Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Вчера вечером я показал себя во всей красе, исполнив сольный танец; никто не заподозрит, какая необходимость вынудила меня сегодня лениво сидеть среди самых степенных дам и придворных. Они уже достигли среднего возраста и оставили ветреные привычки молодости, находя удовольствие в умной беседе. К сожалению, в их кругу обсуждались лишь вопросы теологии, философии и политики.

Большей частью я разговаривал с дамами – молодой женой Брэндона Кэтрин, вдовой Латимер, леди Анной Герберт и Джоан Чампернаун. Эти благочестивые особы замечательно и ясно выражали свои мысли. И мне пришлось признать, что – как я и подозревал – молодежь нынче склонна оправдывать некоторые изыскания протестантов. Протестантизм, увлекательный и фундаментальный, был внове. Он привлекал своенравные натуры и пытливые умы. Углубившись в эти учения, можно было незаметно утонуть в океане ереси, однако наши милые дамы просто плескались на мелководье, опираясь на доступные женскому уму понятия.

«Как скучна, должно быть, женская доля, – думал я, поглядывая на своих собеседниц. – У женщин так мало занятий, которые могли бы украсить и разнообразить жизнь. Неудивительно, что им интересен протестантизм. Они ныряют в его неизведанные глубины, испытывая возбуждение, обычно непозволительное для женского пола».

– Что ж, мадам, – сказал я, обращаясь к вдове Латимера, Екатерине Парр, – я очень рад, что вы смогли приехать на праздники.

– Благодарю, ваше величество, за то, что вы пригласили меня, – склонив голову, ответила она.

Значит, «деликатный вопрос» улажен цивилизованным путем. Ее покойный муж, старый лорд Латимер, был из северян. Он слыл консервативным католиком, сторонником мятежных «паломников». Приглашение на Рождество, отправленное его вдове, означало, что я не причисляю их род к опальным изменникам.

Мадам Парр невольно привлекла мое внимание. Ее аккуратно уложенные золотисто-рыжие волосы покрывала простая черная шапочка, а линию лба украшал четко выраженный вдовий пик (весьма уместно!), какого мне еще не приходилось видеть. Но розовощекое, красивое и жизнерадостное лицо вдовы совершенно противоречило аскетическому настрою ее ума. Ей не исполнилось еще и тридцати лет. Почему-то считается, что женам передается бремя возраста их мужей, и один тот факт, что вдова Латимер успела потерять двух супругов, казалось, накладывал на нее (по мнению окружающих) определенный отпечаток, делая ее значительно старше своих лет. Разумеется, на самом деле она не выглядела старой. Потом, услышав отрывок ее беседы с Кэтрин Брэндон, я понял причины возможного заблуждения.

– …но как наш Спаситель в дни Страстей Христовых был вынужден ограничить прощение ближайшим кругом… то есть Он, несомненно, простил злодея, распятого на соседнем кресте. Он простил палачей, что делили Его одежды, бросая жребий… Ведь говорил Иисус: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[124]124
  Евангелие от Луки, 23:34.


[Закрыть]. Он не упомянул Пилата и Каиафу, хотя, конечно, в душе простил и их…

Неужели она считает такой разговор праздничным? Какие же темы ее волнуют в обычное время?

– Леди Латимер, вы сегодня излишне серьезны, – пожурил я ее. – Безусловно, отмечая рождение Младенца, явленного людям как дар Божий, не следует предаваться печали о грядущем предательстве и распятии Христа.

В ее темных глазах загорелся огонек живой заинтересованности. Значит, именно теология способна воспламенить ее чувства.

– Ах, простите, ваше величество! Но для меня все едино – и Его совершенство, и таинство Его рождения. Языческие короли принесли золото, ладан и мирру – печальные предвестники будущей смерти и погребения Господа. «Мария сохраняла все слова эти, слагая в сердце Своем»[125]125
  Евангелие от Луки, 2:19.


[Закрыть]. Она берегла их в душе, но не возрадовалась, не запела; нет, ее опечалили принесенные Дары. Я частенько размышляю, – произнесла леди Парр с той же мечтательностью во взоре, с какой Калпепер разглядывал дорогую бархатную ткань, – что могла сделать с ними Мария…

Я заметил, что она не называла Марию Богоматерью или Мадонной.

– …Может, она спрятала приношения волхвов в сундуке с бельем и, закончив повседневные труды и ожидая возвращения с работы Иосифа, поглядывала на них изредка? Касалась ли она Святых Даров, вновь и вновь постигая их чудотворные силы, снизошло ли на нее прозрение?

Вдова Латимер оказалась самой смелой мечтательницей, с какой меня сводила жизнь, но ее отвага распространялась лишь на незримые и неведомые сущности.

– Она наверняка продала золото и драгоценные смолы, дабы оплатить путешествие в Египет, – с практичным видом заявила Елизавета.

Боже, как попала принцесса в общество философствующих матрон? Что могло заинтересовать девочку в их беседах? Может, ей не хватает материнской ласки?

– Во-первых, золото тяжело таскать с собой, а экзотические ароматные смолы могли привлечь излишнее внимание, – рассудительно продолжила моя дочь. – Однако продажа их в Вифлееме могла бы насторожить Ирода. Скорее всего, их сбыли уже в Египте. И искушенные египтяне, вероятно, по достоинству оценили эти сокровища.

Внимательно выслушав ее, дамы кивнули.

– А девочка права. По-моему, в Святом Семействе рассуждали так же, как и в любом простом доме, – заявила леди Герберт, рассмеявшись, и с простодушием взглянула на вдову. – Не будете ли вы так любезны проверить мои переводы Притчей Соломоновых, если у вас найдется немного свободного времени? Я пыталась переложить их на греческий язык.

Польщенная вдова кивнула в ответ.

Герцогиня, жена Чарлза Брэндона, достала миниатюрный молитвенник.

– Я нахожу, что это весьма полезное чтение, – заметила она.

Остальные собеседницы тут же склонили головы над книжицей, словно курицы на птичьем дворе, увидевшие свежее пшено. Я мысленно проклял больную ногу, которая вынуждала меня торчать в обществе этих наседок, кудахчущих с благочестием послушниц.

– Акх! Фот и ви, дитя моя! – раздалось взволнованное восклицание.

Шелест платья и брызги слюны возвестили о приближении Анны, принцессы Клевской.

– Und Генрих! – добавила она с искренней радостью.

Перед нами возникла величественная ломовая лошадь в поблескивающем наряде из желтого атласа. Она распространяла особые, присущие только ей флюиды благодушия и здоровья. Если честно, я тоже обрадовался Анне (и сам этому поразился). Поднявшись медленно и величественно (из уважения к Миледи Ноге), я радушно приветствовал ее.

– Дорогая сестра!

Мы сердечно обнялись. В объятиях ее сильных рук я едва не лишился равновесия.

– Не желаете ли присоединиться к нашей беседе?

Она схватила скамеечку (на которой обычно сидят пажи) и ловко уселась на нее. Я надеялся, что присутствие иноземной принцессы приятно изменит печальный молитвенный настрой, но, к моему удивлению, она поддержала дам, и оказалось, что ей известны не только многочисленные переводы и варианты молитв, но даже печатные экземпляры проповедей, каковые изучались в благочестивых гостиных. Елизавета, оживленная и радостная, устроилась рядом с ней. Видно, она полюбила Анну. Как же разумно я поступил, пожаловав ей титул королевской сестры.

День прошел в степенном и дружелюбном общении, и теперь мне осталось выдержать еще два приема. Вечером доктор Баттс зашел ко мне, чтобы повторить вчерашнюю процедуру. К моему разочарованию, нога выглядела ничуть не лучше. Выдав очередную дозу лекарства, он отправил меня в кровать с наступлением того вечернего часа, что уже считался приемлемым для отхода ко сну.

XXXV

Следующий день промелькнул незаметно, все готовились к завершению рождественских праздников – пиршеству и карнавальному балу Двенадцатой ночи. Лорды и леди встали в то утро поздно, дабы сберечь силы для грядущего веселья. Потом началась примерка костюмов. Пришлось поломать голову над тем, как приладить разнообразные аксессуары (к примеру, закрепить на голове оленьи рога, с особыми предосторожностями привезенные из Йоркшира). Ввиду скорого разъезда по домам нужно было посетить конюшни и проверить, в порядке ли упряжь и повозки.

Дабы удовлетворить аппетиты огромного общества, искусные кондитеры с неистовым рвением выпекали праздничные пироги с запрятанными в начинку бобами. Последние репетиции проводили струнники, клавишники и дудочники – они нынче до упаду будут играть танцевальную музыку, причем каждый музыкант мог предложить к исполнению любимое или собственное сочинение. Нам предстояло послушать творения сочинителей Оксфордшира, Котсуолда, Восточной Англии, Уэльса и даже Шотландии (если удастся уговорить юного лэрда исполнить их, отказавшись на время от заигрывания с молодыми дамами). Ах, как волнительно ожидание Двенадцатой ночи!

Вся эта бурная деятельность была хорошо налажена, что избавляло меня от необходимости тщательной проверки. Король мог заняться своими делами! Я намеренно оттягивал вручение Екатерине рождественского подарка. Покровы с этой тайны падут в самый волнующий момент Святок – в кульминацию Двенадцатой ночи, ровно в полночь, когда все снимут маски.

Какой же костюм выбрать? Я решил, что буду представлять одного из трех восточных царей – Валтасара. Он казался мне самым загадочным из волхвов, наименее известным. Это давало свободу моей фантазии, и я придумал затейливый наряд: экзотический головной убор, кованую серебряную маску и длинный плащ из серебряной парчи. За мной на поводу пойдет верблюд. Для этого сшили «шкуру» из коричневого бархата, набили шерстью два «горба», для конечностей соорудили верблюжью «обувку», а для оживления корабля пустыни понадобилась помощь двух человек. Переднюю половину будет изображать Калпепер, а заднюю – Эдмунд Лейси. Одиннадцатый день праздников они провели в репетициях, расхаживая взад-вперед по Большому залу и привыкая к сложной роли, чтобы не опозориться, разъединившись посреди зала в самый торжественный момент.

В этому году Уиллу удалось уклониться от шутовских обязанностей, и он изобретал для себя костюм, как любой другой участник карнавала.

– Тебе нужна передышка, – сообщил я ему. – Поэтому нынче ты присоединишься к моим гостям. Они и так брызжут весельем и готовы смеяться по любому поводу. Жаль тратить на них остроумие первоклассного мастера комедии. Кроме того, для развлекательных представлений я нанял обученных акробатов и лицедеев. Да, на сегодняшнем пиршестве ты будешь сидеть за королевским столом. И не спорь, я приказываю тебе!

Он рассмеялся… или то был надрывный, нервный смешок?

– Что? Рядом с тобой и принцессами, у которых отняли право наследования? Неужели я теперь тоже принадлежу к компании обобранных? Ты вправду надумал лишить меня милостей?

– Мы все будем не в лучшем положении, – вырвалось у меня, и про себя я продолжил: «Король, к примеру, из-за проклятой болезни». – У каждого из нас есть свои изъяны, тем не менее мы должны великолепно сыграть наши роли. И я надеюсь, ты окажешь мне честь, присоединившись к нам.

Его лицо просветлело; он был мгновенно обезоружен и с благодарностью принял изъявление моей привязанности.

– Я тоже надеюсь, что буду иметь честь… – тихо вымолвил он.

* * *

Мы не виделись с Екатериной с того самого вечера, когда у меня разболелась нога, и я даже радовался, что она, не докучая мне, развлекается с гостями. Участвуя в разнообразных играх, она веселилась гораздо больше моих дочерей, и я пришел к заключению, что желание играть зависит от характера, а не от возраста. Брэндон по-прежнему наслаждался любыми забавами молодости, а ему уже перевалило за полвека. А его жену Кэтрин игры не привлекали, хотя она была лет на тридцать пять моложе.

Все шло как по писаному. В тот вечер каждый скромно поужинал в своих покоях, поскольку слуги уже готовили Большой зал к завтрашнему празднеству, украшая его венками и гирляндами. И я с удовольствием подкрепился приправленной корицей овсянкой и ароматным элем с простым черным хлебом, а затем рано отправился спать, исключительно под предлогом необходимости дополнительного отдыха перед завтрашней бессонной ночью.

Доктор Баттс осмотрел мою ногу. Лучше не стало, но он заявил, что отсутствие ухудшений само по себе является хорошим признаком. Его слова порадовали меня. И я решил, что могу немного потанцевать на карнавале.

* * *

Мне понадобился целый час, чтобы облачиться в карнавальный костюм, настолько затейливыми и хрупкими были его шнуровки, кружева и прочие экзотические детали. Тонкая, почти как бумага, серебряная маска требовала особо деликатного обращения. Калпепер и Лейси с занудным ворчанием влезли в «шкуру» верблюда. Более всего их расстраивало то, что в этом облачении было жарко, как под палящим солнцем Сахары, впрочем, для утешения они нацепили на пояса фляжки вина и мешочки с угощениями, которые, надо думать, опустеют задолго до конца маскарада.

– Вы должны вжиться в роль, а верблюд способен прожить много дней без воды и пищи, – заметил я.

Их нытье не понравилось мне. От него попахивало вырожденческой слабостью. Мы, англичане, должны быть мужественными в отличие от изнеженных французов.

Придворные упорно продолжали ворчать.

– Молчать! – гневно прогремел я.

И коричневый бархатный горбун послушно затих.

Облачение в маскарадные костюмы происходило уже после пышного застолья, поскольку в масках было бы крайне неудобно вкушать изысканные блюда. Зачем портить удовольствие?

Большой зал ярко освещали традиционные свечи и факелы. Однако сколько бы воска и жира ни пошло на изготовление свечей, великолепной яркости солнечного или лунного сияния добиться не удавалось, и мы давно привыкли к мерцающему золотисто-голубому освещению. На изготовление свечей для этих празднеств истратили десять тысяч фунтов воска, тем не менее консольные балки потолка скрывались в туманном полумраке. Что ж, ведь за стенами этого искусственного вместилища света и тепла затаилась коварная зима. Медовый зал – хранитель дружеской пирушки, и, как сказал древнескандинавский поэт, жизнь подобна заблудившемуся воробью, который стремится найти верный путь к дому, пока не спустилась на землю морозная ночь. Путь тот короток, слишком короток, и всем нам вскоре суждено оказаться за пределами мира живых в стылом царстве мертвых.

Но сегодня пир, земной пир, поэтому не стоит предаваться меланхолии и мрачным мыслям. Нога моя успокоилась, то ли по собственному почину, то ли благодаря целительному бальзаму, кто знает? Не задавай вопросов, Генри, принимай все как есть. Мерзости могут обнаружиться в любом, даже самом великолепном творении.

Я занял свое место за почетным столом рядом с королевой и королевским семейством. Мы не виделись с Екатериной два дня, и, как обычно, меня вновь поразила ее совершенная красота.

– Любовь моя, – прошептал я, коснувшись ее нежной и гладкой, как полированная слоновая кость, щеки.

Она одарила меня улыбкой.

* * *

Пир удался на славу. Даже в разгар зимних холодов после двух недель непрерывной работы – нелегко накормить огромное скопище гостей! – искусные повара умудрились приготовить три перемены блюд по двадцать пять изысканных угощений в каждой. Помимо прочего, в честь Двенадцатой ночи были испечены два десятка гигантских тортов, по одному на каждый стол. А для королевской семьи на подносе из слоновой кости принесли самый роскошный из них. Торт украшали разнообразные башенки, шпили и шахматные узоры: точная копия моего Нонсача, Бесподобного дворца!

Разрезав его залитую фруктовой глазурью поверхность, я раздал каждому по куску торта и последний положил себе на тарелку.

Кому же попадется боб? Должен признаться, я сам надеялся найти его. Такая находка предвещала удачу, а она мне не помешала бы – хотелось получить хоть самую незначительную поддержку, сулящую благополучие в будущем году.

По всему залу едоки осторожно пережевывали кусочки лакомства. Кому же достанется счастливый боб, знак благосклонности судьбы?

– Тьфу-у-у-у! – Анна Клевская выплюнула на тарелку желанный символ.

– Повезло принцессе Клевской! – объявил Уилл.

Все кивнули, изобразив облегчение, якобы потому, что теперь могут спокойно доедать торт, не опасаясь подавиться или сломать зубы. Но в глубине души каждый испытал разочарование.

– Грядущий год пройдет под счастливой звездой леди Анны, – заявил я, обращаясь ко всем гостям. – За нашим королевским столом боб достался моей дорогой благородной сестре.

Слова мои встретили рукоплесканиями, а чуть позже и среди гостей и моих приближенных один за другим обнаружились любимчики госпожи Фортуны.

– Я тоже нашел боб, – произнес Уильям Педжет, сидевший за ближайшим к нам столом.

Он словно извинялся за собственную находку. Рядом с ним сердито хмурился епископ Гардинер.

– И меня ждет удача! – громогласно вскричал Том Сеймур, вскочив из-за стола в следующем ряду. – Ха-ха!

Подняв руку, он радостно подбросил на ладони серебряный боб. Том выглядел довольным, как сам Плутос, языческий бог изобилия.

– И я нашел, – заявил Нилл Мор, вождь ирландских дикарей, медленно поднимаясь со стула.

Он облачился в родовой плащ, скрепленный на плече огромным, как кусок угля, золотым аграфом в весьма затейливом стиле, наподобие гигантской серьги из Дамаска. Рыжая шевелюра ирландца горела адским пламенем.

Екатерина смотрела на него во все глаза и не отвела их даже тогда, когда очередной счастливчик – толстый барон из Кембриджшира – хрипло возвестил:

– Я чуть не проглотил свою удачу!

Судьба распорядилась верно. Из всех взрослых сотрапезников за королевским столом Анну Клевскую действительно можно считать любимицей Фортуны, по меньшей мере с нынешней точки зрения. Разве не счастье, что она до сих пор жива, сохранила со всеми дружеские отношения и, говорят, радуется жизни.

После ужина убрали блюда, со столов сняли красивые красные дорожки, а столешницы вынесли заодно с поддерживавшими их козлами. Большой зал опустел, чтобы принять развеселую толпу ряженых. С верхней галереи до меня доносились жалобные звуки инструментов, дотошно подстраиваемых менестрелями.

Возвращаясь в свои покои, чтобы переодеться, я услышал приглушенный топот бегущих ног, шелест и вздохи, свидетельствующие о скрытой жизни смежных коридоров и темных ниш. В Хэмптон-корте было множество укромных уголков, где жаждущие любовных ласк парочки могли незаметно уединиться. Странно, зачем Уолси заказал столь хитроумную планировку, ведь священника не должно волновать удовлетворение плотских потребностей, от которых он якобы отрекся.

* * *

Доктор Баттс, уже поджидавший меня в потаенной келье, перебинтовал мою ногу. На сей раз он так аккуратно наложил повязку из тончайшего шелка, что она была почти незаметна.

– Это только на сегодняшнюю ночь, – предупредил он. – Шелк совсем не подходит для лечебных повязок. Он не обладает впитывающими свойствами. Поэтому если язва откроется, вытекающая из нее жидкость будет заметна. Хотя ранка, кажется, подсохла и начала затягиваться. Так что у вас в запасе есть несколько часов, – успокоил он меня и кивнул на серебряную чашечку. – Примите двойную дозу болеутоляющего сиропа.

– Нет. Он приглушает боль, но одурманивает разум, а мне необходимо помнить все танцевальные позы и движения.

Оглянувшись, я бросил взгляд в зеркало. На меня смотрел незнакомец, призрак с Востока.

* * *

Большой зал, всего час назад заставленный пиршественными столами, также преобразился до полнейшей неузнаваемости. Его заполнила толпа причудливых персонажей. Одалиска. Волшебник Мерлин. Несколько монахинь. Встретился мне и Адриан IV, единственный англичанин на папском престоле, он выглядел потрясающе, не хуже меня. (Кто же, интересно, решил изобразить его?) По залу прогуливались крестоносцы, вервольфы, палач с окровавленным топором, скрывающий лицо под капюшоном, брат Тук, размалеванные дикари Нового Света. В дальнем конце зала я заметил Иезавель. Скудный наряд выставлял напоказ три четверти ее фигуры, а рядом с ней топтался какой-то болтун, одетый как пророк Илия, он размахивал руками, произнося, видимо, напыщенную проповедь. Я узнал легендарную развратницу по походке… Екатерина!

Меня охватило смятение. Как посмела она появиться на балу почти голой?! Королева Англии – распутная библейская царица, коварная Иезавель, средоточие порока и поклонница язычества, восставшая против Господа! Пристально глянув на Илию, ханжески грозящего перстом, я понял, что он явно насмехается над Торой. За ними семенил пухлый коротышка с жирными волосами, изображавший Ахава, он глупо хихикал, облизывая пальцы. Кто же согласился подыграть ей? Окружающие приветствовали их веселым смехом, явно наслаждаясь этим кощунственным представлением.

Никто не обратил внимания на мой экзотический наряд, как и на плетущегося за мной верблюда. Да, Иезавель попросту всех очаровала.

В зал вошла Клеопатра со змеями, обвившимися вокруг ее талии. Они льнули к ее телу, заползая в укромные прорези ее наряда. За ней следовали захмелевший Марк Антоний и Юлий Цезарь, то и дело бившийся в притворных припадках. На губах его белела пена (пополняемая из чаши со взбитыми белками). Толпа восторженно ревела: «Пади перед нами, великий Цезарь!» И он, подчиняясь приказу, валился на пол через каждые десять шагов.

Следующими появились Троил и Крессида. Они откровенно обнимались и целовались, изображая знаменитых любовников древней Трои. За ними брели подвыпившие атлеты, которые быстро овладели Крессидой на глазах рыдающего Троила. Задрав ей юбку, они изображали любовные игры, касаясь самых интимных мест, а она трепетала и содрогалась всем телом в мнимом экстазе.

Куда подевались благородные рыцари былых карнавалов? Во что превратилось празднование Двенадцатой ночи? Я растерянно огляделся. Мне удалось отыскать горстку ветеранов, наряженных в великолепные затейливые костюмы, но они терялись в толпе необузданной в своей непристойности молодежи.

На возвышение, тяжело отдуваясь, взошел Владыка буянов[126]126
  Глава и распорядитель рождественских увеселений в старой Англии, также называемый князем беспорядка.


[Закрыть]. Ему прицепили огромный, весьма натурального вида фаллос, завершающийся вдобавок символическим кольцом обрезания. Над его чреслами, дрожа и покачиваясь, топорщилась тонкая, закрученная в спирали черная проволока, изображающая лобковую растительность. Сам фаллический орган, разбухший и покрасневший, гордо выдавался вперед. Владыка начал раскачиваться и извиваться, привлекая внимание.

– Какое чудное собрание, – донесся его приглушенный голос. – Нечасто выпадает мне шанс появиться перед столь благородным обществом.

Там и сям послышался смех.

– Но нынче я полностью в вашем распоряжении.

Визгливые раскаты хохота.

– Некоторые из вас давно знакомы со мной. Другим я пока неизвестен. – Он отвесил шутливый поклон «монахиням». – Хотя, возможно, я заблуждаюсь?

Очередной взрыв веселья.

– Но нынче всем вам придется послушно выполнять мои повеления. И я желаю, то бишь приказываю, чтобы в дальнем конце зала собрались все те, кто наделен таким же чудным органом, как я. А здесь, подле меня, остались те, чьи нижние конечности расщеплены там, откуда они растут.

Страстно стремясь узнать, что же он задумал, все персонажи бросились выполнять приказание. Компания мужчин увлекла меня за собой, и в результате я потерял верблюда. Но что происходит? Мой карнавальный костюм и сама задумка оказались passй. Никого больше не интересовали ни мудрые волхвы, ни их бархатные верблюды.

Под руководством Владыки буянов начались игры. Непристойные и глупые. Когда они надоели молодежи (пошлость приедается, быстро теряя прелесть новизны), настало время для танцевальной части карнавала.

Бал открывался медленным и величавым бассдансом, благодаря которому все могли покрасоваться в своих затейливых нарядах и настроиться на торжественный лад, исходящий от самой мелодии. Она казалась неуместной по сравнению с общей разнузданностью. Но возможно, чинная музыка изменит безнравственный настрой и воцарится обстановка, в которой я чувствовал себя более уверенно. Окинув взглядом сборище, я увидел чудовищное разнообразие замаскированных тварей, причем полуобнаженных. Меня пробрала странная дрожь.

– Уважаемые маски, наш танцевальный бал завершает дни рождественских празднеств. Пусть каждый из вас выберет партнера, следуя зову сердца, – провозгласил Владыка буянов.

Его голос звучал устало.

До сего момента мне не хотелось даже разговаривать с Екатериной из-за ее оскорбительно-неприличного костюма. Но теперь я заставил себя сказать:

– Я, мудрый звездочет и маг, с удовольствием потанцую с… Иезавелью.

Покинув своих воздыхателей, королева с высокомерным видом медленно прошла по залу и встала рядом со мной.

Пока остальные кавалеры выбирали дам, я позволил себе приглядеться к развратному наряду Екатерины. И меня едва не заворожил ее вид: пышные волны густых каштановых волос, точеное, цвета слоновой кости тело, великолепный стан с тонкой талией, подобный колбе песочных часов.

– Мы с вами обитатели далекого Востока, – с поклоном произнес я. – И нам подобает поддерживать друг друга.

Она молча склонила голову. Я взял ее руку, унизанную драгоценными кольцами. Прикосновение к ней, после нескольких дней перерыва, вызвало во мне приятное чувственное возбуждение.

Пары выстраивались в ряд, похожий на гигантскую змею. Его возглавлял Владыка буянов. Когда наконец все заняли свои места, «змея» начала медленно извиваться под сладкую воркующую мелодию флейт и гобоев. Волосы у меня на затылке зашевелились от всесильного могущества старинной музыки и близости шествующей рядом со мной чаровницы. И это умопомрачительное создание – моя жена! Но никогда она не была безраздельно моей, никогда полностью мне не принадлежала… И это еще больше разжигало во мне пламя желания.

– Иезавель была развратна, – прошептал я.

Но то была лишь констатация факта; меня не отпугивала ее порочность. Она околдовывала меня. (Или моя завороженность объяснялась жаждой влажного экстаза, таящегося под ее прозрачной юбкой? Я этого так и не понял до сих пор.)

– Супруг ей попался глупый, – прошептала в ответ язычница, и в ее устах это прозвучало как оправдание. – Пророки ужасно запугали Ахава. Так же как Мор и Папа пытались запугать вас. Хвала Господу, мне достался не такой женоподобный муж.

Она изогнулась, чтобы поцеловать меня, поясок юбки слегка отошел от ее талии, и в щелку я увидел золотистый пушок, охраняющий вход в сокровенное лоно. О боже! Кровь во мне заиграла, и по всему телу прокатилась волна возбуждения. Наклонялась ли она так раньше? Неужели и другие видели то, что разрешено видеть только супругу? И только ли мне открыт туда доступ?

Ритм оживился.

Двойной бранль. Отлично. Сейчас я покажу, на что способен. Около трети танцоров разошлись по углам, не пытаясь соперничать с мастерами.

– Ишь, разыгрались, – проскулил Владыка фаллоса.

Он начал странно покачиваться. Неужели бедняга совсем выдохся? Словно прочитав наши мысли, он отвесил глубокий поклон и прохрипел:

– Конец уже близок.

Потом он отыскал свободное кресло и тяжело плюхнулся в него.

Двойной бранль был довольно заурядным танцем. Он требовал знания шагов и поворотов, но не точного соблюдения их последовательности. Мы с Екатериной исполнили его искусно. Но теперь она хранила загадочное молчание. Наконец объявили последний танец, который я намеревался сплясать. В прошлом он обычно совпадал с кульминацией веселья, и его с пылким нетерпением дожидались все гости. Но сейчас, как я почувствовал, ожидание окрасилось терпеливой снисходительностью, никто не горел желанием любоваться этим действом. Создавалось впечатление, что народ милостиво разрешает побаловаться своему монарху, потакая его причудам, хотя никого они не радуют.

Я станцевал прекрасно, четко соблюдая ритм и нарастающую сложность движений. Постепенно все танцоры расступились, оставив меня одного. Я властвовал на этой сцене, как прежде, как всегда, или полагал, что властвую. Слаженность моих движений была идеальной, я не допустил ни малейшей ошибки. Завершив последний поворот одновременно с последним тактом мелодии, я застыл в изящной позе с раскинутыми руками. Как и предписывал этикет, мое выступление встретили оглушительными рукоплесканиями. Не меняя позы, я мельком глянул на свои туфли (сегодня по ногам не струилась влага), и тут же часы начали отбивать полночь.

– Рождество… Рождество заканчивается, – скорбно возопил Владыка буянов. – Нам придется сбросить карнавальные костюмы и вернуться к повседневным трудам. – Шатаясь из стороны в сторону, он отвесил поклон и содрогнулся. – Мы должны снять маски.

Он сорвал свой головной убор, непристойный округлый протуберанец. И мы увидели Тома Сеймура. Все изумленно ахнули.

Я снял маску с пораженного сыпью «Франциска». Епископ Гардинер!

Когда пришел мой черед, я осторожно отцепил серебряную маску.

– Я Валтасар, царь с Востока, с удовольствием провел с вами этот вечер. Теперь мне вновь суждено вернуться во мрак иного мира и ожидать там очередного воскрешения.

Все захлопали, старательно изображая удивление.

– Вам откроется еще один удивительный подарок, – заявил я, высоко подняв на ладони бархатную шкатулку, где лежала золотая монета, отчеканенная всего две недели тому назад. – Золотой соверен в честь моей возлюбленной королевы Екатерины. На одной стороне – ее профиль. А на другой – герб Англии с ее личным девизом, который я жалую ей в дар: Rutilans Rosa Sine Spina. Что в переводе с латыни означает: «Рдеющая роза без шипов».

Теперь в зале воцарилось гробовое молчание. Отчеканить особую монету в честь молодой жены… Такой знак любви лишил всех дара речи. Включая Екатерину.

– О ваше величество… – начала она, но тут же умолкла.

Я обнял ее за талию.

– Снимайте маску, – милостиво произнес я.

Екатерина церемонно поклонилась и, сняв вуаль, кротко произнесла:

– Я выбрала для маскарада чуждую мне персону – Иезавель.

Протянув руку, королева дрожащими пальцами взяла отчеканенную в ее честь монету.

– Благодарю вас, – прошептала она.

Разоблачение карнавальных героев продолжалось еще часа два и постепенно становилось все более утомительным. Но такова неотъемлемая часть церемонии, и я не мог обмануть ничьих ожиданий. Стараясь изо всех сил, я делал вид, что жажду узнать, кто скрывается под пятисотой маской, и смеялся так же громко, как все гости.

Но к третьему часу ночи, когда были сорваны все личины, мой пыл окончательно рассеялся. Мне очень хотелось удалиться в опочивальню с Екатериной, но тело предало меня, оно жаждало сна, покоя и исцеления. Однако король провожает всех приглашенных и покидает праздник последним, и я, как всегда, остался верен долгу. Одно утешение: доведенное до конца дело приносит сладкое удовлетворение. Удовлетворение, порождающее благословение. Мне приятно было видеть Большой зал, усеянный смятыми шелковыми шарфами, пылью позолоты и пятнами пролитого вина, и я радовался благополучному завершению празднества.