Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Ты видела его победителем. Но нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным.

Олимпий обронил это мимоходом в разговоре про одного участника состязаний колесниц – я хотела его наградить, назначив главным царским конюшим. Теперь я вспомнила слова своего друга.

«Нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».

Отчаяние Антония, его вспышки гнева и истерики, нерешительность, охватившая его после провала второй кавалерийской атаки, – все это хуже, чем само поражение. Я смотрела на своего супруга, не веря глазам. Он казался разбитым, как корабль, налетевший на скалы.

Царевич Ямвлих из Эмесы и сенатор Квинт Постум попытались бежать, но были схвачены, и Антоний в назидание прочим предал их казни. Это помогло положить конец дезертирству среди высших чинов, но мы понимали: если в бега ударятся солдаты и младшие командиры, остановить их будет невозможно. Между тем противник постоянно изводил нас оскорблениями, бранью в адрес командования и призывами к солдатам переходить на вражью сторону. Кто-то – уж не сам ли Октавиан? – додумался забросить к нам списки поэмы Горация, повествующей о нашем постыдном отступлении на море и бегстве Аминты. Должно быть, без Октавиана не обошлось, ибо поэма была адресована его близкому другу Меценату. У кого еще имелся экземпляр?

Похоже, в Риме веселились и не жалели хорошего вина.

 
Благословенный Меценат, так выпьем же с тобой!
Заветного вина давай поделим чашу
В дому твоем большом, и новостью благой
Возвеселим сверх меры душу нашу.
Великий Цезарь наш всегда победоносен,
Восславим же его! Еще вина налей-ка.
Его победы ныне громко превозносит
И лира римская, и варварская флейта.
 
 
Но есть, увы, иные гнусные примеры
Того, как римский воин, прежде благородный,
Стал женщины рабом, предавшись ей без меры,
Наградою ему – позор и гнев народный.
Недаром ныне он сидит за частоколом
Средь жирных евнухов, скрывая горький стыд.
Меж воинских знамен, всем нам немым укором
Шатер его постыдный все еще стоит.
 
 
О, как безумен этот горький стыд,
Когда, от страха громогласно воя,
Галатов конница с позором прочь бежит,
Бесславно покидая поле боя.
Тогда как в то же время в море флот,
Ища себе защиты и спасения,
Забыв о доблести, в укрытие плывет
В трусливом и постыдном отступлении.
 
 
Презренный враг разбит на суше и на море.
Нет, царский пурпур не принес ему победы.
Подняв свой жалкий меч, стяжал он стыд и горе,
И волны плещутся, суля ему лишь беды.
Давай же, мальчик, до краев наполни чаши
Вином лесбийским или же хианским,
А коли это не ответит вкусам нашим,
То и божественным, заветным цекубанским.
 
 
И пусть все страхи, все тревоги наши,
Все то, что мучило, лишая сна порою,
Теперь останется на дне глубокой чаши.
Мы пьем! Мы славим Цезаря-героя!
 

Меня в этих виршах задевало все – и правда, и выдумки. Антоний не был моим рабом, как не было и никаких евнухов в нашем лагере. А что позорного в моем шатре? Однако нашим кораблям действительно пришлось отступить и укрыться в гавани…

Нужно ли показать вирши Антонию? У прежнего Антония этот пасквиль вызвал бы сначала смех, а потом – желание наказать пасквилянта. Но новый Антоний, почти незнакомый мне – тот, «разбитый на суше и на море», кому «царский пурпур не принес победы», – не будет ли он сломлен этим осмеянием окончательно? В конце концов мои опасения взяли верх. Я спрятала стихотворный памфлет подальше, до лучших времен.

Духота, жара, доводящая до обморока. Гнетущий, не дающий покой зной. Обильный пот. Вот основные наши впечатления от мыса Актий в июле. Июль, месяц Юлия. В день рождения Цезаря, двенадцатого числа, несмотря на жару, мы дали обед в его память. Ночной обед, на котором изнемогавшие от зноя гости вкушали под луной скудную пищу, поданную измученными слугами. Казалось, даже ночное светило испускает жар. Да, лучи жаркой луны разогревали застойную воду залива, усиливая зловоние.

Блюда были незамысловаты: вареные бобы, жареное тростниковое просо (я припомнила, как на пирах в Египте готовили жареные стебли папируса, и решила подыскать им замену), заплесневелый хлеб да неизменная рыба. А еще вино, такое кислое, что его невозможно пить, не кривя рот.

Я невольно подумала о том, что Гораций и Меценат наслаждаются в Риме изысканным цекубанским.

– Бьюсь об заклад, что у Октавиана даже мальчики-слуги утоляют жажду фалернским, – промолвил Деллий, словно прочитал мои мысли. Он заглянул в свою чашу и нахмурился. – Если, конечно, он взял их с собой в поход.

– Кажется, он никогда не пускается в дорогу без них, – заметила я.

Октавиан, как и многие римляне, был склонен к «deliciae»,[175]175
  Deliciae – любимец (лат.), здесь – партнер по однополой любви.


[Закрыть] что уживалось в нем с ханжеством и оскорбительными выпадами в адрес евнухов вроде Мардиана.

Деллий отпил еще глоток и поморщился. Я сочла за благо не продолжать разговор о вражеском лагере, где солдат кормили до отвала, а командирам доставались изысканные яства.

Перемены, произошедшие с Антонием, не были заметны на публике. Ему удавалось придерживаться своей прежней обычной манеры. Лунный свет, падавший на его взъерошенные волосы, открывал взору все ту же прямую осанку, гордую посадку головы, внимательные темные глаза и белые зубы, всегда готовые блеснуть в улыбке. Правда, его лоб и руки, сжимавшие чашу, блестели от пота, но он держался хорошо.

– За божественного Цезаря! – возгласил Антоний, поднимая кубок.

Все выпили.

Однако у каждого из гостей – пусть никто и не высказал этого вслух – возник вопрос: а что сделал бы в подобных обстоятельствах Цезарь? Вне всякого сомнения, он нашел бы выход из затруднительного положения и одержал победу. Но как? Как?

– И за его сына Птолемея Цезаря! – продолжил Антоний, снова поднимая чашу.

Командиры последовали его примеру.

«Не надо забывать, что мы защищаем наследие законного сына Цезаря. Поэтому Цезарь должен нам помочь», – подумала я.

Мне нездоровилось, я чувствовала слабость и твердила себе, что причина ее в скудности рациона. Я молила богов о том, чтобы дело было именно так; ведь Агенобарб умер через несколько дней после своего отплытия. Никто не защищен от распространившихся в лагере болезней.

На пиру, кроме военных командиров, было около двадцати сенаторов, и никто из них не выглядел здоровым. То и дело кто-нибудь из гостей заходился в приступе кашля. Неудобства лагерной жизни давно вынудили римлян отказаться от тог. Сенаторы и военные носили одинаковые туники и за столом практически не отличались друг от друга.

Я совсем не хотела есть. Казалось, луна с неба смотрит на меня сердито.

– Когда мы отсюда уберемся? – неожиданно спросил один сенатор. – Мне кажется, мы должны шевелиться и действовать.

– И что ты предлагаешь? – вежливо спросил Антоний.

– Ударить всеми силами, обрушить на них армию. Бросить в атаку девятнадцать легионов – и захватить вражеский лагерь.

– О, если бы мы могли! Но они засели за прочными оборонительными сооружениями.

– Сокрушить их. Разнести вдребезги.

– Для этого необходимы машины. А мы их с собой не взяли.

– Да хоть бы и взяли, – услышала я за спиной приглушенное ворчание. – В Парфию, помнится, их притащили, а много ли вышло толку?

– В главном ты прав, – сказал Антоний. – Предпринимать что-то надо. Однако прежде, чем на что-то решиться, мы должны быть абсолютно уверены в правильности этого решения. Ошибки в нашем положении недопустимы.

Люди качали головами, словно в глубоком раздумье. Возможно, они пребывали в мире грез и составляли блистательные планы, даже если не имели отношения к военному делу – в особенности, если ничего не смыслили в военном деле. И каждому, конечно же, его план казался лучшим. К сожалению, при таком множестве облеченных властью людей единомыслие недостижимо, и военачальникам приходится принимать важные решения единолично, основываясь на собственном вдохновении.

– Жаль, что мы потеряли Марка Лициния Красса, – осмелился сказать кто-то.

Красс, под началом которого находился гарнизон Крита и четыре легиона в Киренаике, перешел на сторону Октавиана.

Антоний не позволил себе сорваться.

Красс пошел на измену по политическим соображениям, но какое везение для нас! – войска за ним не последовали. Они отказались нарушить присягу, так что Киренаика в безопасности. Я назначил на место изменника Люция Пинария Скарпа, родственника великого Цезаря.

Антоний снова поднял кубок.

– Цезарь, ты с нами!

– С кем, хотелось бы знать, он был в Коринфе? – прозвучал чей-то голос.

Агриппе удалось сместить Насидия с тамошнего командного поста, и теперь мы потеряли весь регион.

И снова Антоний не поддался на провокацию.

– Всем известно, что Цезарь – не моряк, – ответил он с улыбкой.

– Да, но и Атратин уже не распоряжается в Спарте, – выкрикнул кто-то еще. – Поговаривают, что и Берит сбросил ярмо Птолемеев.

Говоривший с вызовом повернулся ко мне.

Меня охватил гнев, однако я не потеряла самообладания.

– Берит всегда приносил одно беспокойство, – заявила я. – Такие земли часто выходят из-под контроля, пользуясь своей отдаленностью, но это ненадолго. Квинт Дидий в Сирии, он верен нам, и три его легиона легко решат эту мелкую проблему.

Вымучив улыбку, я пригубила кислого вина. Для меня было очевидно, что главное различие между нашим лагерем и лагерем Октавиана не в качестве вина, но в стычках, соперничестве и перебранках между нашими командирами. У Октавиана хотя бы внешне царило единодушие, и это обстоятельство работало не в нашу пользу.

«Даже и слабым мужам силу дарует единство», – изрек некогда Гомер. Раздоры ослабляют даже самых сильных.

– А вы заметили, – послышался ехидный вопрос, – что все бегут в одну сторону? Никто почему-то не переметнулся к нам.

Над головами с жужжанием вились тучи насекомых. Они бросались на пламя факелов и сгорали с негромким противным треском. Я приказала слугам отгонять их опахалами. Уже стемнело, но стояло вечернее безветрие: легкий ночной бриз с гор начинал дуть позже.

К моему счастью, обед не затянулся надолго. Хорошо, что даже в таких обстоятельствах мы нашли возможность почтить Цезаря, но сами пиры в последнее время радости не приносили. Гости быстро разошлись по палаткам, никто из них не захотел задержаться у кромки воды.

А вот мы с Антонием остались – стояли рядом на берегу и смотрели на наш запертый в гавани, как стадо в загоне, флот. Он был отчетливо виден в лунном свете.

– Ты сегодня держался хорошо, отвечал по существу, – промолвила я. – Но все-таки жаль, что нельзя обойтись без подобных собраний.

Он тяжело вздохнул, сбрасывая маску веселого и уверенного в себе человека.

– Если мы не будем этого делать, поползут совсем дурные слухи. Они станут говорить… ох, одним богам ведомо, до чего они договорятся. Я обязан регулярно появляться перед людьми, чтобы успокаивать их.

– И слушать?

– Да. Внимательно слушать все, что они говорят. И особенно то, чего не говорят.

– Мне кажется, последнее сегодня звучало громче.

– О да, я уловил это настроение. Всеобщая неуверенность, страх, паника. Ничего хорошего. – Он обнял меня за талию. – Ты так похудела. Надеюсь, не заболела? Хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, – солгала я. Не стоит добавлять ему беспокойства. – Ты просто давно не обнимал меня и забыл, какая я стройная.

Он не прикасался ко мне, придерживаясь воздержания, что потрясло бы Октавиана. Когда сокрушен дух, притупляются и плотские желания.

– Я бы никогда этого не забыл, – возразил он. – Не думай, что мое отношение к тебе может измениться.

Я откинула голову назад и прижалась затылком к его руке, давая понять, что ничего подобного в виду не имела.

– Я знаю.

Священный месяц июль миновал, наступил секстилий – такой же знойный и душный. Запасы продовольствия продолжали таять, положение становилось все хуже и хуже. Каждый день в лагере и на кораблях умирали люди. Грязные ленивые волны мерно стучали в борта судов, отбивая зловещий ритм. Вода была нечистой, потому что все отходы и нечистоты сбрасывались за борт, в застойный залив. Корпуса судов покрывались водорослями и слизью, неподвижные весла становились насестами для птиц. Возникало опасение, что, если в ближайшее время мы ничего не предпримем, корабли станут непригодны для плавания.

Антоний часами разглядывал карты и читал донесения, но иногда прерывался и отрешенно смотрел куда-то в пространство. Разговаривали мы мало: узники, обреченные на бездеятельность, со временем исчерпывают темы для бесед.

Хорошее самочувствие ко мне не вернулось. Возможно, меня коснулась та же хворь, что изводила солдат, но я старалась, чтобы Антоний ни о чем не догадался. Только когда он отправлялся на позиции, я позволяла себе лечь на походную койку, завернувшись в простыню. Даже в жару меня пробирал озноб.

Хармиона опускалась на колени возле кровати, приглаживала мне волосы, протирала лицо влажной тряпицей.

– Мы ничего не скажем императору, – говорила она, подмигивая.

– Никогда, – отвечала я.

Он не должен знать!

Ближе к концу секстилия, вместе с переменой погоды, переменился и Антоний. Он словно разогнал темные тучи и предстал в прежнем обличье, усилием воли вытащив себя из болота подавленности.

– Время пришло, – мрачно заявил он однажды ночью.

Все остальное было прежним: так же мерцали лампы, так же бурчало в желудках, так же стояли защитные рубежи. Почему же именно сейчас?

– Я соберу военный совет, – продолжил он. – Нельзя тянуть до бесконечности. Хватит! Все!

Мертвая точка была пройдена, и Антоний решил действовать. Хорошо, если его решение окажется мудрым.

– Да, – мягко сказала я и подошла к нему.

Я обняла его за плечи, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности, поскольку в последнее время мы прикасались друг к другу очень редко. Когда он взял мою руку в свою, это было почти незнакомое ощущение.

– Думаю, надо прорываться морем, – просто сказал он. – Все сухопутные пути слишком опасны.

– Морем?

Я считала, что этот путь ничуть не лучше.

– На море мы можем спастись, – повторил Антоний. – А на суше – нет.

– Спастись?

Вот, значит, до чего дошло: нам приходится думать о спасении. Мой голос выдал разочарование.

– Ну, отступить, если тебе так больше нравится, – буркнул он.

– Стоило ли собирать огромную армию и такой флот, чтобы не использовать их? – горестно воскликнула я.

Мне это казалось безумным расточительством.

– Армия и флот уже не те, что были вначале, – напомнил мне Антоний. – Если бы мы использовали их раньше… – Он тяжело вздохнул. – Теперь все изменилось. Худшее преступление, что может совершить командир, это вступить в сегодняшнее сражение со вчерашними войсками.

– Да, конечно.

Надо полагаться на его опыт. Не стоит усугублять уже сделанные ошибки новыми.

– Если бы нам удалось увести большую часть флота в Египет и там перегруппироваться… – Антоний размышлял вслух. – Последователи Помпея проделывали такое не раз и не два.

Однако это означало потерю армии. И потерю инициативы: тот, кто бежит, превращается из охотника в добычу.

Об этом я предпочла умолчать.

– Итак, Египет станет ареной боевых действий, – вырвалось у меня.

Мне это не нравилось. Неужели Октавиан будет преследовать нас до наших берегов? Я не хотела, чтобы война перенеслась в мою страну. Чтобы не допустить такого поворота событий, Потин в свое время убил Помпея.

– Нет-нет, – поспешил разуверить меня Антоний. – В Египте мы лишь восстановим силы.

– А не лучше ли нам сразиться с врагом здесь, в Греции? – Я думала о том, как уберечь Египет. – Твоя армия цела, а Канидий – хороший полководец.

– Мы не можем сражаться, если они не нападут на нас. В лучшем случае мы сумеем уйти.

– Но зачем Октавиан привел сюда огромную армию, если не хочет сражаться?

– Порой случаются и более странные вещи.

Антоний встал, взял мои руки в свои и взглянул на меня так, как не смотрел очень давно.

Он засиделся у карт допоздна, и уже миновала полночь. Лагерь затих, как залегший в спячку зверь. Антоний задул лампы и увлек меня в спальное помещение шатра. Уже возле кровати он взял мое лицо в ладони и прошептал:

– Прости, что я не уделял тебе достаточно внимания, моя самая драгоценная…

– Союзница? – Я не удержалась от шутки.

– Не смешно. – Антоний наклонился и поцеловал меня.

– Не смешно, – согласилась я, обвивая руками его шею. – Прости меня.

– Похоже, нам обоим есть что прощать, – промолвил он, увлекая меня на постель.

Доверительный разговор после долгого молчания, объятия после долгого воздержания – все было так неожиданно. Антоний казался новым человеком, которого я должна узнавать заново.

И вот пришло время военного совета, чтобы согласовать общую позицию перед началом действий. Каждый должен был четко представлять себе и собственную задачу, и общую стратегию, что не так просто, как может показаться. Среди командиров сохранялись глубокие разногласия относительно наших действий. Все сходились лишь на том, что оставаться и дальше в этом проклятом месте, ничего не предпринимая, недопустимо. В данных обстоятельствах армия и флот стали обузой: они слишком велики, чтобы просто бросить их здесь, но слишком слабы, чтобы положиться на них в деле спасения. Главный вопрос заключался в том, что именно, армия или флот, находится в худшем состоянии.

За раскладным столом сидели четыре флотоводца: видавшие виды Соссий и Публикола и менее опытные Инстий и Октавий (не лучшее имя для нашего лагеря). Сухопутные силы представляли наш лучший полководец Канидий и Деллий. Жара не ослабевала, а с нею болезни и истощение. В душном помещении вились тучи насекомых. Они нагло садились на разложенные Антонием карты, словно предвкушали, сколько трупов им на поживу останется в этих местах.

Антоний прихлопнул муху, и на месте Афин появилось жирное пятно.

– Друзья мои, – промолвил он, наклонившись вперед и опираясь на стол, – сегодня мы должны принять окончательный план.

О необходимости такого решения разговоры велись давно. Но сейчас, когда момент настал, все растерялись, и повисло молчание.

– Канидий, каково состояние легионов? – нарушил тишину Антоний.

Канидий встал.

– Из ста тысяч солдат в настоящий момент осталось семьдесят, способных держать оружие.

Сидевшие за столом не сдержали тяжелых вздохов. Мы потеряли тридцать тысяч человек, не проведя ни единого настоящего сражения! Воистину, хвори опаснее мечей и катапульт.

– Самые большие потери среди войск подвластных царей, прежде всего из-за массового дезертирства. Остались в основном римские легионеры, среди них много ветеранов.

– И неудивительно, – буркнул Публикола. – Октавиан не таскает с собой ненадежных иностранцев, от них одна морока.

Я невольно подумала, не относит ли он к «ненадежным иностранцам» и меня.

– Численность войск наших и противника сейчас примерно одинаковая, – заключил Канидий.

– Ага, минус отбросы, – подал реплику Публикола.

– Что ж, – заговорил Антоний, – при приблизительно равной численности, римляне против римлян, можем ли мы сказать, что наши силы равны во всем?

– Во всем, кроме боевого духа, – ответил Канидий после недолгого размышления. – Он всегда выше у той стороны, которая окрылена недавними успехами, даже если она уступает противнику численно. Но, несмотря ни на что, наши люди стремятся действовать. Я бы рекомендовал оставить флот и провести организованное отступление на восток, в направлении Македонии, чтобы объединиться с нашими силами, находящимися там. Мы призовем на помощь царя Дикома, чьи владения находятся неподалеку. Октавиан в этом случае последует за нами, и мы сумеем вовлечь его в битву, чего так долго добивались.

Он посмотрел на меня.

– Царица со свитой может отправиться сушей в Египет и ждать исхода там.

Меня это удивило.

– Канидий, – я чувствовала себя преданной, – ты ведь сам выступал за мое участие в походе.

– До того, как Агриппа сделал твой флот беспомощным, – ответил он. – Сейчас твое присутствие лишь усложняет наше положение, ибо ты – мишень для выпадов Октавиана. Оставаясь с нами, ты вредишь делу Антония.

Правда в его словах была, но это не имело значения. Если Египет не будет участвовать в войне как самостоятельное государство, он окажется низведенным до уровня подвластного царства, одного из многих. Это падет на нас непереносимым позором и подтвердит насмешки наших врагов в Риме.

– Мне кажется, – вступила я в спор, – что, получив приказ об отступлении, солдаты примут его за признание нашего поражения. Тогда дезертирство станет массовым, и скоро у нас не останется армии, способной противостоять идущему по пятам Октавиану.

– Другой план заключается в том, чтобы прорвать морскую блокаду и спасти столько кораблей, сколько удастся, – сказал Антоний. – Следует помнить: если мы лишимся всего флота, наша сухопутная армия окажется запертой в Греции, не имея возможности переправиться в Азию. Враг же будет невозбранно господствовать на море.

– Ба! – махнул рукой Деллий. – О флоте можно забыть.

– Каково состояние кораблей? – спокойно спросил Антоний.

– У нас очень мало гребцов, и многие корабли повреждены, – ответил Соссий.

– А для скольких кораблей хватит гребцов? – последовал уточняющий вопрос.

– Не более трех сотен, – отозвался Соссий. – Вместе с египетскими.

И снова за столом раздались тяжкие вздохи. Год назад мы имели пятьсот боевых кораблей и триста вспомогательных транспортных, не считая легких разведывательных суденышек. Какой урон!

– В таком случае лишние корабли нужно сжечь, – заявил Антоний. – Нет смысла дарить их Октавиану.

Сжечь мои корабли? Они стоили мне так дорого!

– Египетские корабли укомплектованы наемными командами, которые вполне надежны.

– Может, они и надежны, да осталось их мало, – промолвил Публикола. – Лихорадка и понос не разбирают, кто египтянин, кто грек, кто римлянин.

– Да забудьте о море! – вновь встрял Канидий. – Флот обессилен. Антоний – не флотоводец, он сухопутный военачальник, а римские ветераны сохранили боевую готовность. Агриппа, напротив, не слишком силен на суше, а сам Октавиан не способен командовать ни в воде, ни на земле. Стремиться к победе надлежит там, где ты силен, а не там, где слаб.

Антоний опустил веки, словно старался отвлечься от всех посторонних звуков. В нем происходила внутренняя борьба. Инстинкт подталкивал его к выбору сухопутного плана, однако верховный командующий должен был рассматривать все имеющиеся возможности и обдумывать не судьбу отдельного, пусть масштабного сражения, а общую стратегию кампании. В этом смысле морской бой был предпочтительным и с точки зрения сохранения ресурсов, и с прицелом на последующие действия для достижения победы.

Как поступил бы на его месте Цезарь? Трудно сказать, но Цезарь принимал бы решение сам. Та же задача стояла перед Антонием.

– Думаю, – помолчав, поднял голову Антоний, – мы выберем море.

– Нет! – воскликнул Деллий. – Это ошибка!

– Слушайте меня! – медленно произнес Антоний. – Царица Клеопатра права. Вести ослабленную отступающую армию через горные перевалы губительно. Уж я-то это знаю. Да и вы, имея опыт Парфии, тоже. Царь Дикомес не имеет перед нами никаких обязательств, а хоть бы и имел – пример других подвластных царей показывает, что полагаться на них неразумно. Как только армия уйдет отсюда, флот будет обречен, а значит, не сможет помочь нам и прикрыть наш отход в Азию. В результате мы рискуем лишиться и кораблей, и армии, оказаться беспомощными во вражеском окружении. Тогда противник будет диктовать нам условия.

– А возможность разбить их в сухопутном сражении ты вовсе не рассматриваешь? – ехидно осведомился Деллий.

– Весьма сомнительно, чтобы нам удалось втянуть Октавиана в опасную для него битву. Судя по всему его поведению, он в своей стратегии и тактике руководствуется принципом «festina lente» – поспешай медленно. Он движется к своей цели тихо, но неуклонно и не станет делать сам то, что время, судьба или чужие ошибки могут сделать за него. Нет, сражаться он не станет. Он будет спокойно наблюдать за нашим отступлением, а когда мы попытаемся переправиться через Геллеспонт, без труда уничтожит нас с помощью кораблей Агриппы.

– А при отходе морем мы постараемся не только увести свои суда, но и отправить вражеские на дно, – добавил Соссий.

– Прорываться морем не более рискованно, чем отступать по суше, а спасти в этом случае можно больше, – поддержала его я. – Мы примем на борт четыре или пять лучших легионов, это увеличит шансы на успех и поднимет дух части армии.

– О Геркулес! – вскричал Деллий. – Неужели Октавиан прав и на этой войне командует Клеопатра?

– А почему бы мне не высказаться? – парировала я. – Я читаю карты и разбираюсь в цифрах не хуже любого из вас.

– Мысль об отступлении ненавистна любому солдату, – промолвил Антоний. – Это горький плод. Мне ли, вкусившему его в Мутине и Парфии, не знать. Но порой отступление является лишь маневром с целью перегруппировки. Наше будет именно таким.

– Но что тогда делать мне? – подал голос сбитый с толку Канидий. – Просто сдаться?

– Нет. Ты поведешь войска туда, куда и намечалось, но только после окончания морского сражения. А прорвавшиеся корабли как раз переправят твоих солдат в Азию.

Мухи надоедливо жужжали вокруг его головы, словно говорили: «Слишком мало жертв. Нам не нравится твой план».

– Итак, вопрос решен, – объявил Антоний. – Будем прорываться морем. Казна, а также корабли и солдаты, которым удастся выйти из гавани, отправятся в Египет. Армия после ухода флота организованно отступит в Азию. Поврежденные корабли и те суда, где не хватает гребцов, предадим огню. Все это произойдет в ближайшие дни.

– Ты принял решение один! – воскликнул Канидий.

– Я командир! – возвысил голос Антоний. – У кого еще есть право решать? Мое дело – приказывать, ваше дело – повиноваться. Хотя, – он смягчил тон, – я ценю ваше мнение.

– Но игнорируешь его.

– Не следовать ему в мелочах – не значит игнорировать.

– Молю богов, чтобы твое решение не оказалось ошибочным, – промолвил Канидий.

– Мы все молимся о том же, – заявил Соссий.

Военный совет завершился нерадостно. Да, морских командиров принятое решение устраивало, но все понимали, что выбрано лишь меньшее из двух зол. Оба плана предусматривали значительные потери и высокий риск. Мне очень не нравилась идея использовать Египет в качестве плацдарма, но, как и остальные, я вынуждена была пойти на компромисс. В конце концов, провоцируя Октавиана, я сама ставила Египет на карту.

Возможно, мне не следовало… Я покачала головой. Что сделано, то сделано. Может быть, в этой битве пришлось бы сражаться следующему поколению, но она неизбежна. А раз она выпала на мою долю… что ж, судьбе угодно избрать меня. Мне оставалось только подтянуть пряжку на панцире да приладить щит.

Это зрелище разрывало сердце, однако я заставила себя стоять на берегу и смотреть, как поджигали предназначенные для уничтожения корабли. Они сгрудились, словно люди под крышей во время землетрясения, и не могли разбежаться, ибо якорные цепи приковывали их к месту и обрекали на гибель. Корабли были всех типов – триремы, квинтиремы, даже «восьмерки» и «девятки»; так стихия губит невинных вне зависимости от их рода, племени, веры, пола и возраста.

Палубы и трюмы завалили пропитанной смолой или политой маслом соломой, чтобы приносимые в жертву нашим ошибкам суда горели лучше. Потом люди с берега стали бросать на палубы зажженные факелы, и пламя занялось.

– О Антоний! – простонала я, держась за его руку. – Как мне больно!

Мне вспоминалось, как я приходила на верфи и смотрела на строящиеся корабли; как гордилась тем, с какой быстротой их готовят к спуску на воду. Мои дети! Если зрелище горящих судов способно причинить такую боль, что должна испытывать мать, когда опасность грозит ее детям?

– Это необходимо, – сказал Антоний.

– Они расплачиваются за наши просчеты, – промолвила я. – А мы, кажется, совершаем одну ошибку за другой.

– Война состоит из расчетов, в том числе и их строительство. Как раз это делает войну такой дорогой: наши догадки и предположения оплачены золотом, а сбываются далеко не всегда.

– Но каково видеть, когда золото сгорает?

– А ты подумай о том, сколько золота гибнет в кораблекрушениях. Когда пойдем на прорыв, нужно молить богов, чтобы удалось спасти и вывезти казну. Она будет под твоим присмотром, на твоем флагманском корабле – самом большом и сильном.

Огонь уже разгорелся вовсю, пламя перескакивало с корабля на корабль, образуя ослепительное ожерелье. Огненные языки удваивались, отражаясь в неподвижной воде. В воздухе близ гавани пахло всеми видами горящего дерева – от тонкого кедрового аромата до запаха старых сырых досок, похожего на грибной. Их несло в нашу сторону вместе со стелившимся над водой едким дымом. Он щипал глаза, но я не могла уйти, ибо считала себя обязанной присутствовать на похоронах моих кораблей.

– Пойдем, – сказал Антоний, обняв меня за плечи. – Не надо терзать себя.

Ошибки, просчеты, дезинформация… Мысли об этом душили меня сильнее, чем дым, я чувствовала это физически. О муки раскаяния! Существует ли что-то более беспощадное и лишающее мужества? Теперь я сомневалась во всем, что мы планировали.

Огонь обладал еще и голосом, причем очень похожим на голос раскаяния, угрызений совести – высокий, настойчивый, пробуждающий воспоминания. Он несся со стороны умирающих судов.

На разрушительную работу огня взирали не только мы: у меня не было сомнений, что с одной из окрестных возвышенностей Октавиан видит красное зарево на воде и вдыхает запах пепла.

Наши люди растерянно топтались и переговаривались. Потревожить нас никто не решался, но я вдруг заметила человека, стоявшего чуть в стороне и смотревшего не столько на корабли, сколько на нас двоих. Голову его покрывал капюшон, мешавший увидеть его лицо.

– Антоний, – спросила я, – ты не знаешь, кто это? Вон там.

Антоний вгляделся во мрак, словно намереваясь пронзить его взором, но потом покачал головой:

– В его облике есть что-то знакомое, но нет, не узнаю. – Он поднял руку: – Эй! Подойди сюда.

Некоторое время человек стоял неподвижно, затем двинулся навстречу, но так, будто не мы его окликнули, а он позвал нас. По приближении он отбросил капюшон.

– О, да ведь это… – Антоний замешкался, стараясь вспомнить имя.

– Ханефер, – подсказал незнакомец. – Путь из Рима не близок, мой господин.

Я сразу вспомнила египетского астролога, которого сама давным-давно отправила с Олимпием в Рим, поручив ему внедриться в дом Антония и шпионить.

Лучше бы он не выдавал меня, даже по прошествии столь долгого времени.

– Рада тебя видеть, – промолвила я со значением.

– И я тебя, – кивнул Ханефер и указал на корабли. – Печальное зрелище.

– Что ты здесь делаешь? – настойчиво спросил Антоний.

– Я долго читал твою судьбу, господин, а теперь пришел разделить ее.

– Ну, если так, она должна быть благоприятна, иначе с чего бы ты пустился в путь! – воскликнул Антоний, словно само появление этого человека являлось добрым знаком.