Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Ну вот, попал в одну компанию с Уолси! Комплимент или оскорбление?

– Меня вполне устраивают привычные инструменты, – выдавил я. – Они отлично знакомы с моей бородой.

– Однако слишком старые знакомства порой приедаются… Так бывает, к примеру, в супружеской жизни!

Ножницы Пенни порхали возле моей шеи. Я не смел даже пошевелиться.

– Вашей собственной? – решил уточнить я.

– Я женат едва ли пять лет, – пожав плечами, бросил он. – И уже трое детей…

– Третий еще не родился, – резко возразил я.

– Это скоро произойдет, – мечтательно произнес Франциск. – Надеюсь, будет девочка. Я хотел бы дочку, ведь у меня уже есть двое сыновей…

– Тогда вам придется быть преданным вашей дочери так же, как вашей матери. Дочерняя любовь – высшая награда, благословенная Господом.

Весь свет знал, что Франциска с матерью связывали отношения, противные человеческой природе. Говорили, что он и шага не может сделать без материнского совета и ежедневно запирается с ней до полудня для «совещаний». Она, в свою очередь, называла его «mon roi, mon seigneur, mon César et mon fils»[51]51
  Мой король, мой повелитель, мой Цезарь и мой сын (фр.).


[Закрыть].

На мгновение самодовольное выражение исчезло с его физиономии.

– И правда, – опять улыбнувшись, продолжил он. – Я назову ее именем моей любимой матушки. Разве мыслима более великая честь?

«Очевидно, немыслима, – подумал я. – Жаль, что вы не смогли сами жениться на вашей mère»[52]52
  Матушке (фр.).


[Закрыть].

Он был поистине отвратителен.

Возможно, и самому Генриху захотелось бы уединиться с родной матушкой, кабы она еще была жива. Как тесно связаны ревность и отвращение? Почему никто из ученых мужей до сих пор не озадачился этим вопросом? Я лично нахожу его более увлекательным, чем унылые споры, которые нынче яростно ведутся об истинной сути евхаристии.

Пенни закончил свою работу. Я встал с обтянутого кожей кресла, сбросил полотенце и выразительно заявил:

– Мне необходимо заняться делами.

Однако Франциск продолжал стоять передо мной с глупой улыбкой. Неужели мне надо взять флаг и помахать им перед его затуманенными глазами?

– Благодарю вас за помощь, – добавил я, – но сейчас меня призывают королевские обязанности, и нам следует разойтись.

– Вы правы, – кивнул он. – Однако мы еще встретимся… после полудня, на первом турнире.

По этикету мне полагалось проводить его к выходу. Неохотно я покинул вместе с ним спальню, пересек темную комнату и открыл дверь в большую гостиную. Добрая дюжина слуг с интересом уставились на нас.

– Bon jour[53]53
  Добрый день (фр.).


[Закрыть], – приветствовал их Франциск, приподняв украшенную пером шляпу.

Приемная зала составляла шагов двадцать в ширину. Мы не прошли и половины, как Франциск вдруг резко остановился. Приложив палец к щеке, он игриво приподнял левую бровь. Потом, сдернув с головы шляпу, отбросил ее в угол.

– А давайте-ка поборемся, брат! – воодушевленно предложил французский король.

Он опять застал меня врасплох. Я не успел встать в стойку, когда Франциск, нарушая все правила, начал наступать на меня, нещадно нанося удары, и в итоге сразу опрокинул меня на спину.

Удивленные придворные смотрели сверху на мой позор. Теперь я понял, почему Франциск выбрал для меня столь тесный наряд – он буквально лишал меня свободы движений. Отступив назад, этот притворщик начал гримасничать, изображая ужас.

– О! О! Sacrebleu![54]54
  Черт возьми! (фр.)


[Закрыть] – затараторил он.

Франциск сыпал глупыми ругательствами, однако даже не подумал протянуть мне руку и помочь встать. Он стоял столбом, всем своим видом изображая крайнее замешательство.

– Неужели у вас во Франции противнику не дают подготовиться к поединку? – спросил я, поднявшись с пола.

– Cher frère[55]55
  Дорогой брат (фр.)


[Закрыть], всегда надо быть готовым к неожиданностям. – Он пожал плечами и закатил глаза. – Жизнь обычно наносит нам удары без предупреждения. Я лишь пытался уподобиться ей.

Я сорвал тесный плащ. Тогда уж следовало устроить бой подальше от любопытных глаз и отбросить все протоколы, запрещавшие драку между монархами!

– Тогда уподобьтесь атлету – если сможете! – и поборемся в честной схватке, – подначил его я.

– Я никогда не повторяю своих действий, – надменно сказал он, отступая назад. – Особенно успешные удары.

– Вы предпочитаете повторять ошибки? – спросил я, надвигаясь на него.

– Какая у вас тут грязь на полу.

Сдвинув брови, он с нарочитой старательностью разглядывал ковер.

– Да, французская грязь, – парировал я. – Она залетает даже сюда.

– Жаль, что вам не удалось по достоинству оценить все мое королевство. И как удачно, что вам не придется больше тут появляться. Судьба поистине благосклонна.

– Как удачно, что мы с вами «братья» и вы можете наслаждаться своими фальшивыми титулами в полнейшей безопасности.

Он вновь приподнял бровь.

– Младший брат Эдмунда де ла Поля Ричард мог бы сказать то же самое. – усмехнулся он. – К счастью, такие заявления совершенно безвредны и лишь развлекают нас обоих. – Он вновь поклонился. – À bientôt, mon frère![56]56
  До скорого свидания, брат мой! (фр.)


[Закрыть]

Де ла Поль! Как посмел он упомянуть имя этого изменника, который по сей день скрывается во Франции, питая надежды, что его признают законным английским королем? А Франциск прикрывает его, держит про запас!

Я швырнул в дальний угол бордовый плащ и камзол, запачканные пылью из-за вероломства Франциска.

– Отдайте эти тряпки французскому нищему, – велел я пажу и, видя, что он расторопный малый, добавил: – Позаботьтесь, чтобы их получил самый тщедушный и уродливый голодранец.

– Сам Творец не рассудил бы лучше, – восхитился слуга и со всех ног бросился исполнять приказ.

Интересная мысль: как поступил бы с Франциском Христос? Мне казалось, что мир Спасителя четко разграничен: приверженцы с одной стороны, противники – с другой. Однако как быть с теми, кто обращает к Нему красивые речи, тая ненависть в глубине души? Есть ли притча об этом в Писании? Должно быть, есть. Я поклялся найти ее. А пока я попросил у Господа стойкости и силы духа – ведь мне приходится иметь дело с человеком, который, как я теперь понял, является ближайшим подобием его сатанинского величества на земле.

Генрих имел привычку преувеличивать и во всем видел повод для начала военных действий. Франциск был не антихристом, а просто распутным французом, который воспринимал жизнь как колоссальную шутку. Ему, несомненно, польстило бы почетное звание, коим наградил его Гарри, возвеличив до столь высокого ранга в демонической иерархии.

Пока мы с Франциском вели переговоры и устраивали приемы в зеленых долинах Франции, епископ Рочестера Джон Фишер резко осуждал нас обоих.

Сам он тоже присутствовал на церемониях, поскольку состоял в свите Екатерины, но впоследствии произнес пылкую проповедь о тщете этой затеи. Впрочем, некоторые его замечания показались мне весьма ценными (а именно: все развлечения оборачиваются усталостью и скукой, наряды и украшения заманивают человека в ловушки, расставленные на других тварей, а наши суетные ожидания никогда не оправдаются). В сущности, они были применимы в любой житейской ситуации в силу одного того факта, что нам выпала судьба родиться людьми. Последнее высказывание Фишера о том, что дождь, град и «странные небесные явления»[57]57
  В 1520 году в день Тела Христова на мессе, которую служил кардинал Уолси, присутствующие якобы увидели летящего дракона.


[Закрыть] грозят разрушить роскошь мнимых дворцов, подвело итог встрече на «Поле золотой парчи»: «сердечное согласие» оказалось на редкость хрупким и от него не осталось и следа, едва лишь ветер политических событий подул в другую сторону.

Меня немыслимо раздражало поведение епископа Фишера, этого старого ворчуна, который вечно лез не в свое дело. Они с моей бабушкой Бофор были, как говорится, одного поля ягоды. На смертном одре она завещала мне: «Во всем слушайся епископа Фишера». Ха! Дни моего послушания остались позади, и бабушка уже не узнает об этом. Я обращал мало внимания на брюзжание старого теолога и уж точно не просил у него советов. Но публичные проповеди, осуждающие мою внешнюю политику… их пора было запретить. И я издал соответствующие приказы.

* * *

Христианское духовенство раскололи публичные споры – одни осуждали и протестовали, другие защищались и отстаивали свою точку зрения. Немецкий монах Мартин Лютер напечатал три теологических трактата: «О свободе христианина», «Обращение к христианскому дворянству немецкой нации» и «О вавилонском пленении церкви». В последнем он открыто нападал на церковь в целом и на Папу в частности, утверждая, что наконец-то сбылось пророчество семнадцатой главы Откровения. («И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих… И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых… И сказал мне Ангел… я скажу тебе тайну жены этой… Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».) Очевидно, речь шла о Риме с его семью холмами и о Папе, коему все цари обязаны повиноваться.

Папа Лев заявил, что отлучит еретика от церкви, если тот не отречется от своих взглядов в течение шестидесяти дней. В ответ Лютер сжег папскую буллу об отлучении под одобрительные возгласы толпы приверженцев.

Да, сторонники Лютера ликовали – ведь народы Германии, Нидерландов и Фландрии с радостью приняли протестантское учение. Они будто бы давно мечтали отказаться от старых церковных догм, и целое поколение только и ждало, когда появится лидер, способный облечь в слова их убеждения, не меняя их.

Карл, новоиспеченный император Священной Римской империи, тотчас же издал указ, запрещающий распространение лютеранства в Нидерландах. Университетские факультеты лишились ученых-гуманистов (которые, по его ошибочному мнению, и посеяли семена ереси своими хитроумными насмешками над церковью). Лютера вызвали в суд для разбирательства его дела. Он отстоял свои убеждения и заявил: «Таковы основы моей веры. Иначе я жить не могу. Да поможет мне Бог. Аминь».

Противоречия определились, и я вдруг понял, что Лютер мой противник.

* * *

Почему я решил встать на сторону Рима? Кое-кто говорил, что мне попросту хотелось выслужиться перед Папой, а потом сбросить шкуру кроткой овечки и открыть свое истинное лицо. Ничего подобного! Отметая критические нападки, скажу, что в то время ничьи духовные доктрины меня вовсе не привлекали и я использовал религию для осуществления собственных целей. Равно оскорбительными представляются мне толки о моем крайнем непостоянстве, в силу какового – в зависимости от прихоти или настроения – я принимал ту или иную сторону.

Все эти домыслы (к разочарованию моих критиков и недоброжелателей) не имеют ко мне ни малейшего отношения. Я полагал, что учение Лютера – опасная ересь. Взятое за основу, оно могло привести к анархии. Его принципы призывали восстать против самого Христа, основателя христианства.

По моему мнению, католическая церковь нуждалась в очищении, но не в обезглавливании. И именно так я поступил с английской церковью. Просто и ясно! Почему люди любят все усложнять?

Что же касается поддержки папства, то мне еще не открылась во всей полноте моя будущая великая миссия. Написав в 1921 году трактат, я искренне выразил свое тогдашнее понимание религии. Господь не просит нас решать непосильные задачи, и не стоит порицать того, кто следует по пути духовного роста.

К еретическим взглядам Лютера относились нападки на семь священных таинств. Он утверждал, что церковь (по неясным, своекорыстным резонам) изобрела пять из них. В опальную пятерку попали таинства бракосочетания, священства, исповеди, соборования и конфирмации. Не тронул он лишь крещения и евхаристии. По толкованию Лютера, бракосочетание являлось законной сделкой; посвящение в сан он считал излишним, поскольку священники не имели особой власти; исповедоваться следовало непосредственно перед Богом, а не перед священником; соборование он рассматривал как глупое суеверие; а конфирмацию – как излишнее повторение крещения. Христос не проводил таких таинств, следовательно, Он не считал, что они ведут к спасению.

Я думал, более того, был уверен, что Лютер погряз в заблуждениях. Каждое из отвергнутых им таинств дарует благодать Божию, и я каждый раз ощущал, как она нисходила на меня. Я видел свое призвание в том, чтобы опровергнуть Лютера теоретически, дабы он не обрек новые души на вечные муки.

И тогда я решил найти все связанные с этими заблуждениями поучения Христа, все наставления теологов и отцов церкви от ее становления и до наших дней.

Это оказалось невероятно сложным делом. Ежедневно свыше четырех часов я посвящал задуманной работе. И вскоре обнаружил, что она потребовала глубочайших теологических изысканий. Я гордился приобретенными в детстве знаниями о великих священнослужителях и первых заступниках веры, но отбор нужных текстов по тонким философским вопросам был подобен подвигу Геракла. Я словно переселился в царство мертвых – интересовался лишь туманными апологиями тех, кто давно обратился в прах, и совершенно не обращал внимания на живущих ныне, на их удручающе себялюбивые заботы о личных выгодах и приобретениях. Где же истина? Я начал сомневаться и, попеременно пребывая в двух этих несоизмеримых мирах, окончательно заблудился.

Тем не менее эти занятия дарили мне покой и умиротворение. Труды древних писателей, очищенные и сбереженные, стали вечными. Как легко было в самозабвении остаться с ними навеки. О искушение, пение сирен…

* * *

Так проходили мои дни. По ночам же меня ждало поприще совершенно иного рода.

Как я говорил, мы вернулись в Англию вместе с Марией, дочерью сэра Томаса Болейна. Во Франции она, очевидно, развлекала Франциска, но играла незначительную роль, поскольку у него уже появилась постоянная фаворитка Жанна Ле Кок, жена законника. В Ричмондском дворце (там, где мой отец держал свой гардероб!) я устроил французские апартаменты.

– Я буду продолжать изучать Францию, – сказал я Марии, – и особенно те тонкости, в коих французы считаются непревзойденными.

Пришлось обзавестись снаряжением, необходимым для повторения ее подвигов с Франциском. Мария покажет мне эти игры, и я превзойду его. Да, я перенес наше с ним состязание в такие далекие сферы…

На стенах повесили ковры, на которых были изображены не библейские сцены, а сюжеты из классических произведений. Придворные краснодеревщики воссоздали для меня образцы французской мебели, и вдобавок новое любовное гнездышко украсилось множеством зеркал и канделябров, столь ценимых французскими модниками. Переступая порог, я как будто перешагивал через Английский канал и вторгался в Pays de Gaul[58]58
  Галльские земли (фр.).


[Закрыть].

По вторникам и четвергам Мария ждала меня в условленный вечерний час. Уже одно это придавало нашим свиданиям французский колорит. Ведь французы, гордясь своей логикой и здравым смыслом, уделяют любовным наслаждениям определенные часы и заранее назначают встречи. Можно подумать, что это ослабляет удовольствие, но разделение удовольствия и страсти лишь усиливает последнюю и облегчает достижение полнейшего удовлетворения.

Французы внесли в особый каталог всевозможные эротические позы, словно описывали некий танец. Как нежно и игриво звучали эти пояснения, как далеки были их воплощения от всяких страхов, стонов и потных объятий.

Казалось, во Франции полностью отвергали древний и естественный способ совокупления. Кавалер приближался к даме либо сзади, либо сбоку. Момент кульминации французы превратили в поэзию, назвав его «la petit mort», то бишь «маленькая смерть». Не то что англичане, придумавшие для греческого оргазма такие эвфемистические выражения, как «решающий момент» или «сладкая пытка».

Мария с легкостью посвятила меня во все эти тонкости.

– Вот поза для короля, утомленного дневными совещаниями, – как-то шепнула она.

– И Франциск предпочитал именно ее?

Меня до дрожи возбуждало то, что я отобрал у него любовницу и наслаждался ею теми же самыми способами.

– Но мог ли он после совещаний действовать так… и так… и вот эдак?..

Искусно и плавно двигаясь, Мария по нескольку раз кряду доводила себя до «la petit mort», словно избегала ответа. Это было очередное модное веяние – ни одна amoureuse[59]59
  Любовница (фр.).


[Закрыть] не достойна такого названия, если довольствуется одной-единственной кульминацией. Да, их должно быть несколько, и чем больше, тем лучше.

– А бывал ли Франциск так же хорош? – продолжал вопрошать я пылким шепотом.

– Никогда… никогда он не бывал таким… – услужливо бормотала она. – Ему не хватало вашего величия.

Подобные упражнения и лестные отзывы были всего лишь началом ее обширного творческого репертуара. Мы занимались разнообразными играми, но правила приличия не позволяют мне описывать их даже в дневнике.

* * *

Наслаждение достигло наивысших пределов и переросло в пресыщение. Я исчерпал свои желания. (Не зря епископ Фишер наставлял нас в своей знаменитой проповеди: «Главное, чтобы радости и удовольствия этой жизни не стали чрезмерны, ибо излишества приводят к усталости и скуке. Ни мясо, ни напитки не могут быть сверх меры изысканными, приятными и восхитительными, но если человек, мужчина или женщина, будет с излишним постоянством вкушать их, то в результате они ему опостылеют…»)

Между тем в дневные часы я подвижнически блуждал по теологическим дебрям, дабы завершить мой труд «Assertio Septem Sacramentorum»[60]60
  «В защиту семи таинств» (лат.).


[Закрыть]. И обнаружил любопытное сходство между моими увлечениями. Оно заключалось в том, что излишнее подвижничество в конце концов убивает всю прелесть объекта желаний. Теологическое буквоедство и затейливые любовные игры по сути своей родственны, ибо оба занятия иссушают силы своих жертв.

Наконец я закончил свой трактат. Получилось две с половиной сотни страниц, и все по-латински. Я был удовлетворен. Теперь можно показать его людям, так сказать, поставить их перед fait accompli. (То есть перед свершившимся фактом. Видите, насколько я проникся французским стилем – я уже мыслил по-французски даже за порогом чертога наслаждений.) Экземпляры моего труда я отправил Томасу Мору, Уолси и Джону Лонгленду, епископу Линкольна и моему исповеднику, а также Эдварду Ли, канонику Линкольна. Уолси, Лонгленд и Ли вернули мне их без единого критического замечания или поправки, приложив лишь хвалебные письма.

Один Мор до сих пор не откликнулся. Он держал мой манускрипт на три недели дольше остальных. И я понял, что он действительно читает его, вероятно находя в нем огрехи.

С недавних пор Мор оставил уединение, соблазнившись ролью лондонского законоведа. В суде Звездной палаты он отстоял папский корабль, конфискованный по морскому праву. Защита Мора была столь блистательной, что Уолси, представлявший интересы короны, тут же вознамерился использовать его способности в своих целях. Он предложил ему пост докладчика прошений: сие означало, что Мор должен принимать письма на мое имя – как при дворе, так и во время моих поездок по королевству. Тогда я призвал его в Тайный совет и ясно дал ему понять, что он должен отправиться с нами на «Поле золотой парчи». Мало-помалу наш затворник втягивался в придворную жизнь.

Мор испросил дозволения поговорить со мной по поводу прочитанной рукописи. Я мог принять его в зале аудиенций, восседая на троне. Но мне захотелось побеседовать с ним с глазу на глаз, искренне, а не как королю с подданным. Его пригласили в мой кабинет, где можно было посидеть в дружеской обстановке у камина, без церемоний и свидетелей.

Я заметил, как Мор постарел. Впрочем, что ж тут удивительного? Много лет прошло с тех пор, как я подарил ему астролябию, решив по-детски настоять на своем. А ведь когда хоронили мою мать и я увидел его впервые, он был уже зрелым человеком. Теперь и я вышел из юношеского возраста, поэтому мне надлежало вести себя иначе. Королю необязательно посылать подарки для доказательства своего господства.

Мор принес манускрипт в коробке.

– Я надеюсь, в нем ничего не изменилось, – заметил я, – ведь дарственные экземпляры для Его Святейшества уже подготовлены… переписаны монахами, разумеется. Они знают толк в таких делах и весьма искусны в каллиграфии.

– Конечно, все осталось по-прежнему, – пробормотал он, вручая мне коробку. – Я обнаружил лишь один недостаток. Вы слишком явно подчеркиваете важное значение папской власти. Возможно, об этом следовало написать более тонко.

Только и всего? Волной хлынуло облегчение.

– Лютер так яростно нападал на главу церкви, что я счел себя обязанным укрепить ее устои.

– Вы преувеличиваете весомость этого сана, – мягко возразил он. – Папа Лев согнется под его тяжестью, если прочитает сей труд. Ему не потянуть такой ответственности. Как, впрочем, и любому смертному, если он попытается взвалить ее на себя.

– Но каково ваше мнение в целом? – сорвалось у меня невольно с языка.

– Я полагаю… – Он помедлил. – Это превосходное научное изыскание. Вы выказали изрядное старание в поисках цитат и…

– А суждения? Я имел в виду исследования, выводы! Что вы скажете о них?

Мор отпрянул, словно моя напористость сбивала его с ног.

– Они, безусловно… убедительны. И исчерпывающи.

Но ведь я и стремился изо всех сил наставить читателя на путь истинный.

Внезапно мне расхотелось расспрашивать его дольше. Он уже упомянул о «превосходстве», «старании», «убедительности» и «исчерпанности». Скупое одобрение. А не наивысший благоприятный отзыв. Мор, очевидно, был хорошо знаком с моим творением, но воодушевления в нем я не заметил.

Он не увидел в труде ничего гениального.

Ну и что с того? Достаточно ли Мор осведомлен, чтобы судить непредвзято?

– Я благодарен вам за то, что вы нашли время и прочли мой трактат, – процедил я, – и готов учесть ваши советы и предложения.

Для пользы моих размышлений, а не для изменения манускрипта, уже переписанного смиренными монахами на лучший пергамент.

– Нас порадовало, что прошедшим летом во Франции вы присоединились к нашему обществу, – добавил я, – а также согласились предпринять дипломатическую миссию в Кале, отдав должное Турне.

Он улыбнулся. Или мне привиделось? Природа одарила его на редкость неулыбчивым лицом. Оно постоянно носило печать мрачности и уныния.

– Итак, вы наконец приобщились ко двору, – продолжал я.

– Ваша правда. Я сам себе удивляюсь… – наконец ответил он.

– Вы привыкнете и почувствуете себя здесь как дома, – успокоил его я. – Ибо по праву принадлежите к самому высшему обществу. Блестящие умы нашего королевства должны состоять на службе у монарха, поскольку размышления ученых ценнее золота. А каждому верноподданному следует с радостью дарить свое достояние королю.

Мор молча поклонился.

Я не намеревался говорить с ним в таком тоне. Мне хотелось просто посидеть у камина, наслаждаясь доверительной беседой, дабы достичь взаимопонимания и завязать дружеские отношения. Но в манерах моего визави не было сердечности. А любезность служит отличным прикрытием равнодушия. И я ощущал его холодность сильнее, чем тепло, исходящее от огня.

– Мои умственные способности в вашем распоряжении, – сказал он.

Я не собирался распоряжаться им, мне мечталось об ином. Он же по-своему истолковал мои слова, исказив мои благие намерения и превратив их в нечто унылое и зловещее.

Ах, да пусть себе живет как хочет! Почему меня так волнует, что он думает или чувствует?

Он всего лишь человек, не хуже и не лучше прочих.

* * *