Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Я стояла в саду у каменного фонтана и смотрела, как восходит солнце. Я выждала в своей комнате, пока Цезарь покинет виллу, и выскользнула из спальни, не в силах дожидаться пробуждения остальных. Я устремилась навстречу голосам проснувшихся птиц. Утренний воздух был свеж и прохладен; статуи, клумбы и живые изгороди окутывала легкая дымка, которую вскоре разгонят солнечные лучи. Я ощущала себя обессиленной от переизбытка впечатлений: долгое путешествие, прибытие в незнакомую страну, а потом прекрасная бессонная ночь. Голова моя кружилась. Я опустила руку в чашу фонтана и плеснула воды себе в лицо. Жаль смывать его поцелуи, но что поделаешь.

Потом я села на одну из каменных ступеней и подумала: наверное, следовало бы свято хранить не только память, но и реликвии той ночи – никогда не умываться, не менять платье и покрывала на постели. Мысль о вечно развороченной постели со священными неприкосновенными простынями заставила меня молча рассмеяться. Мусейон любви – разумеется, нелепая идея, но ведь на миг она пришла мне в голову.

Солнце поднималось выше, и щебет птиц затихал. Как он говорил, «официальные обязанности поглощают целиком»? Когда я увижу его в следующий раз, он будет принадлежать дневному времени, миру римской политики, дипломатии и этикета. Мы вручим друг другу подарки, он пригласит меня на свой триумф, и мы будем обмениваться политическими любезностями. Встреча двух глав государств, ничего более.

Вскоре Цезарь вернулся на виллу верхом в сопровождении внушительной свиты, одетый в тогу столь ослепительной белизны, что я заморгала. На коне он держался с удивительной грацией и исключительно прямо. Возможно, благодаря этому он казался выше ростом. Перед ним шли ликторы со странными связками прутьев, в середину которых были воткнуты топорики. Я знала, что такие связки считаются в Риме символом власти. Количество ликторов показалось мне огромным. Позади Цезаря вышагивал отряд солдат. Это личная гвардия? Телохранители?

Я ожидала его у входа в дом, сидя на маленьком троне, предусмотрительно привезенном из Египта, – ведь было ясно, что без церемоний не обойтись, а просить Рим одолжить мне трон по меньшей мере недипломатично. Оделась я в наряд для обычного, а не парадного приема, поскольку визит считался личным, а на дворе было утро. Признаться, самочувствие мое оставляло желать лучшего, да и внешний вид тоже; воодушевление ночи сменилось усталостью и нервозностью. Право, мне не хотелось видеть его сейчас. Не так скоро. Может быть, в другой день.

Цезарь приблизился. Я вцепилась в подлокотники трона. Он направился вперед, оставив свою свиту позади. Я слышала, как цокают по гравию копыта его коня. Цезарь взирал на меня с седла, и его лицо не выдавало ни малейших признаков узнавания и вообще никаких эмоций. Некоторое время мы находились на одном уровне – он на коне, я на троне, установленном на широкой лестнице виллы.

Потом он одним быстрым движением спешился и неторопливо поднялся по ступенькам, не сводя с меня глаз – темных и бесстрастных.

Ко мне приближался незнакомец, представляющий Рим и окруженный сонмом людей с причудливыми символами власти в руках. Я терпеть не могла топоры, а тут их было множество, и все повернуты в мою сторону. А Цезарь – он казался совсем другим. Неожиданно мне стало страшно. Зачем я вняла его зову и доверилась ему – и Риму? Топорики поблескивали в лучах солнца, издевательски ухмыляясь.

Здесь я была пленницей.

Ликторы остановились, отсалютовали мне сверкающими топориками, развернулись, и процессия удалилась. Вскоре стих даже топот сапог.

Когда я вернулась в комнату, в ней уже незаметно навели порядок: помещение проветрили, постель сменили, полы подмели и развесили повсюду пучки ароматических трав. Все исчезло; бурной волшебной ночи словно и не было. Интересно, видел ли кто-нибудь из слуг, как приходил и уходил Цезарь? Вряд ли. Он наверняка позаботился об этом.

Хармиона уже одела Цезариона, и он играл посредине комнаты с Птолемеем. Все они выглядели хорошо отдохнувшими и исполненными любопытства.

– Что это за солдаты тут маршировали? – поинтересовался Птолемей. – А какие чудные штуковины у них на плечах: забавные связки прутьев с лентами и топориками.

– По-моему, эти штуковины являются символами власти или знаками достоинства должностных лиц, – пояснила я.

И тут же осознала, что мне не помешал бы хороший советчик, знаток римских обычаев и истории. Цезарь, ясное дело, эту роль на себя не возьмет. Но как найти нужного человека самой, не поставив себя в неловкое положение?

– Все здесь так странно! – продолжил Птолемей, радуясь новизне впечатлений. – Деревья невиданные, язык – сплошная тарабарщина, а чуднее всего – эти тоги. Разве в них не жарко?

От дальнейшего развития щекотливой темы мальчика отвлекли слуги: они принесли подносы с едой. Птолемей тут же принялся пробовать кушанья, интересуясь, из чего они сделаны и как называются.

После еды мы отправились гулять по вилле и садам. Всегда интересно получить доступ к чьим-то владениям в отсутствие хозяина. Тень Цезаря незримо присутствовала здесь, в каждой детали сада и домашнего убранства, но самого его не было, и я могла свободно выбирать и не торопиться, если что-то меня особенно интересовало. В детстве меня очаровала история о Психее во дворце невидимого Купидона. Я выучила ее наизусть.

«Когда она бродила по чудесным покоям, с ней заговорил голос, воплощавший всю нежность и мягкость.

– Прекрасная царевна, все, что ты зришь здесь, твое. Повелевай нами, мы твои слуги.

Исполнившись изумления и восторга, Психея огляделась по сторонам, но никого не увидела. Голос продолжил:

– Вот твоя комната и твоя постель, вот твоя ванна, а в соседнем алькове тебя ждет еда.

Психея приняла ванну, облачилась в приготовленные прекрасные одеяния, уселась в резное кресло из слоновой кости, и перед ней мгновенно возник стол, уставленный золотыми блюдами с самыми изысканными яствами. Невидимые слуги предугадывали каждое ее желание, а невидимые музыканты играли на кифарах и пели.

Долгое время Психея не видела хозяина этого дворца. Он посещал ее только по ночам и уходил до рассвета…

Психея упросила мужа, чтобы он разрешил сестрам навестить ее. Поначалу они обрадовались встрече с младшей сестрой и тому, что она в безопасности, но вскоре великолепие и роскошь дворца зародили в их сердцах зависть. Они стали приставать к ней с вопросами, грубо задевающими ее мужа.

– Уж не чудовище ли он? – спрашивали они. – Дракон, который в конце концов сожрет тебя? Вспомни, что предсказал оракул!»

Я улыбнулась: моя любимая история воплотилась в жизнь, и в роли Психеи выступала я сама. Правда, я знала Цезаря и видела его.

«Он не тот, за кого себя выдает! Если и бояться кого-то, бойтесь его!»

Слова пирата зазвучали вдруг в моей голове. Исполненный ненависти разбойник, что он знал?

История закончилась счастливо, ибо невидимый муж Купидон нежно любил Психею и оберегал от зависти своей матери Венеры.

Однако Цезарь – потомок Венеры.

Неожиданно обстановка виллы стала приобретать зловещие оттенки. Нельзя смешивать смертных людей и богов.

– Какая прекрасная статуя! – с восхищением сказала я. – Уверена, это копия работы Праксителя…

Знакомство с виллой и садами заняло у нас целый день. Вечером мы приготовились к тихому ужину и восхитительной ночи. Сумерки здесь были нежными и продолжительными, как будто день никак не хотел расставаться с Римом. В Египте, который расположен гораздо южнее, свет сменяется тьмой намного быстрее.

Я прилегла, с наслаждением уронив голову на подушку. Вошла Хармиона, села на низенький табурет рядом с моей кроватью и тихо заиграла на флейте, как делала дома.

– Ты довольна, что приехала сюда? – спросила она.

– Пожалуй, да, – ответила я, хотя настоящей уверенности у меня не было.

Я с нетерпением ждала прибытия двух других кораблей с моей свитой: казалось, что знакомое окружение придаст мне уверенности. Больше всего сейчас недоставало Мардиана, хотя я прекрасно понимала, что уж он-то приплыть не может.

– Мне очень хочется посмотреть Рим, – сказала Хармиона. – Я просто умираю от любопытства.

– Почему бы и нет? – ответила я. – Мы можем отправиться завтра.

– Я хочу посмотреть Рим, а не показаться Риму, – усмехнулась она. – При твоем появлении отовсюду будут стекаться любопытные толпы – каждому охота взглянуть на знаменитую царицу Египта. Боюсь, в такой суете мы мало что увидим.

– А мы пойдем под видом римских матрон, – предложила я.

– Которые не говорят по-латыни? – Хармиона рассмеялась. – Мне понравилось, как изменилось лицо Цезаря при известии, что ты понимаешь этот язык. Правда, тут ты несколько преувеличила.

– Верно. Но ко времени нашего отъезда я выучу латынь в совершенстве. – Таково было мое твердое решение. – И даже сейчас я в состоянии объясниться при необходимости. В конце концов, от нас требуется немного: задавать простейшие вопросы и отпускать элементарные реплики – «отличный день», «прекрасное вино» и так далее. Ну давай попробуем! Давай завтра отправимся на Форум! И в Большой цирк. Представляешь, как я удивлю римлян на пиру, если буду знать их город! Нет ничего лучше, чем открывать неизвестное. Ты раздобудешь нам одежду…

На следующее утро от виллы отправились в город богато изукрашенные носилки. Там возлежали две степенные матроны, чьи лица были скрыты вуалями. Нам с Хармионой стоило немалых трудов облачиться в незнакомые одеяния: длинные столы со множеством складок по подолу и широчайшие паллы, в которые мы задрапировались так, что не выбивалось и пряди волос.

– Мне кажется, – заметила Хармиона, – что основное назначение римской одежды – скрывать все телесные особенности.

Я хихикнула.

– Да. На виду лишь лицо, кисти рук и ступни.

– Может, они не любят свое тело? – задумалась она.

– Очевидно, – сказала я, дивясь. Что это за общество, где носят такие одежды? Они не только неудобные, но и некрасивые. – Римляне, по слухам, стесняются всего, что относится к естественным функциям организма.

«За исключением Цезаря, – подумала я. – Он во многих отношениях отличается от сограждан».

Носилки покинули территорию виллы и двинулись к реке. Тибр оказался неширокой рекой, вода в нем приятного зеленого цвета. Я увидела причалы, где пришвартованы торговые суда, склады и торговые ряды вдоль берега. Там мы задерживаться не стали, поскольку портовые запахи отнюдь не манили к себе. С нашего берега, где простирались поля, мы смотрели на город по ту сторону реки.

Он представлял собой беспорядочное скопление строений всех видов и размеров. То здесь, то там высились холмы, которые я попыталась сосчитать. Вроде бы их должно быть семь, но мне удалось насчитать лишь пять. День выдался жаркий и влажный, воздух над городом слегка мерцал, однако это не украшало вид.

«Но ты вспоминаешь Александрию, – напомнила я себе, – а она считается самым красивым городом в мире. Вынося суждение, нужно быть объективной, а не сравнивать все с родным городом».

Мы продолжили путь вдоль берега, потом приблизились к мосту через реку, что вел к островку в ее середине. Я знала, что там находится больница, посвященная Асклепию. Мы перебрались на остров, а потом, по следующему мосту, вышли на другой берег.

И в тот же миг все переменилось: мы оказались в настоящем муравейнике, в толпе орущих, толкающихся и беспорядочно снующих по тесным улочкам людей. Мое внимание привлекла строительная площадка с уже заложенным мощным фундаментом.

– Что это? – спросила я одного из носильщиков, к счастью, говорившего по-гречески.

– Новый театр, который задумал возвести Цезарь, – сказал он. – Это будет второй каменный театр. Цезарь хочет перещеголять Помпея, построившего первый недалеко отсюда.

Потом мы резко повернули направо, и снова все изменилось. Теперь нам с трудом удавалось пробираться через огромный рынок, где торговали цветами и фруктами. Над ним висел громкий гул голосов – столь же резкий, как смешанные запахи роз, полевых маков, лука и чеснока. Складывалось впечатление, что продавцы и покупатели жестикулируют и галдят одновременно, без всякого смысла.

Потом мое внимание привлекла корзинка с незнакомыми фруктами, темно-зелеными и светло-зелеными вперемешку.

– Что это? – спросила я. – Хочу попробовать.

Носильщики поставили носилки, и я оказалась в самом центре шумной толпы, тщательно прикрыв лицо паллой.

Едва зная язык, я улавливала лишь обрывки звучавших вокруг фраз, по большей части – обычные рыночные разговоры. Люди торговались, расхваливали свой товар, жаловались на дороговизну. Но время от времени я слышала слова «Цезарь» и «Клеопатра». Что говорят о нас простые люди?

Носильщик вернулся с пригоршней фруктов. Оказалось, что это оливки, но крупнее и другого цвета, чем я видела раньше.

– Мы называем их черными и белыми оливками, ваше величество, – сказал носильщик. – Они растут поблизости, в области Пицен.

– Благословен Пицен, одаренный такими сокровищами вкуса! – пробормотала я, вгрызаясь в оливку. Сочностью своей она не уступала винограду – особенная, с ярко выраженным послевкусием.

Выбравшись с рынка, мы оказались на широкой дороге. Она сворачивала налево у основания холма, вершину которого венчали несколько храмов. Может быть, это и есть Капитолий? Если так, храмы на его вершине – одни из самых почитаемых в Риме, ибо в них находятся древние изваяния покровителей города. Неожиданно дорога вывела нас к ровной широкой площадке, где посреди строений расхаживали люди.

– Римский Форум, – объявил носильщик.

Вот оно, сердце Рима. Прямо скажем, спланирован он плохо – словно ребенок решил сложить нечто из кубиков, но места на столе оказалось слишком мало. Здания жались одно к другому, храмы, крытые портики, статуи выглядели так, словно их поставили здесь случайно, без какого-либо четкого замысла. Отдельные строения были красивы, но впечатления целостности и гармонии не производили.

Правда, такими видел мир и самих римлян – неуклюжими, невоспитанными, попирающими красоту и не способными оценить гармонию.

«А ведь они, наверное, находят весь этот хаос привлекательным, – подумалось мне. – Бедные римляне».

Мое внимание привлек ступенчатый помост, украшенный ощетинившимися, словно морды вепрей, носовыми частями боевых кораблей – рострами. Наверное, это и есть знаменитая ростра – трибуна, где выступают политики, поддерживаемые наглядными свидетельствами военной мощи Рима. Как тонко!

Сбоку находилось здание, привлекающее внимание своей простотой – словно коробка, поставленная на попа.

– Что это? – спросила я носильщика, должно быть, уже уставшего отвечать на мои вопросы.

– Курия, моя госпожа, – сказал он. – Там заседает сенат.

Значит, могущественный римский сенат заседает здесь? В таком гробу?

– Внутри устроены ряды сидений с местами для сенаторов, – промолвил он, словно прочитал мои мысли, а потом с гордостью добавил: – Двери сделаны из бронзы.

Да, это единственное, чем можно похвастаться.

– Цезарь перестроил здание, – продолжал носильщик. – Ему пришлось передвинуть курию, чтобы освободить место для нового Форума.

– Что? – спросила я. – Какого Форума?

– Цезарь строит новый. Он говорит, что старый некрасив и плохо спланирован. Чтобы народ не роптал, он оплачивает строительство исключительно из собственных средств. По слухам, это обойдется ему более чем в миллион сестерций. Ну, он может себе такое позволить.

– Давай остановимся и посмотрим, – вдруг сказала я.

Носилки послушно развернулись и направились через мощеный центр Форума по широкой мощеной дороге между курией и огромным крытым зданием. Мы оказались перед небольшим идеальным прямоугольником, окруженным колоннадами. Посередине красовался приветливый зеленый луг, а в дальнем конце находился беломраморный храм прекрасных пропорций.

– Храм еще не освящен, – пояснил носильщик. – Цезарь построил его во исполнение обета, который принес перед последним сражением с Помпеем. Храм воздвигнут в честь его предков.

Я воззрилась на храм. Он был прекрасен – не хуже, чем в самой Греции.

– Надеюсь, мне выпадет возможность присутствовать на его освящении, – проговорила я.

Мы вернулись на старый Форум и пересекли его посередине, стараясь не задеть ни прохожих, ни статуи. По дороге нам попался еще один храм, который я признала достойным восхищения, а потом мое внимание привлекли примыкавшие одно к другому разнородные здания: первое – длинное и круглое, с колоннами, второе – квадратное.

Терпеливый носильщик объяснил:

– Квадратное здание – это Регия, где заседает коллегия понтификов и хранятся ее архивы. Круглое – храм Весты, где поддерживают неугасимый священный огонь. Весталки, девственные жрицы Весты, живут рядом с храмом, вон в том длинном здании. Это позволяет им постоянно приглядывать за огнем и…

– А в доме, примыкающем к коллегии понтификов, наверное, находится резиденция великого понтифика? – прервала его я. – Там живет Цезарь?

– Да, моя госпожа.

Его дом! Вот где он живет – посередине Форума! И как только он это терпит?.. Мой взгляд перебежал на куда более привлекательный лесистый холм, что высился рядом с Форумом. На склонах красовались просторные особняки.

– Здесь любят селиться богачи, – сказал носильщик, проследив за моим взглядом. – Холм Палатин. Там находится дом Цицерона, он купил его у Красса. Там же и фамильный дом Марка Антония.

Да, будь я римлянкой, я бы предпочла жить на Палатине. Теперь мне стало понятно, почему Цезарь, помимо городской резиденции, имеет виллу за рекой. Эта короткая экскурсия дала мне очень много для понимания Рима. Жаль только, что большая часть уличных разговоров так и осталась для меня непонятной. Но даже если я не узнала, что думает простой горожанин о политике, я все же встретилась с Римом лицом к лицу.

В день званого обеда у Цезаря я проснулась под шум легкого дождя, стучавшего снаружи по древесной листве. Влажное дыхание проникало в окна. Прежде мне не доводилось видеть летний дождь. В Александрии – единственном месте Египта, где случаются дожди, – льют свирепые зимние ливни, но ласковых теплых дождиков не бывает никогда.

Я лежала в постели и вздыхала: после того визита я не получала от Цезаря никаких вестей и даже не знала, кого сегодня встречу среди гостей. Он сказал, что обед устраивают у него дома. Будет ли это пир? Дом Цезаря не казался приспособленным для грандиозных приемов. Скорее всего, большие пиры он задавал как раз на вилле. Я предположила, что Птолемей тоже приглашен: в конце концов, именно Цезарь настоял на том, чтобы мы «поженились». Поскольку Птолемей мой законный супруг, его вряд ли могли проигнорировать.

В полдень я с наслаждением приняла ванну, дивясь техническому гению римлян, создавших купальню с подачей холодной и горячей воды и подогреваемым полом. Они покорили мир в том числе и благодаря своим выдающимся механикам, состоявшим при каждом легионе. Механики наводили мосты через бурные реки, прокладывали дороги через трясины, воспроизводили и совершенствовали конструкции захваченных кораблей. Но римские механики использовали свое искусство и для создания бытовых удобств вроде этой купальни. Акведуки в изобилии подавали пресную воду повсюду, что позволяло устраивать фонтаны и гроты с искусственными источниками. Мало того: они изобрели бетон – жидкий затвердевающий строительный материал, позволяющий лепить из него сооружения самой причудливой формы. Похоже, очень скоро от знаменитого римского аскетизма останутся лишь воспоминания. Тот, кто получает возможность проводить время в комфорте и удовольствиях, в итоге всегда отдается этому.

Я призадумалась, как мне нарядиться для предстоящего приема – ведь он имел и символическое значение. Может быть, официально, как прибывшая с визитом правительница? Но это все же не государственный прием, и царские регалии на приватном обеде не слишком уместны. Если одеться просто, не станет ли это неуважением к хозяевам? Вопрос в том, в каком качестве Цезарь собирался представить меня гостям. Об этом он мне не сказал.

– Хармиона, у тебя на сей счет чутье, – обратилась я к служанке. – Как ты считаешь, какое платье мне выбрать?

Я стояла перед дорожными сундуками, набитыми самыми разными нарядами. Увы, разнообразие делало выбор еще более затруднительным.

– Мой внутренний голос подсказывает, – молвила Хармиона, – что тут важна не парадность или роскошь. Главное, чтобы ты выглядела как можно красивее. Как ты этого добьешься, зависит от тебя. Но не простотой наряда. Оставь это для римских матрон.

– Однако чрезмерная роскошь может их обидеть.

– Я сказала: ты должна быть красивой, а не вульгарной. Противопоставить простоте можно не только роскошь, но и изящество. Конечно, то, что на Востоке в порядке вещей, здесь может показаться кричащим. Я бы посоветовала надеть половину обычного комплекта украшений и косметикой воспользоваться умеренно.

Неожиданно у меня зародилось подозрение.

– Ты ведь не думаешь, что там будет Кальпурния? Нет, ее быть не может!

– А почему? Если она не в отъезде и не больна, почему бы нет?

Сердце у меня упало.

– Кто их поймет, римские обычаи? Принято ли у них, чтобы муж и жена приходили вместе на такие пиры? Или они встречаются за столом так же редко, как в постели?

– Похоже, пиры у них совместные, – ответила Хармиона. – Где еще здешним женщинам договариваться о тайных свиданиях с друзьями мужей?

– Ну что ты такое говоришь?

– Разве до нашего слуха не доходило множество скандальных историй? Что же до любовных интриг, то я полагаю, что мужчины и женщины в Риме устроены так же, как и везде.

За разговором я перебирала наряды. Они были трех стилей: египетские, греческие и те, которые я считала просто «средиземноморскими». В конце концов я инстинктивно остановилась на египетском наряде.

– Думаю, у римлян это вызовет наибольшее любопытство. Греческие платья встречаются повсюду, а такой стиль здесь не в обычае.

Кроме того, я надеялась, что египетский наряд понравится Цезарю и напомнит ему о долгих теплых днях на Ниле.

Я была готова. Стоя у пруда в атриуме, я видела в воде свое отражение в полный рост: стройная белая фигура с широким золотым воротником-ожерельем. Я выбрала прилегающее полотняное платье с короткими рукавами, подвязанное широким шарфом из красного шелка. На запястье красовался массивный золотой браслет, подаренный кандаке, а на голове – золотой обод с миниатюрным изображением священной кобры Египта. Получилось и царственно, и экзотично, и многозначительно.

Птолемей тоже оделся по-египетски – в складчатое полотняное одеяние с широким воротом, усыпанным драгоценностями, и золотые сандалии.

Я потянулась и глубоко вдохнула. Фигура в пруду сделала то же самое. Я не могла не признать, что она выглядит впечатляюще. Теперь надо собраться и успокоить бьющееся сердце. Я снова почувствовала себя закатанной в ковер, перед выходом навстречу враждебной неизвестности.

Мягко раскачиваясь из стороны в сторону, носилки углублялись в римские сумерки. Дождь утих, оставив после себя букет приятных запахов, а птицы отметили его прекращение радостным хором. В угасающем свете Форум выглядел гораздо более привлекательно. Кроме того, дождь и время вечерней трапезы почти обезлюдили его, и я могла издалека без помех рассмотреть и храм Весты, и коллегию понтификов, и весь комплекс примыкавших строений. По приближении к дому Цезаря я увидела высланных нам навстречу слуг.

Носилки поставили на землю. Один слуга помог мне и Птолемею выйти, другой с поклоном повел нас в дом. Двухэтажное здание снаружи выглядело непритязательно, и даже двери были из простого дерева с железной обивкой.

Мы вступили в атриум, и мой собственный глашатай, который следовал за нами в отдельных носилках, объявил о нашем прибытии. Я увидела собравшихся людей… точнее, я увидела одного человека – Цезаря.

Лицо его озарилось улыбкой, и он сразу подошел к нам. Его радость была непритворной, и я тоже ощутила ее. Все будет хорошо. Мне не нужно никого бояться, никто не посмеет меня обидеть.

– Добро пожаловать в мой дом, ваши величества, – сказал он, но не поклонился, поскольку не был нашим подданным. – Позвольте представить вам моих самых близких и дорогих друзей. Я очень хочу познакомить вас с ними.

Цезарь говорил по-гречески, и я поняла, что сегодня за столом в ходу именно этот язык.

В глубине помещения я заметила группу из пяти или шести человек.

– Буду рада знакомству, – ответила я.

Он подвел меня к этим людям, чьи лица выражали любопытство с оттенком опасения и неприязни.

– Моя жена Кальпурния.

Высокая женщина с тугим узлом каштановых волос прикрыла глаза и слегка склонила голову.

– Ваши величества, – произнесла она низким бесстрастным голосом.

Внешне она оказалась привлекательнее, чем я надеялась.

– Мой двоюродный племянник Гай Октавиан.

Я пытаюсь в точности вспомнить первое впечатление от этого юноши. В ту пору ему было шестнадцать лет. Честно говоря, он показался мне стройной и бледной прекрасной статуей: тонкие черты лица, светло-голубые глаза холодного оттенка, темно-золотистые волосы. Не слишком высокого роста, но идеально сложен и похож на одно из тех произведений искусства, какие Цезарь вывозил из покоренных стран.

– Это честь для меня, – тихо произнес он.

– И его сестра, моя двоюродная племянница Октавия.

Октавия была более плотной – постарше, покрупнее, с пышными темными волосами. Она наклонила голову.

– Мой дорогой друг Марк Брут и его мать Сервилия.

Человек с меланхоличным выражением лица и прямыми губами шагнул вперед, а пожилая женщина с грудью, перевязанной крест-накрест полотняными полосками вокруг ее платья, слегка кивнула.

– Он оказал нам честь, оторвавшись от обязанностей наместника Цизальпинской Галлии, чтобы присутствовать на наших триумфах, – сказал Цезарь.

Брут и его мать промолчали. Наконец Сервилия улыбнулась и промолвила:

– Добро пожаловать в Рим, ваши величества.

Голос у нее был приятный. Брут лишь подтвердил ее слова резким кивком.

– Ну, кажется, все… Ах нет, еще Марк Агриппа.

Взмахом руки Цезарь указал на молодого человека, стоявшего рядом с Октавианом. Его отличала грубоватая привлекательность – резкие черты лица, глубоко посаженные глаза, прямые брови, тонкие, четко очерченные губы. Темные волосы коротко подстрижены.

– Они неразлучны, поэтому я привык считать Агриппу чуть ли не родственником.

Агриппа – единственный, кроме Цезаря, – одарил меня искренней улыбкой.

– Царь и царица Египта проделали долгий путь, дабы увидеть триумфы, – сказал Цезарь. – Я сражался на Александрийской войне ради восстановления их на троне, и не удивительно, что у них возникло желание взглянуть на посрамление врагов.

– Включая родную сестру, – прозвучал чей-то тихий голос.

– Да, Брут, – сказал Цезарь. – Как мы знаем, семейные узы, увы, не всегда предотвращают предательство. Ужас гражданской войны в том, что брат идет против брата. Вот почему я был счастлив любой ценой положить конец междоусобицам, терзавшим Рим и восстанавливавшим римлян друг против друга.

В комнате повисло тяжкое молчание.

«Ну и ну, – подумала я. – Если таково начало, с чем же мы придем к концу?»

Цезарь сделал жест, и из алькова зазвучали флейта и лира. Мелодии были незамысловаты, но они помогли разрядить напряжение. Удивительно – когда мы вошли, я не заметила музыкантов. Под звуки музыки появилась служанка с венками из роз, которые нам предстояло надеть на головы. Мне вспомнилось, что римляне любят украшать себя для трапезы цветами: вплетают их в волосы, надевают гирлянды на шею. Розы были белые, со множеством лепестков и очень сильным ароматом. Сразу за служанкой вошел виночерпий с серебряными бокалами напитка, представлявшего собой божественную смесь меда и вина. Я приняла чашу с радостью, ибо надеялась, что магия вина поможет оживить настроение собравшихся.

– Столы ждут, – сказал Цезарь, указывая жестом на соседнюю комнату.

Все последовали за ним парами, только Агриппа шел один.

Комната оказалась на удивление большой, а двери на дальней стене выходили в сад. В центре стояли пиршественные ложа и столы, за которыми нам предстояло вкушать трапезу. Три ложа, соприкасаясь концами, образовывали прямоугольник с одной открытой стороной. Каждое было рассчитано на троих гостей, размещавшихся согласно строжайшему протоколу. Никому не нужно было указывать, куда идти – гости знали сами. Мне предложили почетное место на среднем ложе, а Цезарь, как хозяин, расположился справа, во главе семейного ложа.

Рядом со мной оказалась Октавия, по другую сторону от нее – Птолемей.

Ложа были обиты очень дорогой тканью, а для удобства гость опирался левым локтем на специальный валик. Едва все устроились, как явились слуги, разули нас и омыли наши ноги душистой водой, после чего сандалии унесли, оставив им на смену подушечки для ног. Тем временем виночерпий наполнил чаши вином.

Перед каждым ложем стоял инкрустированный серебром длинный стол, чуть ниже самого ложа. На столе я увидела тарелки, ножи, ложки, а также салфетки, сделанные из материала еще более дорогого, чем покрывала на ложах. Мы взяли эти салфетки и расстелили их перед собой, защитив ткань наших одежд еще более роскошной тканью.

Цезарь оперся на локоть и протянул свою чашу. Его сильная рука не дрожала даже в столь неловком положении.

– Приветствую вас, друзья и родные! – провозгласил он. – Как говорил Эсхил, что может быть приятнее, чем узы, связующие хозяина и гостя?

Все поддержали его вежливыми кивками и улыбками.

Мне надлежало ответить хозяину, и я подняла чашу.

– Воистину, это одна из величайших радостей жизни. Как написал наш александрийский поэт Каллимах:

 
Мимо идешь ты гробницы, где ныне лежит Баттиад,
Прежде слагавший стихи, веселяся за чашей хмельною.
Так не пристало ли нам, други и славные гости,
Должное чашам воздать, пока есть у нас силы и время?
 

Я пригубила вино.

Все тоже припали к чашам.

«О славный Дионис, – подумала я, глядя, как пьют римляне. – Поддержи меня!»

– Путешествие царя и царицы оказалось весьма опасным, – сказал Цезарь. – По-видимому, мне нужно помнить о врагах не только на суше, но и на море. Те, кого я считал давно уничтоженными, вновь подняли головы. Стремясь к отмщению, шайка пиратов под предводительством двоих разбойников, державших меня в плену много лет тому назад, напала на корабль и загнала его в Мессинский пролив.

Цезарь выдержал паузу, заставив всех ожидать завершения истории.

– Боги были на стороне моих гостей, которые, помимо прочих даров, привезли мне этих морских разбойников в качестве пленников. Воистину приятный подарок! – Он от души рассмеялся. – Итак, чтобы отпраздновать это приключение, я угощаю сегодня не обычным фалернским, а мамертинским из Мессины.