит в узком? – напрягся Волк. – Это все таки Днепр, не какая-то лужа!

– Чуть больше половины версты. – со вздохом ответил молодой кормчий. – Даже если пройдем по самой середке, до берега будет три сотни шагов. Маловато.

– Послушай! – не выдержал Сершхан. – Зачем зря народ стращаешь? Говори яснее, лешак тебя понеси!

– Да уж куда яснее… Лес тут чудной…

– Как чудной? – передернул плечами Микулка. – Полно всяких тварей?

– Да нет… Он сам… Тянется! Не знаю как сказать, это видеть надо. Мы с отцом тут хаживали только ясными днями, рыбари стерегутся узкое место во тьме проходить. А вот издалека я видал. С версты наверное, сразу после узкого места. Жуть…

Он шевельнул кормовым веслом, стараясь держать кораблик в самой середине широкой водяной дороги. Но впереди уже виднелось сужение, крутые берега хмурились лесом как густыми черными бровями, светлый глинистый обрыв походил издалека на живую плоть – влажноватый, пористый, как не очень здоровая кожа.

– Поговаривают, что тут зверей вообще нет. – продолжал кормчий, чуть понизив голос. – Только нежить. А лес сам себе зверь. Схватит неосторожного путника и сосет с него соки. Аки лохматый паук. У него даже есть что-то вроде ловчих сетей. Я видал! Сам видал, не вру.

– Слыш… – неуверенно пробормотал Ратибор. – А ты часом отцовского меду не прихлебывал?

Юноша так сверкнул на стрелка глазами, что тот сразу сник, шутливый настрой слетел будто листья с деревьев осенней порой. Друзья даже холод почувствовали, но не снаружи, а каждый внутри себя.

– Ты прости… – виновато опустил голову Ратибор. – Я не со зла, просто никогда не слыхивал про то, чтоб лес кого-то хватал и куда-то волок. Знаю, не врешь! Хуже другое… Я не знаю как защититься от незнакомого лиха.

– Может переждем до утра? – вставил слово Сершхан. – Станем тут, пока берега далеко, а с солнышком двинемся дале.

– Нельзя! – хмуро покачал головой Мякша. – Даже на якоре нас за ночь чуть не до синего моря снесет. Днепр уж очень могуч, он неподвижность не любит. А к берегу приставать страшновато.

Витязи молча задумались, а крепчающий ветер неуклонно нес лодью к сужению реки. Солнце с пугающей быстротой скатывалось к верхушкам деревьев и они тянулись к нему ненасытно и жадно, действительно похожие на лапы огромного паука.

– Слушай, кормчий, – сузил глаза Ратибор. – Ты что, в Олешье не мог об этом пудамать? Выйти раньше, иль позже, но чтоб по темноте худое место не проходить?

– Я не рассчитал… – виновато опустил голову юноша. – Обычно мы с отцом как раз успевали!

Микулка слушал нахмурив лоб, поглядывал то вперед, то на солнце, руки беспокойно теребили рыжие волосы.

– А на много ты обсчитался? – тихо спросил он Мякшу.

– Ну… – пожал плечами незадачливый кормчий. – Не очень. С тятькой мы выходили сразу после завтрака, а тут с погрузкой чуть задержались. Я ведь торговые корабли не водил. Этот первый.

– Успеем! – уверенно поднял взгляд Микулка. – Сади гребцов на весла, будем прорываться.

Друзья взглянули на него с взволнованным восхищением, Волк даже плечи расправил.

– Чего медлите?! – прикрикнул он, закидывая за спину лютню.

Весла шлепнулись в воду как ложка в густой кисель, заскрипели напрягшимся деревом, уключины взвизгнули испуганными щенками и лодья под дружный выдох гребцов рванулась вперед, завертев позади кормы сотню пенных бурунчиков. Еще выдох, еще рывок – корабль резво набирал ход, а повеселевший ветер помогал чем мог, стараясь держать парус надутым.

– Вышли мы не многим позже, чем надобно. – пояснял друзьям Микулка. – Ход у торгового корабля куда уж быстрей, чем у лодки, на каких рыбари хаживают. Должны поспеть! По крайней мере попробовать.

Крутые глинистые берега быстро сближались, словно постепенно захлопывалась огромная ненасытная пасть. Ветер, испугавшись чего-то, стал быстро стихать, парус защелкал краями и повис точно просыхающее белье, но раззадорившиеся гребцы налегли с удвоенной силой – лодья шла не сбавляя хода. Микулка с Ратибором спустили парус, чтоб не мешался и мачта сиротливо уткнулась в небо, будто верхушка мертвой, почерневшей сосны.

В густеющем воздухе повисло чувство острой, неотвратимой опасности, казалось что не лесом поросли нависающие по сторонам обрывы, а густой бурой шерстью. Ветер иссяк, но шевеление лохматой чащи не прекратилось, а сделалось даже ощутимей, сильнее.

Зоркий Ратибор встревожено озирался – такого видеть доселе не приходилось.

– Этот лес взбесился что ли? – сам себе под нос бурчал он.

Солнце плавно катилось вниз, но еще четыре таких же сверкающих диска поместилось бы между ним и верхушками близкого ельника.

– Успеем… – как заклинание шептал то и дело Микулка. – Еще светло, наверняка проскочим.

Но уставшее за день светило все быстрей остывало, как забытая ковалем заготовка меча, с берега уже явственно доносился скрип, треск и какое-то заунывное уханье, лес так и гулял волнами, отдельные деревья явственно тянули ожившие ветви к воде.

– Не бойтесь! – беззаботно отмахнулся Мякша. – Пока светло, лес еще сонный, ленивый. До темна никакого лиха не будет. А узкого места осталось не так уж много. Дальше проще – с далеких берегов лес до корабля не дотянется, мы с тятькой часто к порогам ходили!

Гребцы наяривали как угорелые, потные лица заливались едким горячим потом, рукояти весел пропитались липкой мозольной жижей пополам с кровью, но никто не жаловался, только дышали все тяжело, в голос, вспугивая тишину дружным оханьем. Позади лодьи распускался по воде широкий пенный хвост, от носа до шевелящегося берега бежали длинные невысокие волны.

Черный ельник тянул хвойные лапы к воде, шарил по мелководью тысячей острых иголок и было видно, как иногда в метнувшейся из реки лапе поблескивает бьющаяся в ужасе рыбешка.

– Рыбу жрет… – тихо вымолвил Волк. – Что та цапля.

– Да… – поежился Микулка. – Чего только Ящер не выдумает, лишь бы нам не скучать.

– А почему люди терпят? – недоуменно пожал плечами Сершхан. – Пришли бы днем и спалили тут все к лешему. Чище бы на земле-матушке стало.

– Не все так просто, видать. – Микулка подошел к перепуганному коню и потрепал его меж ушами. – Зарян говорил, что Боги ничего лишнего не создают. Если бы люди не вмешивались, все бы в равновесии оставалось. Говорят, что щука в речке затем, чтоб карась не дремал. Перебей всю щуку и кто знает, что заместо нее появится на несчастного карася?

– Микула верно говорит! – поддакнул Мякша. – Лес палить волхвы не велят, говаривают, что он не выполнил данного Богами предназначения. А как выполнит, успокоится сам. Пока же ждет своего часу, живет помаленьку. С ним просто осторожнее надо быть.

– Осторожнее… – Ратибор зло сплюнул в пенные бурунчики за кормой. – Лучше скажи, много еще осталось этого узкого места? Гребцы все таки не железные!

– Кажется от того поворота… – смущенно замялся молодой кормчий. – Или от следующего… Наверно с версту еще.

– Тьфу на тебя! – стрелок презрительно отвернулся и отошел от кормы.

Солнце густо налилось красным, чуть сплющилось, теперь на него можно было глядеть не щурясь. Быстро оживающий лес уже не стесняясь тянул к воде лохматые лапищи, толстые корявые ветви извивались как поросшие лишайником змеи, а темно-зеленый плющ затейливо свивался в надежные ловчие сети.

Тонкая лоза дикого винограда высунулась из подлеска, выгнулась, словно шея огромного Змея и хищно бросилась к лодье, обвив за плечи одного из гребцов. Не успела она выдернуть здоровенного мужика за борт, как Волк свистнул по воздуху узким сверкающим лезвием и обрубок лозы судорожно отдернулся к берегу, обидчиво притаившись на мокрой глине. Насмерть перепуганные гребцы стиснули зубы и так налегли на весла, что лодья чуть поднялась над водой мокрыми досками днища у носа. На какое-то время их дружные выдохи на каждом гребке напрочь перебили вой, треск и шелест пробуждающегося леса.

И вдруг Мякша ни с того ни с сего заложил кормовое весло прямо к берегу, навстречу жадно вздыбившейся стене зеленого чудища.

– Ты сдурел? – вытаращил глаза Ратибор Теплый Ветер. – Куда тебя нелегкая понесла?!

– Там отмель посреди реки… – оправдываясь залепетал кормчий. – Прям посередке, окаянная… Я забыл вам сказать. Где-то с полверсты придется идти у самого берега.

– Что?! – хором воскликнули друзья, выхватывая мечи.

Гребцы вытаращили глаза от ужаса, пот на их лицах быстро сменился холодной испариной, но быстрота лодьи не уменьшилась, а даже увеличилась, хотя казалось бы уже некуда. Протяжно и жалобно заржал Ветерок, животным чутьем чуя недоброе, лес разом бросил к путникам десяток ветвей, грозя разорвать, нанизать, утянуть в страшную темную чащу.

Витязи стали в ряд по всей длине корабля, сверкнувшие в последних лучах солнца мечи влажно врубились в брызжущую соком древесину, не давая вытягивать с мест отупевших от страха гребцов. Из леса со свистом вылетела лохматая от листьев ловчая сеть, накрыла сразу половину гребцов, Ветерка и Микулку с Волком, но Сершхан так завертел юркой сабелькой, что только стружка и клочья плюща полетели в разные стороны.

– Прочь, головешки печные! – зло шипел он, круша во все стороны разом. – Ишь, разрезвились…

Друзья высвободились из обрывков сети, непрерывно отсекая особенно наглые ветви, лес чуть отступил – это оборвалась длинная змея песчаной отмели, позволяя кораблю выйти на середину реки. Ветви тянулись, но не дотягивались, заставляя волосы на затылке шевелиться от страха.

Солнце давно спряталось за высокой стеной леса, но за край земли закатилось лишь в тот самый миг, когда лодья вышла на широкую воду. Берега расступились, безнадежно качая лохматыми кронами, снова подул нарастающий ветерок и гребцы, совсем обессилев, повалились на палубу, хватая воздух частым хриплым дыханием. Ратибор натянул бечеву, ставя трепещущий парус и друзья, осторожно оглядываясь, сунули оружие в ножны.

– Я ж говорил, что успеем… – до ушей улыбнулся Микулка, размазывая по лицу густой древесный сок.

Всю палубу устилал толстый ковер из вяло шевелящейся, быстро вянущей зелени.

2.

Только большая кровавая капля на западе указывала место, куда закатилось дневное светило, мир мерк на глазах, словно живые краски, остывая, быстро покрывались густым слоем мягкого пепла. Небесный пожар догорал… Огненная кровь Богов беззвучно впитывалась в небеса, а с востока уже наползала темно-синяя ночь, неся в своем неуклонном течении сверкавшие пузырьки звезд. Так осенние воды, смывая, несут сотни ярких желтеющих листьев.

Владимир стоял на гребне Киевской стены и глаза его впитывали последние капли уходящего дня, южный ветер играл тяжелым плащом, накинутым поверх красного, расшитого золотыми нитями кафтана, багряные штаны из тяжелой ткани покатыми складками спускались в голенища ярких рыжих сапог. Чуб на непокрытой голове развевался будто струйка черного дыма, серьга в ухе полыхала раздутым углем рубина и сам князь, грозный как неукротимое пламя, олицетворял могучую силу русского духа.

Но не кажущиеся, а настоящие пожары полыхали за стеной по обеим сторонам Днепра. Грозные, не знающие жалости, пахнущие горьким дымом утрат и тяжким духом горелой плоти. Но огромная, хорошо вооруженная польская рать, пройдя по русской земле как лавина, все же остановилась под мощными стенами Киева, будто морская волна уткнулась в скалистый берег и обессилено откатила.

Три дня держала киевская дружина иноземное войско, три дня за каждую русскую жизнь поляки платили десятком своих, но закованных в железо польских рыцарей не становилось меньше, все новые и новые отряды прибывали по Днепру невесть откуда. Из окруженного города не смог вырваться ни один гонец с тревожной грамотой для союзных с Киевом воевод и для богатырей на заставах. Помощи ждать было неоткуда и Владимир приказал войскам отступить за ворота, не губить понапрасну жизни. Вот только мало кто его послушался… Обе дружины, и большая, и малая без команды вышли в поле вечером третьего дня, а к следующему полдню только жалкая горстка раненых отбивалась от несметного войска по колено в крови. Такого поражения Владимир даже представить не мог – от малой дружины остались два десятка, большую вообще почти полностью выбили. Силы русичей таяли на глазах, а князь почувствовал ужасное, горькое бессилие, какое не раз испытывал в детстве, проглатывая обиды, терпя побои, причитающиеся сыну рабыни.

Надо бы как-то уберечь хоть оставшееся малое войско, но никого в городе не удержишь, все рвутся защищать Киев и светлого князя. Ящер бы побрал их храбрость и верность! Да вознесут ей хвалу сказители…

Если поляки с темнотой пойдут в напуск, Киеву не устоять. Прольется столько крови, что на многие версты вниз по реке вода станет красной. И уж если с боем войдут в ворота, то спалят город дотла – в отместку за потери, от злобы за слишком тяжкую победу, в доказательство своей силы.

Есть только один выход… Сдать Киев без боя. Только так можно сохранить и город, и жителей, но таким поступком он навсегда покроет себя позором, женщины никогда не назовут Владимиром своих сыновей, а за стол начнется такая грызня, что крови прольется не многим меньше, чем от польских мечей. Но все таки меньше…

Одна беда – никто и не подумает послушать приказ о сдаче. Никто. Так и погибнут все до единого.

Владимир спиной почуял чье-то присутствие, но не вздрогнул, уже знал, кто из его людей появляется так неслышно.

– С чем пришел, Белоян? – не оборачиваясь спросил он верховного волхва.

– С советом… – прорычал медведеголовый.

– Молви.

– Надо сдать город. – глухо рыкнуло позади. – А тебе уходить. Я открою колдовские ворота, выйдем в Новгороде, туда полякам вовек не добраться. Поставим стол там. Какая разница?

– Уходить… – устало вымолвил князь. – Нормальным словом это называется «бежать». Бежать, понимаешь? Вот в чем разница. И для каждого русича Киев – это столица, может быть часть души. Разве мой приказ о сдаче что-то изменит? Разве хоть кто-то из идущих на смерть за меня послушается меня самого?

Он чуть обернулся, разглядев как в черных глазах волхва отражается последний бледный отсвет заката.

– А ты здорррово повзрррослел в эти дни, княже… – одобрительно кивнула поросшая бурой шерстью голова. – Начал различать, что хорошо для тебя лично, а что для Руси. И все же надо идти. Вот-вот враг пойдет в напуск.

Владимир шагнул к ведущей со стены лестнице, остановился, смуглое лицо обернулось к нечеловеческим глазам верховного волхва.

– Я не могу уйти! Не могу оставить их тут умирать. Ведь ни один не сдастся, чтоб обождать подмоги! – решительно вымолвил князь. – Отопру ворота и один стану с мечом супротив этого войска. Пусть лучше порубят, чем моим именем станут псов называть!

– Ты сейчас говоришь не как князь, – оскалил клыки Белоян. – А как сын рабыни, как сын своего народа. Это и добро и худо. Как ни крути, но ты все таки князь. Идем! Ты ведь не просто так человек, ты словно знамя для русичей, только ты сможешь собрать их сызнова, когда подмога подойдет, да и подмоги не будет, коль загинешь ты сам. И помирать красиво тебе нельзя – такая смерть подымет с лавок и тех, кто еле меч в руках держит, все будут мстить за светлого князя. Даже дети и бабы. Вообще никого не останется. Попомни мои слова! Ты для них значишь не меньше, чем сам стольный град.

– Бежать… – склонил голову Владимир. – Бежать?

Он вдруг словно очнулся от сна, в глазах взвились ярые искры надежды.

– Послушай, волхв… – в запале ухватил он Белояна за могучее плечо. – Значит они за меня дерутся? Не только за свободу и город?

– Ясное дело… – рыкнул медведеголовый. – Если бы они сдались, город остался бы цел, да и свободы, может быть, не сильно убавилось. Но разве они об этом думают, когда рядом ты, словно буйное плямя.

– Бежать! – Владимир в запале шлепнул Белояна в плечо, но тот даже не шелохнулся. – Бежать! Тогда я стану предателем, хуже смердячего пса и никто не станет за меня погибать, может хоть половина в живых останется. Уходим, верховный, уходим! И надо слух распустить погаже, такой, чтоб народ при звуке моего имени плевался и морщился, будто муха в рот залетела.

Владимир вошел в Золотую Палату как ярая грозовая туча, глаза горели огнем сотен молний, плащ развевался от каждого шага, словно вместе с князем в палату ворвался упругий буревой ветер. Он страдальческим взглядом оглядел длинный, почти пустой стол – на лавках сидели одни бояре, а богатырям тут скучно, они на заставах, все силушкой тешутся. Ящер бы их побрал! Да и меня вместе с ними… Надо было закатить пир беспрерывный, не жадничать, тогда бы хоть половина добрых воев тут иногда появлялась. Хотя б языки почесать. А так где Муромец, где Добрыня, где Лешак, их друг молодой? Не видать ни Войдана, ни Витима с его ночной троицей. Даже молодой селянин Микула, что кулаком бревно прошибает, был бы в подмогу, да нет и его. Хотя этих пиром тут хрен удержишь… Нет, надо было раньше думать, а сейчас нечего локти кусать.

Он дошел до стоявшего во главе стола кресла, крепкая рука ухватилась за спинку, словно помогая удержать тело на слабеющих от бессильной ярости ногах. Князь, тяжело вздохнул и, не садясь, молвил громовым голосом:

– Слушайте мой указ! – он медленно повел взглядом, всматриваясь в обращенные к нему лица. – Наказываю сдать Киев полякам без боя, без пожаров, без крови.

Бояре зашумели, заволновались.

– Что ты молвишь такое! За тебя каждый умереть готов! Пусть дерутся до последнего!

– Ну а потом? Ведь и до нас дойдет очередь, когда вся дружина поляжет. Я ухожу! Бегу, коль так до вас лучше доходит!

– А мы, княже? – выкрикнул худощавый бородач с хмельным блеском в глазах. – Под поляками нас оставляешь?

Владимир глянул на него исподлобья и бросил презрительно:

– Я никого не держу. Белоян прямо сейчас, у меня в светлице, открывает колдовские ворота. Ступайте кто хочет – окажетесь сразу в Новгороде. Я тоже уйду. Но последним…

Сидящие за столом снова заволновались, многие сразу вставали и уходили, другие сидели в глубоком раздумье. Владимир оглядел Золотую Палату, как бы прощаясь и вышел, только поднятый плащом ветер обдул разгоряченные боярские лица.

Польский князь Бутиян, молодой, но уже заметно раздавшийся жиром, сыто икнул, завершая ужин и, покряхтывая, выбрался из шатра. Недопитый кубок он прихватил с собой и теперь задумчиво прихлебывал, поглядывая на быстро темнеющие небеса. Остывающий вечерний воздух немного освежил захмелевшую от дорогого вина голову, руки пригладили короткую кучерявую бородку и небрежно распустили ремешки доспеха. Доспех сверкал чистым золотом, тончайшие чешуйки, нашитые на добротную холстину рубахи, были почти невесомы, чтоб не стеснять удобства князя. Защиты правда никакой, пальцем проткнуть можно, но трудами знатных мастеров-ювелиров все это выглядело богато и грозно. Князь должен быть одет по-военному для поднятия духа войска, так его учил странный русич, явившийся невесть откуда пять весен назад. Не убедись Бутиян в его правоте на собственной шкуре, никогда бы не стал таскать эти блестящие побрякушки.

Да, многому пришлось выучиться у хмурого чужака, которого все звали Чернобородым, иначе так и остался бы Бутиян средненьким воеводой в ляшском войске, где и более знатных-то чтили не больше, чем равных себе. Все же не старший сын, а значит на княжение в Польше можно было даже не метить. Но, как говорил Чернобородый, были и другие земли… Только протяни руку с зажатым в ладони булатным мечом. Земли богатые, неизмеримо большие, населенные дикими варварами, одетыми в шкуры. Чужак вообще умел залезть в душу, умел говорить так, что сердце замирало от сладких грез. Именно тогда, пять лет назад, Бутиян начал видеть во сне стольный город русичей, Киев, центр Вселенной. До рассказов Чернобородого он о нем только вскользь и слышал, но чужак был горазд сказы сказывать…

Вот только никто дальше дальних русских застав не захаживал, разве что в мечтах. Все, алчущие чужих богатств, сложили головы под ударами сильномогучих киевских богатырей. Тогда-то Чернобородый и предложил создать войско, которому равных не будет…

Не удалью, не отчаянной храбростью должно было побеждать оно, не богатырской силой, а крепким булатом особо выкованных мечей, неуязвимым доспехом из стальных пластин и невиданными воинскими премудростями. Отточенная выучка каждого воя сказалась в первых же битвах у польских границ, а с победами удивительное воинство начало набирать и силу, и число. Жадные обычно ромеи помогали деньгами, немцы тоже в стороне не остались, присылали лучших мастеров, которые днями и ночами переводили в звонкую сталь придумки Чернобородого.

А русич словно нарочно всегда шел против всяческих правил… Поначалу он выучил воевод по-особому управлять конницей, да так, как никто и помыслить не мог, из-за чего удары набиравшего силу войска оказывались столь непредсказуемыми, что никто не мог придумать защиту от них. Затем, долго высиживал в мастерских, и хотя у самого руки к железу лежали худо, но немецкие мастера ловили каждое слово, обращая его в могучие баллисты и сифоны для метания греческого огня. Он же придумал, как брать города без утомительной осады и ненужных людских потерь, защищая баллисты конницей и колотя ими по стенам по несколько дней кряду. И только потом стал учить пеших ратников новой манере боя, когда бешено вращающиеся лезвия мечей будто сверкающими коконами защищали и без того закованных в сталь воинов, разя быстро и мощно. Такая манера давала не столько реальное преимущество, сколько наводила страх на всех, с кем приходилось доселе сталкиваться. Настоящих битв становилось все меньше и меньше, так как одно упоминание имени Бутияна заставляло жителей сдвать города. Потери в боях стали настолько малы, что войско разрасталось с пугающей быстротой и вскоре невиданная по мощи и числу рать была готова выступить в свой главный поход.

Но прошлой осенью Чернобородый пропал. Хмурым утром сел на коня и ускакал на восток, растворившись в жидком белесом мареве осеннего утра. Он ехал в Киев, поглядеть что к чему, но больше его никто из поляков не видывал, да и слышать не слыхивал. Будто тот в воду канул.

В это же время умер отец Бутияна, оставив трон старшему брату. Чтоб избежать усобиц молодой княжич принял решение идти на Киев без Чернобородого и став во главе верного ему войска вышел за польскую границу. Тем более, что Чернобородый шепнул ему кое-что очень важное на прощанье. Уже на чужих землях Бутиян провозгласил себя киевским князем и повел войско отбивать у варваров свое княжество, но никогда еще его мечта не была так близко – вот она, высится стенами, лаская взор.

Но путь к ней оказался нелегок. Три дня тяжелейших боев вымотали польское войско, пошатнули и силы, и боевой дух. Привычные к сдаче противника, польские ратники оказались совершенно неготовыми к собственной смерти и порой просто бросали мечи при виде разъяренных израненных русичей, идущих в бой чуть ли не голышом. Только числом и перемогли. Числом, да крепким доспехом.

Бутиян довольно сощурился, взглянув в сторону Киева и с удовольствием глотнул вина. Рядом стоял шатер не многим попроще княжьего – главный воевода тоже должен жить в роскоши, иначе какой тысяцкий будет ему подчиняться? Чуть левее длинная палатка наложниц, там все без разбору, и княжьи, и воеводовы, чтоб не расставлять женские шатры по всему лагерю. С перепою правда не мудрено перепутать, да на пьяную голову какая разница кто из них чья? Палатки тысяцких и сотников стояли по кругу, как бы защищая собой три главных шатра, а простенькие укрытия ратников ближе к реке, чтоб не смущали своей вонью носы благородных господ.

Солнце давно уже скрылось за краем земли, даже розовое кружево заката совсем растворилось в темном вине густых сумерек, а на востоке, по дорогому бархату неба, рассыпались алмазные броши звезд. Белокаменный Киев манящим куском сахарного пирога высился на холмах, казалось он был сделан из единого света, так ярко выделялись зубчатые стены на фоне темных небес. Бутиян даже облизнулся от сладких мыслей, хотя сытный ужин приятно тяготил чуть отвисший живот.

Из шатра выбрался воевода, старый, бывалый Полуян. Его значимость в войске была так высока, что он не сильно тяготил себя мелочами, без которых молодому князю не обойтись. Доспеха, к примеру, на нем не было вовсе, только крупные брошки и толстая золотая цепь сверкали на впалой груди. Оружием воевода тоже пренебрегал – пусть руки ратников тягают железо, его розовая ручка сжимала только резную трость, помогавшую держаться на искалеченных подагрой ногах.

Князь с воеводой почтительно и витиевато поклонились друг другу – один высокому положению, другой почтенному возрасту. Обычай чтить старшинство положения тоже принес Ченобородый, как и другие культурные ценности, которыми давно наслаждаются ромеи и немцы. Раньше польский воевода, словно задрипанный варвар, мог запросто плюнуть князю на сапог, а от того получить по ушам плетью. Но ныне все изменилось, каждый делает то, что должен делать – никаких вольниц, никаких случайностей. В этом оказалась особая прелесть, чувствовать себя выше варваров, есть по правилам, говорить по правилам, воевать по правилам.

– Пора начинать… – лениво потянулся Бутиян. – Давай, воевода, командуй. А то еще одна ночевка в этом проклятом шатре меня доконает. Нынче спать будем в светлицах Владимира, если не сильно кровью забрызгаем. Да, и предупреди своих остолопов, чтоб с огнем обращались поаккуратнее, не то спалите город. Мне Киев нужен, а не куча никчемных головешек и громкая слава.

– Будет сделано, князь! – чуть склонил голову Полуян. – Эй, глашатай! Командуй идти в напуск!

Огромная рать четким строем шагала к воротам, поднимая тяжелую, влажную от вечерней росы пыль. Посреди скрипели колесами две длинных повозки с таранами, запряженные в сорок невольников, орущих под безжалостными ударами кнутов. Лучники шли в три широких сомкнутых цепи, перед каждым семенил безоружный пехотинец с высоким массивным щитом, из-за которого можно безопасно пускать стрелы по крутой навесной дуге. Тяжелая конница красиво гарцевала на флангах, плюмажи шлемов реяли в ночном воздухе, как факела белого бездымного пламени, пики пешцев царапали небо сверкающими в свете звезд остриями, позади них, на равных расстояниях, скакали сотники и тысяцкие на каурых жеребцах с яркими попонами под седлами.

Бутияна нес позади всего войска белоснежный длинногривый скакун с красиво изогнутой шеей. Князь постарался шире расправить плечи под блистающим доспехом, мягкие сапоги удобно устроились в серебряных стременах, позвякивая длинными острозубыми шпорами. Легкий открытый шлем не тяготил голову и не закрывал обзора, позволяя наслаждаться всей красотой и мощью наступающей рати. Рядом покачивался в седле низкорослой лошадки воевода, вид у него был скучающий – эдакой силой идти на Киев, все равно как с боевым топором супротив цыпленка сражаться. Даже как-то стыдно… Зато надежно, тут с князем спорить бесполезно.

Сотники дали команду увеличить скорость и пешая рать перешла на тяжелый, ухающий бег, копыта коней слились в дробный рокот, а невольники заорали так, будто им заживо вытягивали кишки.

И тут, совершенно внезапно, ворота Киева распахнулись и на широкий гостинец вышли пять человек – по одежде сразу видать, что верхушка городской знати. Ни у кого из них не было оружия, ни на стенах, ни в воротах не виднелось ни единого воина. Шедший впереди процессии картинно поднял руку и в восходящем обломке луны отчетливо блеснуло, но не стальным, а теплым золотым блеском.

– Они сдают город! – ошарашено выпучил глаза подъехавший к Бутияну сотник. – Русичи сдаются… Это же надо! Сколько воевал, а такого не видывал. Наверно больше и не увижу. Что прикажете делать?

Князь взглянул в удивленное лицо воеводы, довольно усмехнулся в бородку и властно вымолвил, обращаясь к ожидавшему сотнику:

– Остановите войско, оставьте мне широкий проезд, а пехота пусть возьмет пики «на караул». И перережьте невольников, а то они своими воплями портят всю торжественность момента.

Когда под неумелыми ударами ножей стихли последние крики несчастных, Бутиян пустил скакуна медленной рысью, стараясь продлить сладкий миг такой громкой победы. Спина гордо выгнулась, глаза так и искрились радостью и превосходством. Варвары… Наконец-то они начинают учиться воевать по правилам, а то вечно грызлись как волки, даже из последних сил стараясь вцепиться в горло. Да, цивилизация дошла и сюда, а это великое благо.

Пехота с радостным кличем взяла «на караул», князь чуть склонил голову в необходимом приветствии и выехал почти к самым воротам Киева, таким близким, желанным, да к тому же раскрытым настежь, как в самом сладком из его героических снов. Стоявший впереди других киевлянин поклонился в пояс и вымолвил чуть сникшим голосом:

– Мы бояре Золотой Палаты. Владимир, наш князь, позорно бежал, войско не способно больше сражаться и мы решили сдать город. Вам меньше усилий, нам меньше крови. Будьте гостями и хозяевами…

Он протянул что-то и Бутиян с трепетом принял из дрожащих от волнения рук большой, вырезанный из дерева и покрашенный золоченной краской ключ. Но он не был нужен, ворота никто закрывать не собирался.

Небольшой конный отряд, во главе с Бутияном, победно вошел в Киев, стражу на воротах и стенных башнях сменили поляки, а остальное войско так и осталось в поле – нечего вонючими сапогами топтать прекрасный завоеванный город. И хотя улицы не были заполнены восторженными толпами радостных горожан, польский князь ликовал от мысли, что все же вошел в город своей мечты и отныне его имя навсегда останется в памяти как поляков, так и этих вонючих варваров.