Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Девятый свиток

Увитая гирляндами «Антония» с отдраенной до блеска золоченой кормой и отчищенными от соли пурпурными парусами горделиво вошла в александрийскую гавань. На палубе я разместила своих придворных в ярких нарядах; под угрозой страшного наказания им было приказано размахивать руками, издавать ликующие возгласы и всячески изображать радость. Я сама, облаченная в церемониальные царские одежды, с короной на голове, стояла около мачты на виду у всех.

Никогда прежде белая башня маяка не казалась мне такой манящей, зовущей домой после долгого и опасного путешествия. Мое тело ныло от усталости, но я обязана была выглядеть бодро. Высшая безмятежность маяка, застывшего в гордой неподвижности над плещущими волнами, придавала мне сил.

Вдоль берега толпились люди. Они громко приветствовали корабль и бросали цветы, отчего поверхность гавани была усеяна разноцветными точками – красными, желтыми, пурпурными и голубыми. На поросшем травой полуострове меня ждали здания дворца. Вдоль прибрежной линии высились белые, как морская соль, дома. Я закрыла глаза и мысленно произнесла слова обета:

«Я обязана сохранить Египет. Птолемеи не должны лишиться его в наказание за военную неудачу римлян. Я сделаю все, что потребуется, дабы сохранить царство для моих детей: смирюсь перед Октавианом, отрекусь от престола в пользу моего сына, заключу любые союзы, чтобы удержать Рим от поглощения моей страны, убью своих врагов. Если понадобится – убью себя. Никакая цена не будет слишком высока. Я не вправе допустить, чтобы правление девяти поколений династии Птолемеев, последних наследников Александра, закончилось на мне. Я сделаю все, что потребуется, не отступлю и не дрогну ни перед чем».

Мы причалили у царской пристани, и я немедленно разослала по всему городу глашатаев с официальным объявлением о победе. Я сама спешно сочинила его в своей каюте.

Я помахала рукой встречавшим и торопливо проследовала во дворец, чтобы скрыться с глаз. Показная часть закончилась, пора приниматься за настоящую работу.

Поднявшись по широким ступеням, я вошла в дворцовый зал, где меня уже ждали Мардиан, Олимпий и дети. Я отбросила протокол, как сорвал свои знаки отличия Антоний, и радостно устремилась им навстречу, обнимая одного за другим. Правда, заключить в объятия Мардиана оказалось не так-то просто: он растолстел еще больше и его уже было не обхватить. Олимпий, забыв о сдержанности, расцеловал меня, Александр прыгнул на шею и чуть не сбил меня с ног, маленький Филадельф обхватил мои колени, Антилл изящно поклонился. Стоявшая чуть в сторонке Селена ласково улыбалась.

А позади нее… Сердце мое замерло, когда я увидела Цезариона.

Пока меня не было, он превратился в мужчину. Разница между четырнадцатилетним мальчиком и нынешним шестнадцатилетним юношей была разительной: когда он устремился ко мне, мне пришлось смотреть на него снизу вверх, а мои ладони буквально утонули в его больших мужских руках.

– Привет, мама, – сказал он.

Голос его тоже изменился. Теперь я чувствовала еще яснее: я должна сделать все, чтобы обеспечить его права. Все, что угодно! Мой сын, молодой царь Египта.

– Ну, Цезарион, – промолвила я, столь ошеломленная его новым обликом, что с трудом находила слова, – я тебя едва узнала. Я скучала по тебе.

«Сын мой, как же ты вырос!»

– Я тоже скучал, мама. Очень рад, что все закончилось и ты вернулась. Ну, рассказывай. Победа – это великая победа! Много кораблей потонуло? Где Октавиан? Он убит? Вот было бы здорово!

Он засмеялся.

– Не донимай мать расспросами, – строго сказал Олимпий.

Я знала, что у него тоже есть вопросы. Ну что ж, скоро они узнают.

– Все в порядке, – ответила я Цезариону. – Вот подожди, мы удалимся в наши покои, и там я обо всем тебе расскажу. Обо всем…

И только там, в самой дальней из комнат, отослав слуг, за запертыми дверями я поведала им страшную правду. Они выслушали меня молча, не перебивая. Только Цезарион никак не мог удовлетвориться услышанным и хотел увидеть карту с диаграммой сражения: где и какой кавалерийский отряд атаковал, как развертывались легионы…

Наконец Мардиан спросил:

– Где Антоний?

По тому, как задан этот вопрос, я поняла: он думает, что Антоний мертв. Неужели Мардиан приписывает мне столь потрясающее самообладание, что полагает, будто я смогла бы так долго это скрывать?

– Он…

Как описать это, чтобы не нанести урона чести?

– Он в Паретонии. Отправился туда, чтобы проинспектировать легионы, размещенные в Киренаике.

– О нет! – воскликнул Мардиан.

– Почему?

– Потому что эти легионы перешли на сторону Октавиана. Вышли из повиновения своему командиру. Бедному Скарпу пришлось бежать. Возможно, он нашел убежище в Паретонии. Мы слышали, что Октавиан назначил командующим легионами Корнелия Галла и тот уже на пути туда.

– Это вояка, что слагает вирши? – спросила я.

Сейчас он, должно быть, сидит на песчаном берегу и пишет стихи, воспевающие его победоносного господина и поражение Антония.

– Он самый, – подтвердил Мардиан. – Так что Скарп и Антоний, наверное, сейчас вместе.

Это как раз то, что Антонию нужно: двое покинутых своими войсками полководцев, делящие друг с другом вино и несчастье в грязной лачуге. Ко мне вдруг вернулись мои страхи – вспомнилось двойное самоубийство царя Юбы и Петрея, случившееся при схожих обстоятельствах.

– Он скоро будет в Александрии, – убежденно заявила я, оставив свои опасения при себе. – Но прежде чем новости просочатся сюда, нам необходимо кое-что предпринять. Легионы, расквартированные здесь, верны нам?

– Да, – ответил Мардиан.

– Тогда…

Мои приказы были выполнены. Приспешники Октавиана всячески превозносили его и чернили нас, так что выявить и взять их под стражу не составило труда. Когда эти люди оказались в наших руках, мы обнаружили тайные склады оружия и гору переписки предателей. Главари заговорщиков были казнены, их имущество конфисковано. Беда, однако, заключалась в том, что их оказалось слишком много – и это в моем собственном городе. Конечно, у всякого правителя находятся враги, но чтобы столько…

Неблагодарные!

Пришедшим со мной судам я приказала плыть к перешейку, разделяющему Средиземное и Красное моря, – туда, где его ширина сужается примерно до двадцати миль. Там соорудят соответствующие механизмы и поднимут корабли из воды, чтобы перетащить по песку в Красное море. Там мой флот будет в безопасности и сможет, если понадобится, совершать рейды на Восток. Я все больше и больше склонялась к мысли, что безопасность моих детей связана с восточными землями, лежащими вне пределов досягаемости Рима. Кроме того, я отдала приказ спешно строить новые корабли взамен потерянных при Актии. Когда Октавиан доберется сюда, ему придется сражаться и мой флот не станет для него легкой добычей.

Днем я была погружена в неотложные заботы, не имела ни единой свободной минуты, но совсем другое дело – ночь, когда я оставалась одна в своей спальне. Тьма сжималась вокруг меня, как кулак, безжалостно выдавливая всякую надежду на лучшее. Покои Антония пустовали в ожидании хозяина, который, как я боялась, никогда не вернется. Иногда я приходила туда, ложилась на его кровать, словно это чудесным образом могло помочь его возвращению. Какую тоску, какое уныние нагоняет вид покинутых комнат! Я была уверена, что Антоний и не вспоминает о них, меряя шагами свое жилище в Паретонии. Каких усилий стоит ему каждый прожитый день? Когда солнце восходит, собирается ли он с духом, думая о том, что это его последний рассвет? Происходит ли то же на закате? Слышит ли он ежедневно вкрадчивый шепот, убеждающий его, что сегодня последний день?

Я пребывала в постоянном страхе, ожидая, что в гавань Александрии войдет корабль под черными парусами с траурным грузом на борту.

Что тогда мне делать? Это будет похоже на похороны Цезаря, только на этот раз Антоний уже не выступит с речью. Его голос не прозвучит.

Следует ли мне послать корабль и солдат, чтобы доставить его сюда? Нет. Из всех несчастий, выпавших на его долю, это стало бы наихудшим: вернуться домой под неусыпным надзором стражи, как безумец, которого стерегут, чтобы он не причинил себе вреда. Словно я считаю его сумасшедшим, не способным отвечать за свои поступки. Как могу я нанести ему подобное оскорбление?

В моем мавзолее его дожидается собственная гробница. Сначала там была только одна; странно, что я так рано позаботилась о возведении усыпальницы для себя – ведь тогда казалось, что у меня нет в ней никакой нужды. Это воспринималось как своего рода игра. Потом, обзаведясь семьей, мужем и четырьмя детьми, я на какое-то время и вовсе забыла о мавзолее. Теперь пришлось вспомнить: Антоний упокоится в Александрии. Его завещание, доставившее ему столько неприятностей в Риме, будет исполнено. Я должна быть достойна той жертвы, которую принес он ради этого.

Эти мрачные мысли ночь за ночью не давали мне заснуть. По утрам я вставала измученная, с больной головой, терзалась и твердила себе, что завтра ночью точно засну без сновидений. Но ничего не получалось.

Днем я исполняла обязанности царицы, а ночью становилась скорбящей женой: самая горькая для меня истина заключалась в том, что наши с Антонием судьбы разделились. Он признал, что его жизнь подошла к завершению; я отвергала это в отношении своей жизни.

Он был призван к высочайшей участи: стать наследником Цезаря и править Римом. Он сделал все для достижения этой цели – и проиграл. Он прав, для него все кончено. Но я призвана сохранить и защитить Египет. Я тоже делала все, что могла, но моя борьба еще не закончена. Пусть вероятность успеха невелика, но это лучше, чем ничего.

Многое зависит от Октавиана. Как он поступит? Станет ли преследовать меня до ворот Египта или повернет назад, как собака, уставшая с лаем гнаться за телегой? У него полно дел в Риме, и что ему делать с Египтом, даже если страна будет захвачена? Один мудрый римлянин как-то сказал: «Утрата Египта – потеря, управление им – проблема, а присоединение – риск». Прежде эти соображения удерживали Рим. Возможно, удержат и сейчас.

Но если Октавиан явится сюда, подчинятся ли мне, в случае смерти Антония, расквартированные здесь римские легионы? Или сдадутся без боя? Я должна рассчитывать только на свой флот и египетских солдат.

Гарнизон Пелузия охраняет подступы к стране с востока, как Паретоний – с запада. Но противник может приблизиться с трех направлений: с обоих сухопутных и с моря. Все сходится здесь, в моей Александрии. Мне придется встретить его самой. Без Цезаря. Без Антония. Мои мужчины, мои защитники, казавшиеся несокрушимыми со всей их римской мощью, пали и оставили меня на поле боя одну. Как это было почти двадцать лет назад, когда я противостояла Потину и регентскому совету. Но сейчас мне придется иметь дело с римской армией – сколько там будет легионов? Если добавить к войскам Октавиана бывшие полки Антония, выйдет легионов тридцать пять.

Я чуть не рассмеялась, представив себе, как меня атакуют тридцать пять легионов с копьями и мечами. Против одной женщины. Это почти лестно. Надеюсь, дорвавшись до цели, они не слишком разочаруются: даже выпрямившись во весь рост, я не очень высока.

Что они сделают потом? Заберут меня в Рим, чтобы провести в триумфальном шествии Октавиана, как шла Арсиноя. Ковылять в серебряных цепях за колесницей, под брань и плевки толпы, а потом быть задушенной в подземной темнице и выброшенной в клоаку. Нет, такому не бывать! Я не допущу этого не только из гордости, как царица Египта, но из уважения к памяти Цезаря. Никогда его возлюбленная и мать его сына не подвергнется подобному поруганию. Это не подобает спутнице бога. Ведь в толпе наверняка нашлись бы и те, кто помнит, как я шествовала рядом с ним, разделяла его величие и славу.

Нет, Рим. Клянусь, эти глаза тебя больше не увидят.

Несколько недель новостей не было вовсе. Мардиан старательно доводил до моего сведения все слухи и толки, все, что приносило ветром, но и только. Голова моя трещала, мне приходилось дни напролет сидеть за письменным столом, выслушивая доклады об урожае, налогах, портовых сборах… Пока в один прекрасный день не пришло новое сообщение.

– Октавиан в Афинах, – сказала Мардиан, читая письмо. – Вся Греция, кроме Коринфа, уже присягнула ему. И он, – Мардиан рассмеялся, – посвящен в Элевсинские мистерии.

У меня это тоже вызвало смех. Я не могла себе представить, чтобы Октавиан всерьез верил в нечто подобное: для него это слишком чувственно и эфемерно. Однако он мог принять участие в чем угодно, чтобы показать себя приверженцем эллинских традиций и завоевать симпатии греков.

– Он распустил большую часть солдат и отослал их в Италию, – продолжал читать Мардиан.

Итак, у него осталось против меня всего-то семьдесят пять тысяч человек. Какое облегчение!

– Главная проблема для него – чем платить легионерам, сообщил Мардиан.

– Он заплатит им, захватив Египет, – отозвалась я.

Неожиданно я поняла, что это чистая правда. По сравнению с возможностью запустить руки в мою сокровищницу все будущие затруднения, связанные с присоединением Египта и управлением страной, ничего не значили. Октавиан построил свое восхождение к вершинам власти на обещаниях, а теперь пришло время платить. Где ему взять средства, как не у меня?

Я должна заплатить за собственное поражение.

Нет, такому не бывать. Лучше я уничтожу сокровища!

«Как быстро решаются вопросы – сами собой! – подумалось мне. – Это потому, что выбор становится все более узким».

Десятью днями позже Мардиан зачитал новую депешу. В ней сообщалось, что Октавиан переместился на остров Самос, где устроил зимние квартиры.

– Значит, он выступит против нас весной, – сказала я.

Если не раньше. Как мало времени! Как мало осталось времени!

– Хм… – Мардиан мялся, теребя брошь, скреплявшую на плече его плащ. – Хм…

– Если ты не решаешься, давай я прочту сама, – сказала я, заметив, что ему не по себе.

– Хорошо.

Он отдал мне письмо.

Октавиан принял подвластных Риму царей и произвел новые назначения. Правители, сумевшие убедить его, что искренне поддерживают Рим, остались на своих престолах. Так сохранили власть Аминта, царь Галатии, успевший заявить о своей верности Полемон Понтийский и царь Архелай Каппадокийский. Я не могла их винить. Антоний исчез – что еще им оставалось делать?

Все решила не морская битва при мысе Актий, а капитуляция сухопутной армии. Без нее Антоний утратил положение главы римской партии, каковым до того момента являлся.

А потом я прочитала сведения об Армении. Хотя я позаботилась об Артавазде (он был казнен), его сын Артакс сразу после битвы при Актии захватил трон и на радостях перерезал всех римлян. Римская провинция Армения перестала существовать. Дар Антония Риму, завоеванный им трофей, был отбит.

– Неужели от его деяний ничего не сохранится? – вскричала я.

Только памятник в моем мавзолее? И это все, что осталось от человека, владевшего половиной мира, распоряжавшегося судьбой царств и переставлявшего престолы, как хозяйка переставляет мебель? Это казалось худшей из возможных кар – она простиралась и за пределы его земного существования.

– Такова участь побежденных, – тихо произнес Мардиан. – Победители отнимают то, что им нравится, и жалуют по своему усмотрению. – Он вздохнул. – Ты сама знаешь, и в нашей стране фараоны часто стирали со стел имена своих предшественников. Некоторые имена утрачены навсегда, и мы о них никогда не слышали.

Да. Но чтобы такое случилось с нами!..

Разлив Нила достиг высшей точки, затопив окрестные поля, а потом вода пошла на убыль. Мардиан с гордостью доложил мне о видах на урожай.

– Он будет лучшим на недавней памяти, – заверил меня советник. – Если, конечно, не вмешается нежданная напасть вроде саранчи.

Он принес темные сладкие лепешки, сочившиеся медом.

– Урожай поспеет как раз вовремя, чтобы обогатить Октавиана, – буркнула я, откусив краешек лепешки.

Она была слишком липкой: как ни старайся, запачкаешь и пальцы, и лицо.

Были, однако, и другие новости. Ветераны, отправленные Октавианом в Италию, ропщут. Они требуют немедленного предоставления им земли и полной уплаты просроченного жалованья. Недовольство достигло таких масштабов, что даже Агриппа стал терять контроль над ситуацией. Октавиану, невзирая на опасности зимнего плавания, пришлось срочно возвращаться в Рим. Узнав, что он покинул нашу часть мира, я испытала огромное облегчение. Возможно, он увязнет там в раздорах и дрязгах, что даст нам время оправиться и окрепнуть.

С другой стороны, это означало, что в конечном счете он непременно явится. Время обещаний истекло. Теперь только золото позволит ему сохранить власть.

Мое золото. Он придет, чтобы взять его.

«Такова участь побежденных. Имена стираются вместе с памятью о существовании, ничего не остается».

Должен быть какой-то способ обойти Октавиана, не дать ему одержать полную победу над памятью о нас, над самим фактом нашей жизни. Я уже убедилась, что он упорно сочиняет собственную версию событий, предназначенную для собственного прославления и нашего очернения: например, выдумка о том, что солдаты храбро сражались, пока Канидий не бросил их. Или другая побасенка, вовсю распускавшаяся сейчас: будто бы я трусливо бежала от мыса Актий, а Антоний, ослепленный любовью, бежал вместе со мной. Одержав победу, Октавиан рассчитывал оставить потомкам свою версию этой войны. Наша сторона должна быть стерта из людской памяти.

Эта мысль пришла ко мне в унылые промозглые дни поздней осени, когда начавшиеся шторма надолго отрезают Александрию от мира. Именно тогда я начала писать историю своей жизни, своих стремлений и чаяний. Я решила: дабы противостоять лжи, необходимо написать чистую правду обо всем, что со мной происходило. Но, конечно же, для меня было очевидно, что мои воспоминания необходимо сохранить в тайне, а текст спрятать в надежное место – такое, где Октавиан не найдет его и не уничтожит. Нельзя по примеру Антония помещать свое завещание в общественный архив. Нет, я отошлю свитки в Филы, где они будут приняты в качестве подношения Исиде и укрыты в ее святилище. А копии отправятся еще дальше на юг, в Нубию, к моей сестре-правительнице кандаке. Рим не дотянется до них, пока не придет день и не найдутся уши, чтобы выслушать правду побежденных. Такой день настанет непременно. Когда мои воспоминания явятся миру – это ведомо Исиде.

Кандаке… она давным-давно предупреждала меня насчет римлян. Теперь она станет последним прибежищем моей правды.

Итак, я вызвала двух доверенных писцов и начала диктовать им мою историю. Ту самую, которую вы сейчас читаете.

Тебе, о Исида, мать моя, прибежище…

И так далее, до сего момента. Оказалось, что воспоминания странным образом заполняют мои дни. Я оживляла прошлое, нанизывая события на нить памяти одно к другому, как бусины в ожерелье, и надеялась, что они сложатся в узор. Принято считать, что большую картину можно рассмотреть только издали, а когда речь идет о картине жизни, не имеется ли в виду удаление во времени? Это означает, что мне не дано постичь значение собственной жизни, пока она еще длится, пока я жива. Я пыталась быть честной и точно записывать все, что происходило. В конце концов, мои воспоминания предназначаются не для современников, но для тех, кто, возможно, пребывает в неведении относительно описываемых событий. Возможно, эти записки на многое откроют глаза.

Однако имелись и другие предметы, заслуживавшие внимания. Помимо прошлого было еще и будущее. В оставшиеся дни я должна успеть передать Цезариону все необходимые познания. Вместо того чтобы вызывать его к себе официально, я постаралась, чтобы все выглядело естественно, и дождалась подходящего момента, хотя мой осторожный подход мог как раз показаться далеким от естественности. Однако я не могла не учитывать особенных качеств его личности: он вовсе не был повторением меня или Цезаря. Он отличался чувствительностью и умом, что требовало особого подхода. Мне надлежало узнать его получше.

Мне было известно о его повышенном интересе к оружию и механике – он и в детстве играл с миниатюрными триремами. Под предлогом того, что я хочу показать ему особенности наконечника новейшего метательного копья, чья форма обеспечивала наиболее эффективный угол удара, я рассчитывала провести с сыном некоторое время. Он осматривал копья, а я присматривалась к нему, делая вид, что тоже увлечена оружием.

Кроме того, он был силен в математике и не испытывал ни малейших затруднений, когда требовалось рассчитать траекторию полета метательного снаряда или подъемную силу вытесненной кораблем воды. Странно, как сильно любим мы наших детей и как мало знаем об их дарованиях и слабостях. Я знала сына очень плохо.

Обратив внимание на некоторые военные документы, написанные не по-гречески, я с радостью узнала, что Цезарион свободно владеет сирийским, египетским и еврейским. Само собой, его латынь была лучше моей. Он выучил все писания Цезаря почти наизусть.

– Как прекрасно он писал! – промолвил Цезарион. Он лежал на полу, опираясь на локоть и рассматривая трактат «Об аналогии». – По-моему, гораздо лучше Цицерона. Впрочем, и сам Цицерон признавал, что словарь Цезаря отличается исключительным богатством, а лексика – исключительной точностью. Хотелось бы мне унаследовать его способности. Там, где мне требуется три слова, чтобы выразить мысль, он легко обходился одним.

– Может быть, тут дело не в словах, а в самой мысли? – со смехом подначила я его.

Он рассмеялся в ответ легко, без обиды, и я отметила его природное дружелюбие: качество, полезное для правителя. К такому нельзя принудить и невозможно научиться.

Но как все-таки странно сидеть вот так и присматриваться к своему наследнику: «Это хорошо, это можно поправить, а вот это никуда не годится».

Интересно, отец тоже так ко мне приглядывался? Может быть, наши беспечные прогулки на самом деле были не так уж беспечны? С его стороны.

Цезарион лежал, вытянувшись во весь рост и положив голову на руки. Он был одарен привлекательной внешностью и чарующей непосредственностью, а вот избытком самомнения явно не страдал. Его тонкие волосы падали на лоб, чуть ли не лезли в глаза. Возможно, Цезарь в его годы выглядел так же.

Как мы склонны выискивать в своих отпрысках родительские черты!..

Хотя сходство сына с отцом было несомненным и бросалось в глаза каждому, кто знал Цезаря, точной его копией Цезарион не был. Да и никто из детей, как бы ни хотели того родители, не повторяет их полностью. У нас только одна жизнь.

Я радовалась каждому проведенному с ним часу, хотя государственные дела оставляли для этого не много времени и слишком часто нас разлучали.

Порыв ветра распахнул дверь, что вела на террасу, на крышу. Сын вскочил, чтобы закрыть ее, и я вновь увидела перед собой Цезаря. Та же дверь, то же движение, тот же поворот тела. Это было в день, когда мы с ним впервые заговорили о нашем ребенке. Теперь этот ребенок – уже мужчина – стоит на месте отца. Как тают дни, когда мы оглядываемся на них сквозь годы, как быстро они появляются и исчезают! Как молода я была – не намного старше нынешнего Цезариона. И как я повзрослела. Мое сердце тоскует по той пылкой наивной девушке, счастливой в своем неведении.

Правда, я и сейчас не стара, я еще могу родить ребенка. Однако необходимость подводить итоги жизни, готовиться к смерти и заботиться о наследнике – все это убивает молодость вне зависимости от числа прожитых лет.

– Гадкая погода, – промолвил Цезарион.

Конечно, для него дверь была просто дверью, которую надо закрыть, а никак не символом.

– Погода не позволяет Октавиану добраться до нас, – сказала я. Вот, нужный момент настал, пора переходить к главному. – Но это до поры: он неизбежно до нас доберется. И когда он приблизится, я отправлю ему свою корону и скипетр, как делают подвластные Риму цари.

Сын был потрясен, и я про себя машинально отметила, что ему нужно учиться владеть собой.

– Нет!

– И я буду просить его утвердить на моем престоле тебя. Это соответствует освященной веками традиции. Скорее всего, он согласится. Я его знаю: он требует, чтобы ему воздавали зримые почести, но предпочитает легкие пути, а с этой точки зрения лучше сохранить на троне Египта Птолемея.

Я взглянула Цезариону прямо в глаза.

– А сейчас ты должен сказать мне, и сказать честно: готов ли ты взять на себя такое? Тебе будет семнадцать. Всего на год меньше, чем было мне, когда я стала царицей.

Он выглядел огорченным, насупился и закусил губу. Еще одна привычка, от которой желательно избавиться. Но этим можно заняться позже.

– Но… где будешь ты? – спросил он.

Конечно, ему хватило проницательности задать этот решающий вопрос. И я обязана на него ответить.

– Боюсь, что, пока я жива, Октавиан останется… непримиримым.

– Как ты вообще можешь думать о таких вещах? Я не допущу этого!

Он выглядел испуганным, и неудивительно: ведь моя смерть оставляла его круглым сиротой. Антоний – и тот, скорее всего, умер. Семнадцать лет – слишком юный возраст для того, чтобы остаться в одиночестве, без близких, способных поддержать и утешить.

– Пожалуйста, не усугубляй то, что и так тяжело! – вскричала я.

Сердце мое обливалось кровью.

– Мне не нужен трон, если для этого ты собираешься сначала унизиться перед Октавианом, а потом покончить с собой. Из чего, по-твоему, я сделан?

– Хочешь ты или нет, тебе придется принять это как данность. Если ты не пойдешь на это, Египет будет потерян, и род Цезаря пресечется. – Я дернула его за тунику. – Ты когда-нибудь задумывался, ради чего я все это делаю? Почему прожила свою жизнь так, как прожила? Ради Египта, ради тебя и твоего наследия. Не превращай же это в бесполезную жертву!

Пока все мои попытки не увенчались успехом, но я должна была добиться своего. Да, люди непредсказуемы, да, он может не желать такой судьбы, но нельзя допустить, чтобы из-за этого все пошло прахом.

– А на твой последний вопрос отвечу так: думаю, ты сделан из твердого материала. Ты сын Цезаря и Клеопатры.

– Лучше бы мне не быть им! – воскликнул он. – Это требует от меня слишком многого. Я не в силах оправдать ни твои надежды, ни твои жертвы. Что касается отца, то лучше бы мне родиться сыном смертного – того, кто совершает ошибки, проигрывает одну-две битвы, порой не к месту употребляет слова…

– Кто-то вроде Антония, – сказала я. – Но ведь он и заменил тебе отца. Он стал единственным отцом, которого ты знал. Боги к тебе добры.

– А теперь его тоже нет! Почему все покидают меня? – вскричал Цезарион и ударился в слезы. – Не оставляй меня!

Он обнял меня и сжал так крепко, что у меня перехватило дыхание. Плакал он как дитя, но обладал силой взрослого мужчины.

Все оборачивалось ужасно, хуже, чем я могла вообразить. Ну что ж, дабы спасти положение, придется пойти на хитрость. Нет такой государственной необходимости, чтобы она оправдывала в глазах ребенка намерение его матери покончить с собой. А если к этому вынуждает неумолимый ход событий – это другое дело.

– Хорошо, – сказала я. – Я не сделаю с собой ничего дурного. Но взамен я настаиваю: когда придет время, ты покинешь Египет и останешься где-нибудь в безопасном убежище, пока я буду противостоять Октавиану. Согласен?

Он наконец разжал объятия и дал мне набрать воздуху.

– Покинуть Египет?

– Мы оба не можем оставаться здесь, – пояснила я. – Уверена, ты и сам понимаешь. Я смогу бороться с Октавианом, только если буду знать, что он не может тебе повредить. А перед тем, как ты отбудешь, я провозглашу тебя совершеннолетним, чтобы египтяне знали: у них есть законный полноправный правитель. Это упростит дело. Согласен?

– В обмен на твою жизнь – да.

– Александрия запомнит этот праздник, – пообещала я. – Как в добрые старые времена.

Он снова обнял меня, дрожа и повторяя:

– Не оставляй меня! Не оставляй меня!

Наконец руки Цезариона разжались. Высвободившись, я решила, что настал момент для другого действия, хотя на сегодня я его не планировала. Я вложила в руки сына ларец, где хранились адресованные мне письма Цезаря. До сих пор их не читал никто, кроме меня. Но они были нужны мальчику.

– Это письма твоего отца, – сказала я. – Посторонний глаз никогда не касался этих строк. Но ты должен прочитать их, ибо они касаются и тебя. Там, кстати, некоторые слова вычеркнуты. Вот увидишь, он тоже иногда делал ошибки.

– Только потому, что он писал по-гречески, – промолвил Цезарион, неуверенно улыбаясь.

Дать прочитать эти письма – как открыть дверь в мою душу. Но сейчас ему они нужнее, чем мне.

– Я люблю тебя, мама, – сказал Цезарион. – Прости, если ты нужна мне больше, чем престол Египта.

Я заставила себя рассмеяться и ответить шуткой:

– Если так, ты не настоящий сын Востока, ибо у нас в обычае убивать родителей, чтобы завладеть их коронами. – Однако на деле я гордилась тем, что в этом отношении мои дети не похожи на Птолемеев. – Должно быть, в тебе говорит римская кровь.

Следующий мой шаг в запланированном направлении тоже оказался неверным. Я хотела, чтобы Олимпий порекомендовал и доставил мне подходящий яд. Но он тоже пришел в ужас.

Мы с ним вообще говорили на разных языках: он настаивал, чтобы я ела побольше огурцов, латука и арбузов, чтобы восполнить потери, понесенные организмом у мыса Актий, где не было свежих продуктов.

– По тебе видно, что ты истощена, – разглагольствовал он, сидя на моей кушетке, закинув руки за голову.

– Зато теперь я могу носить облегающие платья, – парировала я. – Во всем есть положительная сторона.

– О женщины! О жалкое кокетство! Ты не хочешь подумать о том, какое влияние оказывает истощение на здоровье, как оно сказывается на внешности, если не считать возможности носить наряды в обтяжку. Между тем кожа твоя утратила свежесть, волосы потускнели, а щеки запали.

– Ладно, теперь дело выправляется. Здесь хорошей еды сколько угодно. Все лучшее, что есть в Египте, попадает к нам на стол.

– Выправляется, да не выправилось, – заявил Олимпий, вскидывая голову. – Тебе нужно быть в наилучшей форме, чтобы очаровать Октавиана, когда он прибудет.

– Ну и шуточки у тебя.

– Какие тут шутки. Дело стоит того, чтобы попытаться. Ливия, наверное, ему уже надоела. Ну что ж, еще один женатый римлянин попадет в твою орбиту. – Олимпий закатил глаза. – Говорят, он неравнодушен к коринфским сосудам. Ты могла бы спрятаться в пифосе, а потом вдруг выскочить.

Ну что поделать с ним?

– Ты сам понимаешь, о чем говоришь? Предлагаешь мне повторить один и тот же трюк дважды. Это слишком напоминает историю с ковром. – Я вздохнула. – Нет, боюсь, нынче я придерживаюсь другого образа мыслей. Но твоя помощь мне действительно требуется. Мне нужен лучший яд, какой ты можешь достать.