Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Мы получили рождественский подарок, – сообщила Мария своим слугам, собравшимся вокруг камина в большой комнате охотничьего домика в Татбери.

– Священное Писание с примечаниями сэра Паулета? – хихикнув, спросила Джейн Кеннеди.

– Нет, нижнее белье с вышитыми увещеваниями, – сказала Мари Курсель, пылкая француженка, которая по мере сил старалась занять место Мэри Сетон в сердце Марии.

– Личную уборную с образом королевы Елизаветы на дне! – вставил Уилл Дуглас.

– Уилли! – воскликнула Мария. – Это не смешно!

Но все остальные дружно рассмеялись.

– Мы скоро переезжаем отсюда, – продолжала Мария, и смех сменился радостными возгласами. – В Чартли-Манор, почти новый особняк недалеко отсюда. Он принадлежит графу Эссексу.

– Новый! – воскликнула Мария Курсель. – Новый!

– Чем мы обязаны такой милости? – с подозрением в голосе спросил Уилл.

– Вероятно, Божьей любви и заботе о нас, – ответила Мария. – А может быть, это чистая удача. Жизнь не состоит из одних несчастий и разочарований. Возможно, фортуна когда-нибудь повернется к нам.

– В Чартли-Манор будут новые матрасы, – сказала Мари, глядя на ветхий матрас со свалявшимися и заплесневевшими перьями на кровати своей госпожи.

– В Чартли-Манор будут большие застекленные окна с видом на солнечную сторону, – проговорила Джейн.

– Чартли-Манор сложен из розового кирпича, который хорошо держит тепло после заката, – сказала Барбара Керл, новая фрейлина Марии, которая после приезда быстро влюбилась в шотландского секретаря Марии и вышла за него замуж.

– Там будет прелестный грушевый сад и шпалеры, увитые плющом, – добавила Элизабет Керл, сестра секретаря. – И беседка для чтения, где мы будем сидеть и лениво выбирать груши.

– Кажется, Чартли-Манор воспламенил ваше воображение, – с нежностью проговорила Мария. – Я больше не могу даже представить такую роскошь.

Она окинула взглядом безобразную темную комнату с единственной чадящей свечой. «Но мечты всегда свободны», – подумала она.

Геддон встал и потрусил к ней, навострив мохнатые уши.

– Слышишь, Геддон? – спросила она. – Мы собираемся переехать в новый дом. Это место будет лучше для твоих старых косточек. Если год человеческой жизни равен семи собачьим годам, то тебе сейчас… семьдесят семь лет. Ты почти такой же старый, как бедная мадам Райе, упокой Господи ее душу.

Мария посмотрела на птичьи клетки, накрытые тканью на ночь. Это не имело большого значения, поскольку днем было почти так же темно, как ночью. Лишь немногие птицы пережили заключение в Татбери; сквозняки убивали их. А кардинал, который прислал их, теперь тоже был мертв. Во Франции не осталось никого, кто мог бы позаботиться о маленьких питомцах для нее. Только изгнанники с их вечными заговорами.

«Для них я не женщина, которой могут нравиться певчие птицы или серебряные нити для вышивки, а лишь символ католицизма. Символы не нуждаются в живых, дышащих вещах; они не читают, не нуждаются в лекарствах, не страдают от одиночества. Они существуют в лозунгах – вернее, так думают Морган, Пейджет и им подобные. Это все, что они могут предложить мне в утешение. Иногда мне кажется, что лучше бы я имела пару голубей».

Рано утром на следующий день Уилл Дуглас поспешно вошел в большую комнату, где они наполняли кружки элем для завтрака.

– Будь проклята его черная душа! – воскликнул он и бросил на пол дымящуюся коробку. Из нее вылетали искры и пепел. – Он сунул ее в печь рядом со стеной!

– Что это, Уилли? – Мария подошла к коробке, испускавшей клубы дыма.

– Посылка от Мэри Сетон, – ответил он. – Им удалось доставить ее через французское посольство. Там был один человек, Николас де Шерель, и он передал ее нашему другу Паулету. А пока я не смотрел – я вышел опустошить ночные горшки, – этот самодовольный негодяй открыл ее, заглянул внутрь, а потом бросил в печь.

– Что было дальше? Как ты спас ее?

– Я подбежал к нему и оттолкнул в сторону. Потом я схватил коробку и завопил. Знаете, что сказал этот болван со Священным Писанием вместо хребта? – Уилл скорчил гримасу и в точности воспроизвел интонации Паулета: – «Там полно грязного папистского мусора!»

– Тем не менее он позволил тебе унести посылку, – удивилась Мария.

– Я не дал ему возможности отобрать ее, – ответил Уилл. – Наверное, сейчас он явится за ней.

Мария и ее фрейлины подошли к закопченному окну и выглянули во двор. Паулет действительно стоял там, разговаривая с двумя мужчинами и кивая с серьезным видом. Но он не последовал за Уиллом.

– Один из них – Шерель, я слышал, как он произнес его имя, – сказал Уилл. – Другой человек… не знаю, кто это.

Мария наклонилась над коробкой и откинула горячую крышку. Внутри лежали четки, образа святых, освященные медальоны и шелковые эмблемы с надписью Angus Dei. Письма не было – или, если оно было, то его забрали.

– Их прислала Мэри Сетон, – проговорила Мария. – Я помню, как сестры изготавливали такие эмблемы в аббатстве Сен-Пьер.

Эти маленькие религиозные символы были очень дороги ей. Но… как хорошо было бы узнать от Мэри, как она устроилась во Франции!

* * *

Чартли-Манор действительно оказался величественным особняком, господствовавшим над местностью, построенным на холме со рвом вокруг него. К нему примыкал значительно более старый замок, башни которого украшали кресты в знак того, что его первый владелец совершил крестовый поход на Святую Землю. Несомненно, летом это было достаточно приятное место, но сейчас оно находилось в объятиях снега и льда, а огромные стаи ворон гнездились на деревьях вокруг дома. Они как будто проводили заседание собственного парламента, громогласно перебивая друг друга. Мария вздрогнула, когда проезжала под ними.

После первоначального обустройства все, включая Паулета, находились в приподнятом настроении. Хотя комнаты не соответствовали возвышенным мечтам фрейлин Марии, они оказались настолько более просторными и уютными, что казались раем. Но вскоре в доме снова установилась унылая закостеневшая рутина, и дни Марии были расписаны от рассвета до заката. Она проводила их, как мул, вынужденный ходить по кругу и вращать мельничный жернов, поворачивая из стороны в сторону, но никуда не приходя.

Она сидела на своем любимом стуле, доставленном из Шеффилда, где могла держать ноги над холодным полом, когда к ней подошел Клод Нау. Она вздохнула. Значит, настало время для ежедневной деловой встречи. Она предпочла бы немного почитать, но отклонение от распорядка расстроило бы ее придворных, особенно пожилых, таких, как Нау, портной Бальтазар, врачи и аптекарь. Да будет так.

– Да, Нау, я знаю, что нам пора снова взяться за мои мемуары.

Он продолжал стоять, закусив губу. Она увидела, что он дрожит.

– В чем дело? Плохие новости? Кто-то заболел?

– Мне трудно даже сказать вам, как я рад, – прошептал он. – Это… он явился сегодня утром… гонец из Парижа.

– И Паулет не знал об этом? – Она пыталась скрыть дрожь в голосе. Возможно ли это?

– Да. По его словам, он привез письма для Паулета из французского посольства. Но ему удалось подать мне знак, как будто он знал меня.

– Может быть, ему описали вашу внешность?

– Тогда это сделали наши друзья. Никто при дворе не видел меня. Возможно, это единственное преимущество того, что мы отрезаны от внешнего мира. Он сказал… он сказал, что найден способ отправлять и получать письма прямо под носом у Паулета. Судя по всему, нашим сторонникам удалось подкупить пивовара, который каждую неделю доставляет пиво из Бартона, чтобы переправлять тайные сообщения.

– Это не может быть правдой, – сказала Мария. – Паулет так плотно обложил нас, что никакое письмо не может просочиться отсюда.

– Но это правда! Дом нельзя совершенно изолировать, если это не настоящая тюрьма. И этот человек…

– Как его зовут? – спросила Мария.

– Гилберт Гиффорд. Он происходит из католической семьи, которая живет поблизости.

– Как мы можем связаться с ним? – спросила она.

– Через пивовара. Я буду передавать ему письма, когда он приезжает сюда. Мы должны ждать, пока пивную бочку не спустят в подвал, прежде чем подойти к нему. Сам Гиффорд будет приезжать редко, иначе это вызовет подозрения. Он сказал, что следующая доставка ожидается в субботу, шестнадцатого января. Вам нужно подготовить письма к отправке, не больше одного или двух, потому что тайное отделение в пивной бочке очень маленькое, на тот случай, если его будут простукивать.

Мария восторженно улыбнулась.

– Водонепроницаемый тайник в пивной бочке! Как хитроумно! – Ее глаза сияли.

* * *

Мария не осмелилась писать письма из опасения, что это обман и Паулет прикажет внезапно обыскать ее комнаты и найдет их. Но она ждала так напряженно, что радовалась длинным январским ночам, потому что другие не могли видеть, как она нервно расхаживает по спальне и ворочается в постели. Она, привыкшая свободно говорить обо всем, держала эту тайну при себе и молилась, чтобы все оказалось правдой.

Наступило шестнадцатое января – холодный ясный день. Повозка без труда могла доехать из Бартона-на-Тренте, находившегося в двенадцати милях от Чартли-Манор. В субботу обычный распорядок был несколько менее строгим, чем в остальные дни. Прачки приходили и уходили после того, как женщины из прислуги Паулета обыскивали их, а мельник доставил муку. Потом Мария увидела повозку с большой бочкой, медленно выехавшую на подъездную дорогу. Она протащилась по подвесному мосту и остановилась во дворе. Толстый кучер позвал на помощь, и вскоре трое стражников с трудом опустили бочку на землю и покатили в подвал. Тем временем пустую бочку, оставшуюся с прошлой недели, выкатили наружу.

Мария дернула Клода Нау за рукав.

– Оно там? – прошептала она. – Оно в самом деле там?

– Нам придется подождать, а потом послать пажа в подвал. Я или даже Уилл не можем пойти туда.

Ей хотелось снова иметь при себе французские часики или хотя бы песочные часы. Сколько еще ждать?

– Давайте сосчитаем до ста, – предложила она. – Нет, давайте перебирать четки!

Когда она перебрала четки, Нау выглянул из окна и увидел, что повозка уже уехала. Он позвал одного из пажей, который помогал им с мелкими поручениями, и дал ему инструкции. Мальчик серьезно кивнул и ушел.

Мария вернулась в свою спальню, где ее никто не беспокоил, и стала ждать. Она не могла даже молиться и пыталась остановить ход мыслей. Довольно скоро Нау молча протянул ей пакет, завернутый в кожу. Она встала и осторожно развернула пакет.

Внутри лежали два письма. Сердце Марии громко стучало, и она едва осмелилась вскрыть первое послание, но все же сделала это.

«Моя дражайшая леди и королева!

Это письмо удостоверяет, что человек, доставивший его, мистер Гилберт Гиффорд, действует в полном соответствии с нашими поручениями. Вы можете доверять ему, так как он является дьяконом истинной церкви и предан Вашему делу. Его дядя живет в десяти милях от Чартли-Манор.

С любящей покорностью,

Ваш Томас Морган».

Мария испустила протяжный вздох, похожий на всхлип. Каким же долгим было ее ожидание!

Она развернула второе письмо и прочитала его. Оно пришло от французского посла и подтверждало личность гонца, а также извещало, что в посольстве хранится двадцать один пакет с письмами – корреспонденция за прошедший год, ожидавшая отправки.

– Это от французского посла, – сказала Мария. – Он подтверждает, что все в порядке.

Она протянула письмо Нау, и тот быстро прочитал его.

– Вся моя почта за целый год! – восхищенно прошептала она.

Следующие несколько дней Мария провела за составлением четырех писем. Три письма должны были отправиться во Францию – ее агенту Моргану, ее парижскому послу, архиепископу Битону, и герцогу Гизу, – а одно предназначалось для французского посла в Лондоне. К письмам она приложила новые шифры для использования в дальнейшей переписке. Она заверила французского посла, что Гиффорд оказался надежным курьером: «Вы можете спокойно доверять письма этому новому и верному посреднику, через которого будет происходить наше дальнейшее сообщение».

В последний день февраля французский посол передал Гилберту Гиффорду мешок, где лежал двадцать один пакет с письмами, полученными со всего мира: от Моргана, Пейджета и Битона в Париже; от католиков в изгнании и ее агентов в Нидерландах; от Роберта Парсонса, предводителя и организатора иезуитов, и от сэра Фрэнсиса Энглфилда в Испании; от герцога Гиза и герцога Пармского.

В марте письма начали прибывать в Чартли – печати были сломаны, потому что письма приходилось засовывать в маленький тайник, – и Мария впервые смогла узнать, что происходило во внешнем мире после провала «заговора Трокмортона».

Она прочитала о том, как католики потеряли веру в обещания Гиза и его «Священной лиги» и обратили взоры на Испанию с ее обещанием ввести войска в Англию и оккупировать ее. Она узнала, что враждебные действия между Англией и Испанией уже начались: испанцы перехватывали английские торговые суда, а Елизавета официально взяла голландских мятежников под свою защиту.

– Она даже послала туда войска! – обратилась Мария к Клоду Нау, словно была не в силах поверить этому. – И отправила своего любимого графа Лестера командовать ими!

– Пока Англия так занята другими делами, у нас есть лучший шанс для побега, – сказал он. – Если бы герцог Пармский смог высадиться здесь даже с небольшой армией…

– Нау! – Она ахнула и поднесла ладони ко рту. – Избран новый папа римский, Сикст V! Так много перемен!

– Да, мир двигается дальше, пока мы плесневеем здесь, – мрачно ответил он.

* * *

В конце марта произошло неожиданное событие: помощник французского посла Николас де Шерель прибыл в Чартли. Он привез письма от французской королевской семьи и попросил разрешения лично вручить их Марии. Паулет устроил целое представление с гримасами и жалобами, вскрыл письма и наконец разрешил сделать это, но только в своем присутствии.

Молодого человека привели к Марии, где она сидела на импровизированном троне, лишенном герба и балдахина, и он сразу же упал на колени.

– О, мадам, – произнес он. – Лицезреть ваш прекрасный образ – это то, чего хотят все истинные рыцари!

Его слова показались ей журчанием весеннего ручья.

– Не стоит упражняться в красноречии и говорить так быстро, – сказал Паулет. – Я достаточно хорошо понимаю французский язык, поскольку служил послом ее величества в Париже.

– Для нас честь принимать вас у себя, сэр, – заверил Шерель.

– Как поживает его величество король Генрих III и его царственная мать? – поинтересовался Паулет.

– Он сражается со своим родственником Генрихом Наваррским и герцогом Гизом, – ответил Шерель. – Это называют «войной трех Генрихов».

– Опять война! – тихо сказала Мария. Это глубоко печалило ее. С тех пор как она покинула Францию, страну почти непрерывно раздирали внутренние распри. Шерель, этот красивый молодой блондин, вероятно, не помнил ничего другого.

Он передал письма, и Мария выразила свой восторг, объявив во всеуслышание, как она рада наконец получить вести из Франции, и поблагодарила Паулета за такую возможность. Пока она читала, Паулет неожиданно отлучился по срочному делу, оставив их наедине.

– Мадам, – прошептал Шерель. – Господин посол покорнейше просит вас прислать ему другую копию шифра. Он потерял свою! Не бойтесь, ее не украли, это просто случайность. Пес его превосходительства – вижу, у вас тоже есть собаки, так что вы поймете, – ненароком изжевал ее и привел в полную негодность.

Мария рассмеялась. Геддон, сидевший у ее ног, громко залаял.

– Да, Геддон, мы знаем, что он имеет в виду. Разумеется, господин посол вскоре получит новую копию.

Паулет вернулся в комнату, что-то бормоча себе под нос. Шерель с поклоном удалился. Проводив его взглядом, Паулет фыркнул.

– Я слышал, что Генрих III предпочитает женскую одежду и мужское общество и носит на руках маленьких собачек. – Он грустно посмотрел на Марию, как будто она была виновата в этом.

Уолсингем потянулся над столом, взял бутылочку с микстурой, вынул пробку и сделал глоток прямо из горлышка. Кислый вкус настойки, изготовленной из щавеля, собранного на личном аптекарском огороде Сесила, обжег ему горло, но лекарство считалось полезным для тех, кто страдал от «слабого желудка», а желудок Уолсингема определенно являлся его слабым местом. Он хотел укрепить не только дух, но и тело перед приходом Фелиппеса.

В последнее время его беспокоил не только желудок, но и нога. Она побаливала и раньше до наступления весеннего тепла, и теперь в середине цветущего мая он надеялся, что скоро пойдет на поправку.

Май. Уолсингем широко распахнул створчатые окна, чтобы впустить теплый воздух, напоенный ароматами. Снаружи можно было видеть уже отцветающие яблони. В такое же майское утро Анна Болейн поднялась на эшафот и заплатила за свою измену. Ему всегда казалось, что в такое время бывает еще тяжелее умирать.

«Доживет ли змея до следующего мая? – подумал он. – Или она все-таки отправится на казнь? Или, Боже упаси, мы по-прежнему будем перехватывать ее письма и искать доказательства ее коварных замыслов?»

Фелиппес постучался в дверь, и Уолсингем впустил его. Предложив гостю свежий медовый напиток, он неохотно встал, чтобы закрыть окна. Ему не хотелось отгораживаться от майского дня, но шпионы могли рассчитывать именно на такую небрежность – простую человеческую слабость, вроде желания насладиться весенней свежестью.

Уолсингем посмотрел на подчиненного своим особым прищуренным взглядом. Он был доволен работой Фелиппеса и его организованностью.

– Сегодняшние письма, сэр, – сказал Фелиппес и протянул их через стол: – Полагаю, вы сочтете их весьма интересными.

– Хм. – Уолсингем достал свои очки для чтения и развернул письмо – вернее, копию, расшифрованную Фелиппесом. – «От Марии ее агенту Пейджету, а также испанскому послу Мендосе». – Он приподнял брови и оторвался от чтения: – Итак, она письменно призналась в соучастии планам Филиппа вторгнуться в Англию от ее имени. Она не только допускает, но и поощряет это. Она выдвигает предложения о том, как это сделать. Очень полезно. Я уверен, что герцог Пармский высоко оценит ее советы и наставления с учетом ее огромного боевого опыта.

– Мы достали ее! – воскликнул Фелиппес. – Мы приперли ее к стене! Когда мы известим Елизавету и нанесем удар?

– Нет, дело еще не кончено, – возразил Уолсингем.

– Что? – разочарованно спросил Фелиппес. – Почему вы медлите?

– Потому что нам нужны более неопровержимые улики. Что нового мы узнали, кроме того, что нам уже известно? Что Мария всей душой сочувствует врагам Англии? Что в случае вторжения она встанет на их сторону? Кто об этом не знает?

– Но это письменное доказательство!

– Оно не убедит Елизавету в том, что от Марии нужно отделаться раз и навсегда. Никакого вторжения нет, так что все это лишь словесные экзерсисы. Елизавета никогда не согласится казнить Марию на таком шатком основании, как угроза несуществующего вторжения. Ах, Фелиппес… это должно быть нечто более убедительное. – Он вздохнул. – Расставив такую превосходную ловушку, мы не можем выдать себя, пока не будем абсолютно уверены в успехе.

Уолсингем потрогал лист высокого растения в горшке, стоявшего на полу. Листья были длинными и висячими, как уши у гончей.

– Вы знаете, что это такое? – спросил он Фелиппеса. – Табак из Нового Света. Я собираюсь посадить его в своем загородном поместье Барн-Элмс. Один из торговцев, в плавание которого я вложил небольшую сумму, привез мне эту экзотику. Дело не в том, что я собираюсь курить его или… – Его голос ненадолго прервался из-за сильной боли в желудке. – Некоторые утверждали, что табак хорошо помогает от желудочных колик. Что ж, возможно…

– Вот другое письмо, от Пейджета в адрес Марии. Обычные интриги и заговоры.

Фелиппес с усталым видом положил его перед Уолсингемом. Но, ознакомившись с письмом, тот воспринял его всерьез, к немалому удивлению Фелиппеса.

– Значит, этот безумный священник Баллард до сих пор носится со своими планами, – сказал он. – И он только что вернулся после совещания с Пейджетом. Я начинаю сомневаться в Пейджете! В конце концов он мог отвернуться от нас, ведь он не сообщил нам об этом! Итак, Баллард утверждает, что английские католики готовы восстать сразу же после высадки испанских войск? Между тем Пейджет свел его с Мендосой, а также с Джоном Сэвиджем – наемником, который поклялся убить Елизавету прошлым летом. Сам Баллард два года назад отправился в Рим, где тоже, наверное, обещал убить Елизавету и заранее получил отпущение грехов. Какая складывается картина, Фелиппес? – Уолсингем побарабанил пальцами по крышке стола. – Два заговора с целью убийства Елизаветы сливаются в один. Где сейчас Баллард?

– Согласно нашему агенту Бернарду Моду, он только что вернулся в Англию. Сошел на берег в Дувре два дня назад. Судя по всему, у него есть паспорт, позволяющий ему уезжать и приезжать по собственному желанию.

– Куда он направился?

– В Лондон. Сейчас он здесь, и я взял на себя смелость проследить за ним.

Уолсингем откинулся на спинку стула и улыбнулся:

– Хорошо, Фелиппес, очень хорошо. Возможно теперь, если нам повезет, кто-нибудь сообщит королеве Шотландии о заговоре Балларда и Сэвиджа, и она будет достаточно опрометчива, чтобы присоединиться к ним.

– Сэр, у Балларда в Лондоне есть друг, Энтони Бабингтон.

– Ага! – Уолсингем резко выпрямился и хлопнул в ладоши. – Ага!

– Сэр? – озадаченно спросил Фелиппес.

– У меня кое-что есть, вот здесь… – Уолсингем вскочил и резким движением открыл ящик с надписью: «Змея – Англия». – Да-да, вот оно. – Он перебросил письмо Фелиппесу. – Пейджет отправил это письмо в апреле. Там он предполагает, что королева Шотландии попробует связаться с Бабингтоном. Он даже прислал черновик. Вы не переправили его в Чартли-Манор?

– Нет, я ждал вашего указания. Теперь я понимаю почему. – Фелиппес покачал головой. – Вот почему: если Бабингтона удастся привлечь к заговору и если Мария потом каким-то образом примет участие в нем… о, это будет именно то, что мы искали!

– Расскажите, что вам известно об этом Бабингтоне.

Фелиппес выразительно поднял брови:

– Сэр, я всего лишь скромный дешифровщик, а не настоящий агент разведки. Мне мало известно о Бабингтоне, кроме того, что он живет в модном районе Лондона и имеет связи при дворе. Вы должны больше знать о нем. Расскажите, а я внимательно послушаю.

Он сложил руки на груди и стал ждать.

– С радостью. Я просто испытывал вас. Кстати, Фелиппес, я впечатлен вашей работой над этой операцией. Поистине гениальным и смелым ходом было направить французского секретаря прямо к Марии, чтобы получить шифры, так как мы испытывали трудности с некоторыми письмами. Смелость, мой друг, смелость! Как восхитительно!

Он неожиданно взял одну из депеш, разложенных на столе:

– Вот еще один смелый ход нашего агента в Нидерландах. Быть там сейчас – настоящая мечта для шпиона.

Фелиппес взял длинную депешу и бегло просмотрел ее. Там оказалась масса сведений о пушках, лошадях и складах боеприпасов. Одну страницу занимало стихотворение.

– Поэзия? – Он насмешливо фыркнул. – Зачем агенту посылать стихи?

– Стихи могут натолкнуть на интересные идеи, Фелиппес. Не презирайте их. – Уолсингем взял лист и стал читать: – «Я вижу, как сама Судьба стоит в оковах, / По мановению руки моей / Вращая колесо фортуны». Разве это не то, что мы делаем или надеемся совершить? Здесь молодой Кристофер Марло пишет о Тамерлане, но, разумеется, на самом деле он имеет в виду Елизавету и Филиппа.

– Почему все воины в те дни писали стихи, а поэты становились воинами? Им следовало заниматься своим ремеслом. Что, если все шпионы возомнят себя поэтами и будут составлять свои доклады в стихах?

– Марло признает, что «быть поэтом – славная забава». Вы должны научиться понимать их, вы должны знать, как думают молодые люди, если хотите использовать их в своих интересах. Молодой Энтони Бабингтон считает себя остроумным пронырой и общается с придворными поэтами, такими, как Чидиок Тичборн и Чарльз Тилни. Когда-то он служил пажом в доме Шрусбери, где сильно привязался к королеве Шотландии. Он уехал оттуда шесть лет назад, отправился в Лондон, женился, вступил в тайные католические общества и совершил одну из обычных поездок во Францию, где угнездились заговорщики. В прошлом он даже помогал ей, доставляя и получая письма. Дело в том, Фелиппес, что она знает его. Более того, она доверяет ему. Если бы теперь он посоветовал ей присоединиться к этому заговору…

– Думаете, он станет связываться с таким типом, как Баллард?

– Вполне вероятно. Он юный смутьян и полгода назад предложил дурацкий заговор с целью «убить всех советников Звездной палаты»[261]261
  Звездная палата – высший административный трибунал в Англии, учрежденный Генрихом VII в 1488 году. Один из комитетов королевского Тайного совета, получивший название от украшенного звездами потолка зала, где проходили заседания. Закрыта в 1641 году (примеч. пер.).


[Закрыть]. Да, он клюнет на нашу наживку.

– И тогда мы нанесем удар!

– Да. Стальной капкан захлопнется, Фелиппес. – Уолсингем протянул руку, взял бутылочку с лекарством и сделал еще один глоток. На какое-то мгновение ему показалось, что стальной капкан захлопнулся в его внутренностях.