Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

LXIX

Как я уже упомянул, гроб простоял двенадцать дней в дворцовой церкви. Говоря об этом вместилище праха, могу сказать, что оно представляло собой очень большой ящик, сколоченный из доброго английского дерева, обтянутый черным шелком и украшенный драгоценными самоцветами, королевскими щитами и знаменами. По углам на камчатых хоругвях поблескивали сусальные лики святых. А сверху над гробом простерся великолепный балдахин из просвечивающей золотой парчи, задрапированной черным шелком.

Монументальную – иного определения и не подберешь – гробницу окружали восковые свечи двухфутовой высоты, они весили, поди, целую тонну. Пол и стены церкви также полностью закрыли черной материей. Это было воплощенное святилище смерти.

Пока Генрих участвовал – хотя и невольно – в этом драматическом зрелище, его королевство уподобилось растревоженному муравейнику. Канцлер Райотесли, явившись в парламент на общее собрание верхней и нижней палат, официально сообщил о кончине короля. Затем сэр Уильям Педжет огласил завещание Генриха (в итоге найденное), дабы его содержание стало известно по всей стране.

Удивление вызвало то, что Генрих не исключил возможности рожденных от Екатерины Парр детей; он поместил их в ряду наследников сразу за принцем Эдуардом и перед Марией и Елизаветой. Изложил он свою волю в следующих словах:

Памятуя о великой любви, покорности, целомудренной жизни и мудрости нашей жены и королевы Екатерины, мы завещаем ей три тысячи фунтов в виде драгоценной посуды и украшений и все те облачения, кои ей будет угодно забрать…

И за неимением законного наследника у нашего сына, принца Эдуарда, мы завещаем после нашей кончины передать полное право на английскую корону наследникам нашей горячо любимой и ныне здравствующей жены, Екатерины.

А мы-то все время полагали, что они жили в платоническом браке! Теперь следующие три месяца за вдовствующей королевой будут ревностно следить и охранять ее так же, как принцессу Арагонскую после смерти Артура. Поистине, им выпали родственные судьбы.

* * *

Известие о кончине короля Генриха вызвало бурное ликование в Риме. Не веселился лишь кардинал Поль, и тогда Папа спросил его: «Почему вы не радуетесь вместе с нами смерти этого закоренелого врага церкви?» А тот заявил, что новый король Эдуард уже пропитался заразой лютеранства и цвинглианства и его регентский совет тоже состоит из протестантов, поэтому Рим ничего не выиграл от смерти короля Генриха. Более того, вероятно, его наследник нанесет церкви еще больший урон.

* * *

Но пора вернуться к государственной гробнице Уайтхолла. Ежедневно на рассвете лорд-гофмейстер, взойдя на хоры, возвещал печальным звонким голосом:

– Помолимся милосердно о душе славного и могущественного принца, нашего покойного верховного суверена и короля, ГенрихаVIII.

Скорбящие – а некоторые из них бдели у гроба целую ночь, – предваряя богослужение, тут же начинали бормотать молитвы, дабы позднее присоединиться к заупокойным песнопениям. Папа, безусловно, одобрил бы истинный католицизм наших обрядов.

И вот настал день, когда Генриху предстояло отправиться в последний путь, дабы занять отведенное ему место в склепе возле алтаря капеллы Святого Георгия. Рабочим пришлось изрядно потрудиться, поднимая здоровенные мраморные плиты и копая землю под ними. Они наткнулись на гроб Джейн, его царственные покровы потускнели и заплесневели, но выглядели вполне узнаваемыми. Поскольку Генрих пожелал упокоиться как можно ближе к ней, яму для его монументального саркофага выкопали совсем рядом.

К середине февраля все приготовления завершились. И тринадцатого числа этого проклятого месяца гроб вынесли из дворцовой церкви и установили на погребальную колесницу – так началось медленное двухдневное путешествие в Виндзор. Грандиозный девятиярусный катафалк, задрапированный траурными завесами, со скрипом покачивал нескладными и громоздкими боками, а за ним протянулась на три мили скорбная процессия с горящими факелами. По обочинам толпились любопытствующие зеваки, созерцавшие смерть, снизошедшую – или возвысившуюся? – до церемониального облачения королевских похорон.

Продвигаясь вдоль берега Темзы, катафалк нещадно трясся, громко дребезжал и даже постанывал. Изрезанную колеями и обледенелыми ухабами дорогу наспех выровняли, засыпав гравием, но, несмотря на величавую поступь запряженных в колесницу лошадей, королю досталось немало случайных тумаков. К концу короткого зимнего для, когда заходящее солнце повисло у нас прямо перед глазами, процессия достигла Сайона.

Монастырь бенедиктинцев, которые упорно сопротивлялись объявленному королем роспуску… Именно в этом аббатстве провела свои последние дни Екатерина Говард, отсюда ее на баркасе увезли в Лондон по Темзе, в направлении, противоположном нынешнему траурному шествию. Генрих не обрадовался бы, узнав, что проведет здесь ночь. Какой умник, интересно, выбирал маршрут?

Коней заставили втащить катафалк прямо под своды скромной церквушки. Затем их распрягли и увели, а гроб остался в темном церковном нефе, окруженный лишь принесенными факелами. Участники процессии удалились в жилую часть бывшего монастыря; они проголодались и нуждались в добром глотке вина. Король остался в одиночестве.

Должен признаться, что я ушел с остальными, поскольку промерз до костей и у меня разболелись суставы, а в приемном зале жарко горел камин.

Но беда в том, что Хэл остался один в темной и зловещей церкви. Если бы я сообразил тогда подсчитать заблудших овец и кое-что припомнил, то мне бы стало ясно губительное значение той даты: тринадцатое февраля – годовщина казни Екатерины Говард. И тогда я остался бы с ним.

После того как сонные плакальщики и хористы отслужили полночные мессы и удалились, в днище гроба, как говорили, образовалась щель и на каменные плиты начала изливаться королевская кровь – густая, алая. Ее падающие капли долго мерцали в отблесках пламени, а потом факелы потухли, свечи оплыли и начали гаснуть. И вот, когда померк благословенный свет, внутрь заползли духи ада, вознамерившиеся отомстить беззащитному королю. Еле теплились угасающие огоньки свечей, и перед тем, как церковь погрузилась во мрак, вдруг невесть откуда появилась огромная черная собака. Она проползла под катафалк и принялась лакать кровь своим длинным адским языком.

Она все еще чавкала и ползала там на брюхе, когда священник пришел служить заутреню. Еще не рассвело, и возившийся в темноте со свечами клирик вдруг услышал зловещее причмокивание и ворчание.

В длину эта совершенно черная зверюга была с добрую лошадь. К тому же обладала змеиным хвостом, красными горящими глазами и блестящими клыками. С откровенной враждебностью это чудовище смотрело на человека.

Священник, увидев монстра, не пожелавшего убраться при виде праведных деяний, бросился наутек.

– Цербер! – вопил он, перебудив всех вокруг. – В наш храм заявился адский пес и шныряет вокруг короля…

Разбуженные им стражники отправились сражаться с исчадием ада. Они вооружились факелами и мечами. Но собака, яростно рыча, заползла под гроб и никак не желала оттуда вылезать. Вся ее морда покраснела от крови.

– Надо дождаться рассвета, – наконец решил священник. – В церкви есть большое восточное окно. Свет спугнет его. И если это призрак…

– Да откуда вообще взялся этот бродяга? У нас тут нет собак! – заявил один из смотрителей аббатских владений. – И никогда еще за всю историю Сайона…

– Она явилась сюда из-за короля, – осмелев, предположил один из его помощников, – и из-за казненной королевы. Помните, как она рыдала и горевала?

– Нет, исполнилось библейское пророчество, то, где говорится о кончине царя Ахава. Один монах предрекал, что нашего короля ждет такая же судьба. Он проповедовал перед ним, когда тот пожелал жениться на порочной Болейн. В Библии сказано: «…и скажи ему: „так говорит Господь: ты убил, и еще вступаешь в наследство?“ и скажи ему: „так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь“… Но сражение в тот день усилилось, и царь стоял на колеснице против Сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу… И обмыли колесницу на пруде Самарийском, и псы лизали кровь его…»[155]155
  Третья Книга Царств, 21:19; 22:35, 38.


[Закрыть]

Протестанты обычно знали Библию наизусть и самодовольно цитировали ее.

– Но здесь томилась королева Екатерина Говард, – логично заметил один парень, – может, именно она наслала на него проклятие.

А ведь в точку попал, умник. В самую точку. Выходит, зло и ненависть более живучи, чем наши бренные тела… в отличие от любви и преданности. «Любовь сильнее смерти…» Увы, сильнее смерти ненависть.

– Надо дождаться рассвета.

* * *

В ярком утреннем свете в церковь пришли мастера, чтобы укрепить расшатавшийся гроб. Собака по-прежнему торчала под колесницей. Встревоженные паяльщики и плотники с трудом выгнали зверя, причем им удалось заставить пса покинуть логово только после того, как они пригрозили ему раскаленной кочергой. Выскочив оттуда, собака, казалось, растворилась в воздухе. Никто не видел, как она выбежала в дверь.

Заглянув под колесницу, мастера обнаружили, что доски днища и стоявшего на нем гроба разошлись. Сквозь щели медленно сочилась и капала на пол густая и отвратительная по виду и запаху жидкость. Но по мнению мастеров, это была вовсе не кровь, а трупная жидкость, смешанная с бальзамами. Толчки и тряска по неровной дороге ослабили крепления, из-за чего и произошел тот ужасный эпизод. Рабочие быстро все починили, и потом, уже при ярком дневном освещении, траурная колесница повезла гроб к месту последнего упокоения.

В десять утра похоронная процессия тронулась в путь, оставив позади Сайонскую церковь, служителям которой предстояло еще отмывать испачканные плиты.

Толпы скорбящих заметно увеличились, их плотные ряды тянулись по обочинам дороги, когда мы приблизились к Виндзору. Но я не мог забыть отвратительный привкус сайонского происшествия, порожденного злорадством Екатерины и вечными отголосками наших прошлых деяний. Ничто не проходит бесследно, прошлое не отмоешь дочиста, как плиты церковного пола. Только добро исчезает, рассеивается, подобно тому как выдыхается аромат высушенных прошлогодних роз. А зло сгущается и порождает зло.

* * *

Погребальная церемония в Виндзоре была длинной, но традиционной и незатейливой. Она почти в точности повторила церемонию в честь Чарлза Брэндона, произошедшую полтора года тому назад. Епископ Гардинер, главный католик из прелатов Генриха, отслужил погребальную мессу. Никто не читал элегий. Все близкие друзья короля были мертвы, за исключением меня, но мне никто не предоставил слова. Чином не вышел.

Гроб сняли с колесницы и поставили рядом с зияющей ямой, куда его и опустили с помощью во#рота и восьми атлетического вида лейб-гвардейцев. Спуск занял много времени, казалось, прошла целая вечность до той минуты, когда из темной бездны раздался глухой удар и солдаты вытащили веревки.

Гардинер начал проводить богослужение. Вокруг стояли главные чины из окружения короля: лорд-гофмейстер, лорд-казначей, лорд – распорядитель патентного ведомства, начальник караула и четыре придворных церемониймейстера, все они держали в руках жезлы власти. Епископ читал проповедь, основанную на молитве: «Блаженны мертвые, кто умирают с Господом».

Величественную погребальную статую короля украсили с особой тщательностью и изваяли так натурально, что со стороны могло почудиться, будто своей траурной колесницей торжествующе правит живой король. И вот лишенную покровов статую сняли с катафалка и установили в разверстой могиле.

– Pulvis pulveri, cinis cineri, – произнес Гардинер.

Пепел к пеплу, прах к праху.

Потом выступили вперед ближайшие слуги Генриха, один за другим они ломали свои жезлы и бросали их в зияющую дыру. Обломки достигали дна почти мгновенно; пропасть между живыми и мертвыми пока не успела вырасти. Казалось, с усмешкой взирал на все происходящее турнирный шлем Брэндона, коим Генрих увенчал памятный столп.

– De profundis[156]156
  Из глубин (лат). Начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим.


[Закрыть], – пропел Гардинер. – Из глубин я воззвал к Тебе, Господи…

Почтенные прислужники вынесли пропитанные маслом доски и уложили их над могильной ямой; очередной слуга притащил и раскатал по доскам роскошный турецкий ковер, красиво и благочинно прикрывший открытую могилу с покоящимся в ее глубине гробом короля.

В сопровождении служителей Гардинер вступил на этот импровизированный помост и торжественно огласил титулы юного Эдуарда:

– Король Эдуард Шестой, милостью Божьей король Англии, Ирландии, Уэльса и Франции, защитник веры.

После чего все церковники и прочие участники церемонии трижды повторили титулы новоявленного правителя.

Надо заметить, что этот ритуал не обладал никаким духовным воздействием. Все заученно твердили то, к чему обязывал созданный кем-то протокол. Однако правда заключалась в словах, сказанных ранее самими Генрихом: «Сотворению короля присуща особая магия», – и после должного оглашения титулов Эдуарда всех нас невольно охватил трепет. Я понял, что так или иначе Англия обрела нового правителя.

В заключение трубачи исполнили благозвучную и бравурную мелодию – и внезапно воспоминания о Генрихе начисто рассеялись, настало время Эдуарда, Эдуарда и только Эдуарда.

Король умер, да здравствует король.

ЭПИЛОГ

Очень мало людей искренне оплакивали короля. Я имею в виду скорбь, от которой чувствуешь себя настолько больным и слабым, что даже не помышляешь о возвращении к обычным мирским делам. Я страдал в одиночестве. (Даже Кейт, вдовствующую королеву, отвлекло от печали ухаживание Тома Сеймура.) У меня вдруг проявился молитвенный пыл и, проводя долгие часы в общении с Господом, я бесцельно слонялся по своим покоям. Вяло сознавая, что очень скоро мне предстоит покинуть двор, я не мог, однако, заставить себя пошевелить поникшими руками и заняться хотя бы разборкой и чисткой одежды, до сих пор не известил мою сестру о том, что собираюсь погостить у нее, пока не подыщу для себя новое жилье. Сборы представлялись мне жутко трудными.

Правда, меня посещали горькие мысли о приобретениях и утратах. Некоторыми вещами я не пользовался годами, и все-таки они принадлежали мне, я четко знал это. К другим предметам чувство собственности проявлялось слабее. Но, кропотливо собирая свои пожитки, я обнаружил, что у меня нет памятных подарков от моего короля. Я не стремился к владениям и титулам и не считал разумным копить на черный день подаренные драгоценности или деньги. В результате у меня не осталось даже безделицы, к которой я мог бы прикоснуться и сказать: «Это принадлежало ему» или «Вот этим мы пользовались вместе с ним».

Из-за полной обделенности я впал в недоумение и растерянность и однажды вечером обиженно воскликнул, обращаясь к Хэлу:

– Ты не оставил мне ничего на память! Мне, как брошенной любовнице, нужен хотя бы маленький сувенир! И что? Придворные стервятники дочиста опустошили твои покои, чтобы «составить опись». Утащили даже носовые платки!

И все-таки, все-таки… разве не воспоминания являются единственной и вечно нерушимой собственностью? Какой прок нам от осязаемых вещей?

* * *

С королевских похорон прошло две недели, и у меня был всего один день на то, чтобы освободить комнату в Уайтхолле. Я собрал свой нехитрый скарб, связал в тюки и накрыл холстом. Они выглядели несусветно раздутым и корявым итогом моего беспорядочного бытия. Завтра их унесут отсюда; сестра пригласила меня к себе в Кент.

Последняя ночь во дворце. Мне следовало понять нечто важное, постичь некую суть моей жизни при дворе. Но я невольно испытывал смутную тревогу, мешавшую ностальгическим раздумьям. Мысленно я был уже в пути и вяло прощался с этим приютом и со своей прошлой жизнью.

В сороковой раз я обошел груду тюков, проверяя крепость узлов. Все пожитки хорошо уложены. Все ли? Похоже, я что-то забыл… Наклонившись, я устало, но с надеждой разглядывал вещицу. Отныне мои «усталые надежды» обречены на вечные бесполезные скитания. Теперь еще мне придется найти местечко для этой, этой…

Маленькой арфы короля Генриха. Именно на ней он обычно сочинял музыку.

Ее не было здесь раньше. Неужели кто-то принес ее? Но никто не заходил ко мне. По крайней мере последние полчаса, когда я в очередной раз обошел тюки и проверил узлы.

А теперь арфа лежала передо мной на холсте.

Значит, и любовь все-таки может выжить. Или что-то родственное ей. Внимательная забота и доброта.

«В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам»[157]157
  Евангелие от Иоанна, 14: 2.


[Закрыть].

Велика должна быть обитель, дабы вместить все содеянное.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Я задумала написать «Автобиографию Генриха VIII» ради знакомства с личностью самого короля. Для осуществления этой цели мне в некотором смысле пришлось стать искусным шпионом. Когда объектом шпионажа является историческая личность, его с полным правом можно назвать научным изысканием. Мои исследования вылились в процесс длительного чтения исторических документов – рассказов современников о Генрихе VIII, к счастью, оказалось великое множество, к тому же эти материалы дополнены трудами ученых, дающих компетентный анализ. Кроме того, я постаралась посетить места, связанные с жизнью Генриха VIII, чтобы увидеть как можно больше принадлежавших ему или окружавших его вещей и правдиво воссоздать некоторые важные события его жизни, – к примеру, совершила паломничество в святилище Девы Марии в Уолсингеме, хотя и не осмелилась полностью повторить его путь, поскольку король ходил туда зимой, как сообщают источники, босиком по снегу.

Приступив к работе над этим грандиозным проектом, я провела небольшой опрос среди моих знакомых, людей разного возраста и жизненного опыта. Я просила каждого ответить, что приходит им в голову, когда они слышат имя Генриха VIII. Общее мнение сводилось к следующему: «Он был огромным и сладострастным толстяком, погрязшим в распутстве и обжорстве, имел восемь жен, казнил их всех, а потом и сам умер от сифилиса». В ходе работы над книгой обнаружилось, что ни один из общепризнанных «фактов» не находит документального подтверждения, а многим свидетельствам придается явно ложное толкование. И я надеюсь, что «Автобиография» поможет рассеять предвзятое отношение к личности Генриха VIII.

Маргарет Джордж
Дневники Клеопатры
Восхождение царицы

Клеопатре, царице, богине, ученой, воительнице (69–30 гг. до н. э.)

Элисон, моей Клеопатре Селене

Полу, соединившему в себе Цезаря, Антония и особенно Олимпия

Тебе, о Исида, мать моя, мстительница, сострадательная спутница и защитница во все дни моей жизни от начала и до того часа, когда ты пожелаешь узреть их конец, посвящаю я сию хронику своего земного пути. Тебе, даровавшей мне саму возможность писать, хранившей и оберегавшей написанное и взиравшей на меня, дочь твою, со снисходительным благоволением. Ибо ты подарила мне жизнь, я же, следуя твоей воле, придала этим дням форму и наполнила их своими деяниями. Ныне представляю их на суд твой – истинно и без измышлений. Суди меня, богиня, по делам рук моих и по сокровенным помыслам. Да будет тебе ведомо не только явленное миру, но и сокрытое глубоко в сердце.

Покорно и с надеждой вверяю я свои записи попечению твоему, молю тебя оберегать их и не позволить недругам стереть судьбу и дела дщери твоей из людской памяти.

Я седьмая Клеопатра из царствующего дома Птолемеев, царица, Владычица Обеих Земель; Tea Филопатор – богиня, любящая отца своего; Tea Неотреа – младшая богиня; дочь Птолемея Неос Дионис – Диониса Нового.

Я мать Птолемея Цезаря, Александра Гелиоса, Клеопатры Селены и Птолемея Филадельфа.

Я была женой Гая Юлия Цезаря и женой Марка Антония.

Молю тебя, о богиня, даровать твое покровительство сим письменам, дабы слова мои дошли до потомков.

Благодарности

Моему редактору Хоупу Деллону, с пониманием и юмором помогающему мне лепить из глины первых набросков готовые работы; моему отцу Скотту Джорджу, познакомившему меня с «принципом девяносто девяти солдат»; моей сестре Розмари Джордж, обладающей всей жизнерадостностью Антония; Линн Кортни – за терпеливое изучение классических источников в поисках самых лакомых кусочков; Бобу Фибелу, с чьей помощью я заново выиграла битву при Актии; Эрику Грею – за разъяснение загадок латинского языка (все оставшиеся ошибки – мои); и, наконец, нашему старому домашнему змею по имени Юлий, который шестнадцать лет учит меня тому, что такое путь змей.

Первый свиток

Тепло. Ветер. Танцующие голубые воды, плеск волн. Я вижу, слышу, ощущаю их в блаженном спокойствии. Ощущаю даже легкий привкус соли на губах там, где на них попали мельчайшие брызги. А еще ближе чувствую обволакивающий, убаюкивающий запах матери – она прижимает меня к груди и своей ладонью прикрывает мои глаза от солнца. Лодка мягко колеблется, а мать баюкает меня, так что я покачиваюсь в двойном ритме. Это навевает сон, а плеск воды вокруг словно оборачивает мой слух мягким успокаивающим одеялом. И вся я окружена заботой, любовью, лаской. Я помню. Я помню.

А потом… Воспоминание разорвано, перевернуто так же, как перевернулась лодка. Моя мать исчезла, а я барахтаюсь в воздухе, подхваченная чужими грубыми руками. Они схватили детское тельце так крепко, что мне трудно дышать. И плеск – совсем другой, страшный… Я до сих пор слышу этот всплеск и краткие удивленные крики.

Говорят, что я никак не могу этого помнить – мне не было и трех лет, когда мать утонула в гавани.

– Ужасный несчастный случай, да еще и в такой спокойный день, как это вообще могло случиться? Может, лодку повредили? Или кто-нибудь толкнул?.. Да нет, просто она попыталась встать, поскользнулась, потеряла равновесие и упала в воду, а плавать-то она не умела, но мы тогда об этом не знали. Когда узнали, было слишком поздно. Почему же она так часто выходила в море? Так ведь она любила все это, душенька, бедная царица, любила эти цвета и звуки…

Тогдашний ужас словно заключен в ярко-голубой шар: всплеск, брызги, истошные вопли служанок на борту лодки. Говорят, кто-то прыгнул в воду, чтобы помочь царице, и неудачливого спасателя затянуло под днище следом за ней. Вместо одной жизни потеряны две. А еще говорят, будто я верещала, билась, норовила броситься за матерью – и бросилась бы, когда бы не сильные руки няньки, успевшей схватить меня.

Я помню, как меня уложили на спину и удерживали в этом положении так, что я видела лишь внутреннюю сторону балдахина. На ней отражалась блестящая голубизна воды, а я никак не могла освободиться от хватки чужих рук.

Испуганного ребенка следовало бы успокоить, но они и не пытались. Все были слишком озабочены тем, чтобы не дать мне вырваться. Они уверяют, будто и этого я не могу помнить, но я помню. Помню себя вырванной из материнских рук, выставленной напоказ, распластанной в наготе на скамье прогулочной ладьи. Меня держали сильные руки, в то время как суденышко спешило к берегу.

Несколько дней спустя меня перенесли в большую гулкую комнату. Свет, кажется, лился туда со всех сторон, и так же со всех сторон веял ветер. Это комната внутри здания, но мне кажется, будто я нахожусь под открытым небом, ибо это особое помещение предназначено не для человека, а для божества: храм Исиды. Нянька подводит меня – а точнее, чуть ли не волочит за собой – по блестящему каменному полу к огромной статуе.

Постамент настолько велик, что мне трудно разглядеть само изваяние. Я вижу лишь две белые ступни и нечто, вздымающееся ввысь. Лицо теряется в тени.

– Положи цветы к ее ногам, – говорит нянька и дергает меня за руку, сжимающую букетик.

Мне жалко расставаться с цветочками и совсем не хочется куда-то их класть.

– Это Исида, – тихо говорит нянька. – Посмотри на ее лицо. Она смотрит на тебя. Она позаботится о тебе. Теперь она – твоя мать.

Неужели? Я пытаюсь рассмотреть лицо, но оно так высоко и далеко от меня. И оно совсем не похоже на лицо моей мамы.

– Отдай ей цветы, – подсказывает нянька.

Я медленно поднимаю руку и возлагаю свой маленький дар на краешек пьедестала, куда могу дотянуться. Потом смотрю вверх – в надежде увидеть, как статуя улыбается.

И воображаю себе эту улыбку.

Так, Исида, я стала твоей дочерью в тот день.