Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Амазонки уже в пути, – сказала я, посчитав, что нужно сообщить ей: она доверяла мне и единственная из всей семьи была и осталась мне другом. – Парис послал за ними и получил известие, что они уже в пути.

– Парис послал? – Андромаха нахмурилась. – Без разрешения?

– А у кого надо было спросить разрешения? У Гектора? Но он пока не царь.

– У царя и надо было спросить. Приам дал свое согласие?

– Приам в свое время попросил амазонок быть союзниками Трои. Какое еще требуется от него согласие? У него есть обыкновение тянуть до последнего, пока не станет слишком поздно.

– Значит, теперь военными делами руководишь ты? – Голос Андромахи внезапно стал таким же холодным, как у остальных. – Сомневаюсь, что эта идея принадлежит Парису.

– Почему ты сомневаешься? – возмутилась я. – Почему Парису никто не доверяет? Почему в него никто не верит? Ведь, в конце концов, он – единственный сын из царской семьи, который вырос не во дворце, а в лесу, среди диких зверей, где требовались сила и мужество, чтобы выжить!

– Не будем кривить душой, Елена. – Андромаха примирительно улыбнулась. – Меня очень трогает, что ты так переживаешь из-за репутации Париса и его положения, но ведь причиной войны являешься ты. – О боги! Она произнесла эти слова! – Поэтому неудивительно, что ты хочешь руководить войной. Возможно, тобой, в свою очередь, руководят боги – нашептывают тебе решения. Кто я такая, чтобы судить об этом! – Андромаха помолчала и закончила: – Но не следовало так оскорблять Приама. Это ошибка.

– Мы не хотели его оскорблять.

– Однако он воспримет это как оскорбление. – Она глубоко вздохнула и попыталась изменить свое настроение. – Скажи мне, когда должны прибыть амазонки? Тут поднимется большая суматоха. Может, мне даже случится сидеть рядом со знаменитой Пентесилеей, их царицей. Я видела ее посла – или послицу? – когда заключался союзный договор между Троей и амазонками. Вот это женщина!

– Да, женщина внушительных размеров. Какова же тогда их царица…

Я хотела сказать: «Наверное, это Ахилл в женском обличье», но не пожелала произнести проклятое имя.

В тот вечер я сидела за ткацким станком. Все больше и больше времени проводила я с ним, он стал моим другом. Мне нравилось все: прикосновение нитей к пальцам, запах шерсти, ощущение ее мягкости. Я думала о коврах, которые пылятся, свернутые рулонами, в сокровищницах царских дворцов, и гадала: а вдруг, много лет спустя, кто-нибудь извлечет на свет и мой ковер и вспомнит о нас.

Я никому не запрещала заходить в рабочую комнату, но почему-то люди редко наведывались сюда. Обычно я сидела совершенно одна. Но однажды в холодный день ко мне вошел Геланор. Он немного задохнулся после подъема по высокой лестнице. Я обрадовалась ему. В последнее время мы редко виделись. Он был, пожалуй, самый занятой человек в Трое: лечил больных и раненых, руководил разведчиками, изобретал новые виды оружия, которое пригодится, если враг подойдет слишком близко к стенам. Я даже не знала, с чего начать расспросы. Но Геланор облегчил мне выбор, сказав:

– У меня новости из Греции!

Из Греции! В мгновение ока я мысленно перенеслась туда.

– Море закрылось на зиму, но один кораблик сумел пробиться. Я подумал, не лишним будет узнать, что творится на родине, и послал людей расспросить моряков. Я не ожидал узнать ничего особенного. Однако я ошибся. Твоя сестра Клитемнестра завела любовника, и они совместно правят в Микенах. Если Агамемнон вернется, он обнаружит, что его место занято.

Я испытала приступ удовлетворения. Клитемнестра! Муж не считался с ней, принес в жертву ее ребенка, изменял ей. Вместо того чтобы терпеть, она пошла другим путем. Теперь, очнувшись от своих алчных мечтаний, Агамемнон обнаружит, что он лишился не только дочери.

– Кто же ее избранник? – спросила я.

– Эгисф.

Эгисф! Воплощенное проклятие дома Атрея! Убийца Атрея, который теперь похитил трон у его сына. Через него сбылось и другое проклятие, которое наложила на Тиндарея Афина, пообещав, что его дочери будут изменять мужьям. Так два проклятия помогли друг другу исполниться.

– Надеюсь, он хорош собой? – Я рассмеялась, пораженная таким совпадением.

– Не знаю, моя госпожа. Мой человек не спросил об этом. Послать его еще раз?

– Не надо. Пусть моя сестра будет счастлива с ним, красив он или нет.

– Греки, так надолго покинув свои дома, нажили там себе много неприятностей. Трон – не дубленая шкура, его нельзя оставлять надолго.

– А что делается у нас, в Спарте?

– Твой отец, Тиндарей, крепко держит власть в своих руках. Но он не знает, кому ее передаст: он остался без наследников. А твои братья… Агамемнон сказал правду: они мертвы.

Еще теплившаяся надежда покинула меня.

– А что с Гермионой?

– Тиндарей отправил ее к Клитемнестре.

– Значит, Агамемнон опять сказал правду, – вздохнула я. – Почему отец отправил ее?

– Наверное, он опасается, что не сможет должным образом воспитать ее: девочке необходимо женское внимание, а в Спарте у нее не осталось родственниц. Поэтому он отправил ее к тетке в Микены.

– Чему она там научится? Супружеской измене и предательству?

– Мне кажется, моя дорогая Елена, первые уроки она получила в родном доме… – Геланор закашлялся.

– Но я никого не предавала!

Он рассмеялся, и я вслед за ним: возразить было нечего.

– Однако довольно о Греции, – сказал Геланор. – Мои разведчики, и женщины и мужчины, славно потрудились во вражеском лагере и узнали много интересного.

– Ты уже сообщил об этом Приаму? – Я боялась проявить неуважение к старцу.

– Я пытался. Он отослал меня прочь. Я слишком тесно связан с тобой и Парисом, поэтому кое-кто из советников влияет на Приама, чтобы не подпускать меня слишком близко к царю.

– А Гектору тоже ничего не говорил?

– Гектор, при всем его благородстве, не хочет знать ничего, что может сбить его с выбранного курса.

– Но только глупец затыкает уши, когда ему сообщают важные новости!

– Иногда благородство делает человека глупцом, – грустно сказал Геланор. – В лагере греков начались распри. Ахилл поссорился с Агамемноном из-за того, что тот отнял у него женщину, которая досталась ему при дележе добычи после одного из ужасных набегов. Хрисеида – женщина, которую Агамемнон взял себе, – оказалась дочерью жреца Аполлона. Аполлон прогневался, а ты знаешь, как он страшен в гневе: да, среди греков началась чума. Поэтому Хрисеиду пришлось вернуть отцу. Агамемнон же потребовал возместить ему потерю Хрисеиды и забрал у Ахилла Брисеиду.

Какое нам дело до омерзительных склок греков, которые не могут поделить живую добычу? – подумала я.

– Вижу по твоему лицу, что ты не понимаешь, какую пользу мы можем извлечь из этой ссоры, – заметил Геланор.

– Ты сказал «Мы можем извлечь». Ты окончательно чувствуешь себя троянцем?

– Нет. Я по-прежнему скучаю по родине. Но моя родина не имеет ничего общего с такими чудовищами, как Агамемнон и Ахилл. Если они погибнут – тем будет лучше для греков. А наша польза заключается в том, что Ахилл отказывается сражаться под началом Агамемнона. Сперва он грозился отплыть обратно в Грецию, но ограничился тем, что не выходит из своего шатра и твердит собратьям по оружию: «Наступит день, когда вы придете в отчаяние и будете умолять меня вернуться!»

– Это показывает его безмерное себялюбие: ведь если греки придут в отчаяние, это значит, что многие будут убиты.

– Для тебя ведь не новость, что он ослеплен сознанием собственной важности.

– Да, он таков с детства. Он признавал только двоюродного брата Патрокла, более никого. Можно было надеяться, что, повзрослев, он изменится, но этого не произошло.

– Он и Патроклу запретил сражаться. А мой лучший разведчик, который втерся в доверие к Патроклу, рассказал, что Ахилл впал в бешенство и взывал к своей матери, богине Фетиде, чтобы та примерно наказала Агамемнона за нанесенное ее сыну оскорбление: греки должны потерпеть сокрушительное поражение.

– Интересно, выполнит ли Фетида просьбу любимого сына? – сказала я.

– Вероятно, она уже ее выполнила[298]298
  Согласно Гомеру, Фетида обратилась к Зевсу с просьбой помочь отомстить за обиду сына, и Зевс придумал, как погубить побольше греков. Он послал Агамемнону пагубный, обманный сон, в котором повелел выступить в бой, обещав победу над троянцами.


[Закрыть]. Гектор со своим отрядом готовится атаковать греческий лагерь. Кто, как не боги, вложил ему в голову мысль сменить тактику, после стольких боев под стенами Трои?

Мне захотелось подышать воздухом, и, провожая Геланора, я вышла во внутренний двор. Мои комнаты, с плотно закрытыми на зиму окнами, сразу показались душными. Едва я вышла наружу, как порыв ветра чуть не сорвал с меня плащ. Сильно похолодало, и ветер раздувал мои волосы и одежду. Крошечные точки холода коснулись щек, носа, лба.

– Снег! – воскликнула я, глядя вверх: белый шлейф спрятал звезды.

– Колесницы увязнут в сугробах: значит, какое-то время боев не будет, – заметил Геланор.

– Гекуба говорила, что в Трое бывает снег, но я ей не поверила.

– Всегда нужно верить Гекубе, – рассмеялся Геланор. – Похоже, нас занесет! Надеюсь, у меня достаточно дров…

Бормоча себе под нос, Геланор съежился и торопливо пошел домой вниз по склону.

Я еще немного постояла во внутреннем дворе, наслаждаясь снегом и ветром. Мне случалось видеть снегопады в Тайгетских горах, после которых вершины сияли чистейшей белизной.

Троянская долина стала белоснежной, верхушки крепостных стен побелели, и улицы города укрылись белым одеялом.

Парис пришел позже меня; он топал ногами и отряхивал снег с плаща. Я целовала его в нос и подбородок, слизывая снежинки кончиком языка. По вкусу они напоминали лед.

– Все городские ворота закрываются крепко-накрепко: никто не сможет ни войти, ни выйти. Бои временно прекращаются, – объявил он.

– Хорошо бы не временно, а навсегда.

– Когда-нибудь это случится. Наступит день, когда бои прекратятся, долина опустеет. По ней снова будут скакать наши славные лошади. Кто-то будет ими тогда любоваться? И троянская ярмарка станет еще богаче и многолюднее.

Он сел на стул, взял со стола сушеный финик и съел его.

– Пора бы мне отучиться от привычки лакомиться. Городские запасы быстро убывают. – Парис вздохнул, взял другой финик и обратился к нему: – Ты прибыл из далекого Египта. Из этой равнинной страны, где Нил орошает бескрайнюю пустыню, над которой возвышаются только рукотворные горы, построенные человеком из камня. – Парис положил финик в рот. – Удивительная страна – Египет, мне рассказывали…

Его взгляд затуманился, он взял меня за руку и крепко сжал.

– Елена… Когда война закончится, когда все будет позади, давай с тобой уедем далеко-далеко. В Египет. Я займусь там торговлей, будем посылать товары в Трою. Зачем пользоваться услугами посредников? Трое выгоднее торговать напрямую.

– Но… ты ведь троянский царевич! Разве царевич может стать купцом?

– Кем я уж точно не могу стать – это царем. Трон унаследует Гектор, после него – Деифоб.

– Эта отвратительная обезьяна!

Парис рассмеялся.

– Отец его высоко ценит. Он прав, что касается воинских доблестей. А для отца только они имеют цену.

«В таком случае Приам не мудрый правитель, а совсем наоборот», – чуть не вырвалось у меня, но я сдержалась, чтобы не обидеть Париса.

– Возможно, после окончания войны он проведет переоценку ценностей, – только и сказала я.

– Я не хочу ждать этого. Елена, прошу тебя, давай уедем, будем жить в другом месте. Теперь я понимаю – наш приезд в Трою был ошибкой. Мы здесь навсегда останемся диковинами, которых все чураются. Нам будут ставить в вину каждого убитого троянца – я боюсь этого! Нет, не следовало мне возвращаться в Трою! Прошу тебя, давай уедем и заживем свободными людьми в новой стране!

Я понимала, что он грезит безумной мечтой. Несбыточной, но тем более привлекательной в этот вечер, когда мы сидели, отрезанные от реальности, в занесенном снегом дворце. Что ж, почему бы не поиграть немного, ненадолго поверить в невозможное?

– Хорошо, – кивнула я. – Так куда же мы отправимся?

– Мы сядем на корабль и поплывем мимо Родоса и Кипра, но не будем там останавливаться. – Его лицо приняло мечтательное выражение. – Или ты хочешь сделать остановку?

– Нет, зачем терять время. Лучше быстрее попасть в пункт назначения.

– Да, в Египет. Я всегда хотел побывать там. Мне хочется повидать столько разных стран! Пока я видел только гору Ида, Трою и кусочек Греции. Мои путешествия закончились, когда я встретил тебя. Но теперь мы вдвоем можем сделать все то, что я собирался сделать один. Мы поплывем по Нилу – у него семь устьев, мне рассказывали. Мы выберем одно и поплывем через Египет. Чем дальше, тем жарче и жарче… В Египте не бывает зимы, мне говорили. Там есть огромные горы, построенные из камней.

– Не кажется ли тебе, что торговую колонию лучше основать поближе к морю?

– Да, конечно, но сначала мы должны осмотреть Египет. Я хочу, чтобы нас никто не узнал. Мы возьмем другие имена.

Я рассмеялась: он видел меня каждый день, привык к моему лицу. Ему кажется, что мне достаточно поменять имя, чтобы остаться неузнанной. Но, каким бы именем я ни назвалась, люди узнают меня по лицу, если только я вновь не спрячу его под покрывалом. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг я изменилась за эти годы, прошедшие после бегства из Спарты?

– Египетские цари носят странное звание.

– Да, они называются фараоны, – кивнул Парис. – И женятся на своих сестрах. И поклоняются богам со звериными головами. И еще, – Парис перешел на шепот, – египтяне невероятно обращаются с телами умерших. Они потрошат их, засаливают и заматывают в льняную ткань. Они верят, что мертвые в будущем оживут.

– Не хотела бы я умереть в Египте! Где они хранят тела? – Я почему-то представила, что египтяне держат своих мертвецов в домах, чтобы всегда были под рукой.

– Египтяне строят огромные гробницы, – ответил Парис. – Но в них нельзя заходить. Они крепко-накрепко закрыты. – Он налил себе немного вина и задумчиво наклонил бокал. – В верховьях Нила находится огромный город жрецов, там есть храм – он больше, чем наша Троя. Перед ним стоят статуи в пять человеческих ростов. Мы должны побывать там. Как только закончится война.

За окнами без остановки падал снег, заметал Трою, принося ей перемирие, но не мир.

Я молча прошлась по комнате.

– Я знаю не хуже тебя, что этого никогда не будет, – прошептал Парис.

LV

Должно быть, снег находится в распоряжении Ареса: снегопад продолжался недолго, и вскоре улицы Трои наполнились топотом воинских отрядов, которые маршировали в сторону Скейских ворот, чтобы атаковать греков. На помощь троянцам спешило подкрепление: ликийцы под предводительством знаменитого Сарпедона, пафлагонцы, фракийцы, мисийцы, меонийцы, пеоны, а также амазонки, которым предстояло проделать самый дальний путь. Парис сопровождал Гектора: оба брата возвышались на колесницах, которые двигались по главной улице. Другие братья – Деифоб, Эзак и Гелен – следовали за ними. Я видела, как быстро прошел Антимах и вскочил в свою колесницу уже за воротами.

Я с тревогой смотрела вслед Парису. Он быстро научился действовать копьем и мечом, но достаточна ли его подготовка? Я уговаривала его взять лук – оружие, в котором ему не было равных, но он рассердился. Он решил проявить себя на том поприще, где снискали славу другие троянские воины. Но за ними стоял многолетний опыт. На склонах же горы Ида, где рос Парис, пастухи не имеют обыкновения отражать нападки диких животных копьем и мечом: только глупец стал бы это делать, и долго бы он не прожил.

Троянцы пересекли долину. Греки вышли навстречу. Предводители построили войска в порядок, чтобы вести в сражение. И вмиг стройный порядок смешался, и в темном хаосе стало не видно людей.

Наступила ночь. Стали возвращаться участники битвы: брели к цитадели и стучали в ворота, чтоб их впустили. Говорили о том, что завязалась рукопашная, о том, что из знатных воинов ранен только Эней, больше никто.

Слава великим богам! Значит, Парис жив.

Постепенно вернулись все, кто уцелел. Они устало несли раненых. Большая часть их осталась лежать на одеялах в Нижнем городе, где им оказывали помощь. Эней шел с трудом, поддерживаемый двумя спутниками, по плечу растекалось красное пятно. Его ранил Диомед.

Парис пришел вместе с Деифобом. Парис тяжело дышал, был покрыт грязью. Деифоб же был свеж, как утренний цветок, и весело смеялся.

– Принимай мужа, женщина! – сказал он, подталкивая Париса ко мне. – Верни ему силы – ты лучше знаешь как. – Деифоб подмигнул и направился во дворец Приама, где каждого ждали яства, вино и, что более важно, чествование.

– Что случилось? – спросила я, обняв Париса, и почувствовала, что туника пропитана потом.

– Они ждали нас, но мы им дали хороший урок, – с гордостью ответил Парис.

– Вы оттеснили их назад к кораблям?

– Нет. Но скоро мы это сделаем.

Гектор повелел троянским женщинам заручиться милостью Афины Паллады с помощью даров и молитв.

– В храм отправляйтесь к Афине, дающей добычу в сражениях, – сказал он Гекубе. – Возьми покрывало, которое шире других и пышней и дороже тебе между всеми, и положи на колени прекрасноволосой Афине. Дай ей обет – принести ей двенадцать годовалых телиц, незнакомых с ярмом, если она пожалеет наш город, и жен, и младенцев.

На рассвете Гекуба с покрывалом драгоценной сидонийской работы из царской сокровищницы торжественно прошествовала к храму во главе процессии: за ней шли царевны, далее – жены и дочери полководцев и старейшин. Меня не пригласили участвовать в церемонии. Мое присутствие сочли неуместным, мой вид удручал благородных троянок. Я смотрела сверху, из окна своей комнаты, как на пороге храма встречает их жрица Феана.

В тот же день мы с Парисом отправились в Нижний город проведать раненых, которые лежали рядами, страдая в ожидании помощи. Вокруг них хлопотало множество женщин, и у каждого ряда стоял горшок с мазью, которую приготовил Геланор. Энея, как знатного воина, не было среди них. Но здесь лежали те, кто принял на себя основную силу удара.

– Дела идут хорошо, – сказал Геланор. – Надо только сократить перерывы между сражениями.

– Ты так говоришь, потому что тебе не терпится опробовать свои снаряды, начиненные насекомыми, – ответила я.

– Должен признаться, мне удалось их усовершенствовать. К тому же на крайний случай можно воспользоваться зараженной одеждой из храма Аполлона.

Парис смотрел на страдающих, стенающих мужчин.

– Завтра в это же время мы выступаем, – сказал он. – Гектор нас поведет.

Я поднялась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как уходят воины. Странно, но я нашла башню пустой: то ли лучники заступают на пост только во время боя, когда существует угроза прорыва, то ли я попала на смену караула.

Внизу собиралось войско. Все ждали Гектора. Вдруг кто-то вошел на башню. Я не видела кто – заметила краем глаза лишь шлем с конской гривой и гребнем. Я отступила в угол и тут увидела, что воин не один: с ним женщина, а у нее на руках младенец, которого она протянула мужчине. Ребенок отшатнулся и заплакал, тогда мужчина снял шлем и положил на землю.

– Тише, тише, – успокаивал он ребенка, и я узнала голос Гектора.

– Его пугает гребень с конским хвостом. Ему страшно, – послышался голос Андромахи. – Страшно, когда отец – воин. Гектор, не покидай нас!

Андромаха сжала руку мужа.

Всегда четкий профиль Гектора дрогнул.

– Женщина, о чем ты говоришь? – В его голосе, обычно глубоком и размеренном, звучало печальное недоумение.

– Ты все, что есть у меня. Нет ни отца, ни милой матери, ни братьев. Всех умертвил звероподобный Ахилл. Теперь для меня ты и отец, и мать дорогая, ты мой единственный брат и любимый супруг. А потеряв тебя, мне лучше в землю сойти. Сжалься над нами сегодня, останься на башне, чтобы не оставить сына сиротой, а меня – вдовой.

Если, как трус, я уклонюсь от битвы, падут духом все троянцы, и мы проиграем, – ответил Гектор и отступил от нее, как бы отгораживаясь.

– Но разве может спасение целого города зависеть от одного человека? Посмотри – вон там сотни и тысячи готовых сражаться. А ты – наследник Трои, сын Приама, отец моего сына, побереги себя!

– Если наследник Трои и сын Приама трусит, то почему должны сражаться остальные? – Гектор говорил медленно, из глубины души. – Ах, Андромаха! – Гектор притянул жену к себе. – Сам знаю в душе, предчувствую сердцем: священная Троя погибнет. Погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Андромаха застонала и спрятала лицо на груди у Гектора.

– Но больше всего страшат меня не страдания прочих троянцев, сколько твои, Андромаха. Ахеец тебя уведет в неволю, сына погубит. Пусть же я раньше умру и не увижу дня гибели Трои, не услышу предсмертных криков троянцев.

– Зачем же тогда ты идешь? Если нет надежды…

– Потому что я наделен двойным зрением: Троя обречена – но Троя во мне нуждается. Мой сын должен вырасти мужем, многим лучше отца, – но мой сын младенцем умрет. Милая, у меня нет предков среди богов. Я простой смертный. Боги не станут меня защищать. Я могу рассчитывать только на свои силы. Но не печалься обо мне. Против судьбы никто не пошлет меня в царство Аида, а от судьбы никто из людей не спасется.

Он ласково отстранил Андромаху и взял на руки маленького сына, Астианакса. Мальчик на этот раз заулыбался, стал гладить ладошкой отца по лицу.

– Мне пора.

Гектор вернул сына Андромахе.

Он надел шлем и вышел, не оглядываясь, чтобы не растерять решимость.

Андромаха стояла, плача и прижимая к груди Астианакса, который захныкал, глядя на мать.

Я не хотела, чтобы они узнали, что я была свидетелем их разговора. Такие минуты люди должны переживать наедине. Поэтому, задержав дыхание, я прокралась к выходу. Андромаха ничего не видела: ее залитые слезами глаза были закрыты, она прижимала к себе сына. Я спускалась по лестнице, по-прежнему не дыша. Мои легкие готовы были разорваться: лишь ступив на землю, я сделала глубокий вдох.

– Елена!

Я слишком поздно заметила шлем с гребнем: сильная рука схватила меня и потащила под лестницу.

– Ты подслушивала? – Гектор был в ярости.

– Я первая пришла на башню, – сказала я, осознав, что оправдываюсь, будто провинившийся ребенок. – Я хотела побыть одна. Мне приходится быть одной: мое присутствие раздражает людей. Но должна же я знать, что происходит! Мне это так же важно, как остальным. Нет, важнее!

Его рука разжалась, и он отпустил меня.

– Хорошо, что на твоем месте не оказался кто-нибудь другой. – Гектор говорил очень тихо. – Все слишком просто смотрят на вещи. Ты одна способна глядеть с разных сторон.

– К сожалению, я вижу не больше того, что вижу.

– С самого начала мы с тобой знали многое, чего не замечали другие. Вот почему я могу довериться тебе. Позаботься об Андромахе и моем сыне, когда пробьет час. – Не дав мне возразить, он продолжил: – Я сказал – и ты это слышала – более всего меня печалит участь Андромахи, которая постигнет ее, когда… если Троя падет. Но ты уцелеешь и сможешь ее защитить.

– На меня первую обрушится ярость греков, когда они захватят город, – сказала я и тут же поправилась: – Если захватят.

– Нет, тебя они не тронут. Во-первых, ты тоже гречанка. Во-вторых, ты станешь для них наградой за победу.

– Нет, лучше смерть!

– Но ты не умрешь, – спокойно повторил он. – Ты сильная. Ты живучая. И если Андромаха будет держаться поближе к тебе, она тоже спасется. А может, и мой сын.

– Прошу тебя, Гектор! – Я коснулась пальцами его губ. – Не произноси ужасных слов. Слова обладают способностью сбываться.

– Ты должна обещать мне. – Он убрал мою руку ото рта. – Тогда я буду сражаться со спокойной душой.

– Обещаю. Но будущее не обязательно будет таким ужасным.

– Вот и хорошо. Возьми Андромаху с собой, куда бы ты ни отправилась. А мне пора идти.

Он закрепил ремень шлема у подбородка, быстро догнал свое войско и покинул город.

LVI

В тот день Гектор вернулся живым и был встречен бурным ликованием. Он прошел к себе во дворец, где, я знала, его обняла Андромаха. Она и не ведала, что муж поручил ее моим заботам.

Задача, которую он возложил на меня, была не из легких: чтобы опекать Андромаху, надо самой уцелеть во что бы то ни стало! «Ты живучая», – сказал он. По-моему, это прозвучало как оскорбление. Живучими бывают крысы, которые бегут с тонущего корабля. Они думают только о себе, живут только для себя, лишены совести и чести. Не является ли живучесть противоположностью благородства? Как там Геланор сказал о Гекторе – «он слишком благороден, а благородством войны не выигрывают»?

Может, мы с Геланором – одного поля ягоды? Он – со своими снарядами, начиненными скорпионами, я – со своим инстинктом самосохранения. И все же на мой счет Гектор ошибается. Будь инстинкт самосохранения моей главной движущей силой, я бы никогда не покинула Спарту.

Конечно, Гектор ошибается. Наверняка ошибается.

Последовали несколько дней неофициального перемирия. До меня дошел слух, что Антенор вернулся к своей излюбленной идее: нужно вернуть Елену грекам. Я решила переговорить с ним, прежде чем он обратится с этой идеей к народу.

Никто не отказал бы прославленной Елене во встрече по важному делу. Я знала, что Антенор примет меня, даже если не питает ко мне личной симпатии. Когда слуга объявил советнику о моем приходе, тот передал, что выйдет немедленно. Он появился, влача за собой длинный шлейф, с притворной улыбкой.

– Дорогая царевна, приветствую тебя, – склонил он голову.

– И я тебя, почтенный советник.

– Пройдем, чтобы никто не помешал нашему разговору.

Антенор сделал слуге выразительный жест рукой, который означал, что нас беспокоить воспрещается. Я последовала за хозяином в глубь его темного жилища.

Комната, в которую он привел меня, была невелика, но обставлена с большим вкусом: каждый предмет в ней предназначался для того, чтобы радовать глаз. Напольная ваза в форме осьминога, несколько чаш чистейшего золота на полках вдоль стен. Стулья с резными ножками, инкрустированными слоновой костью, были обиты яркими сидонскими тканями. Две бронзовые курительницы наполняли воздух благоуханием.

Антенор кивнул в их сторону.

– В одной – кипарис, в другой – иссол, – пояснил хозяин. – Каждый из этих ароматов я нахожу слишком крепким, но их сочетание подобно гармоничному браку!

Он помахал ладонью над струей ароматного дыма, сделал глубокий вдох и только после этого повернулся ко мне.

– Чему обязан честью твоего посещения, прекрасная царевна?

– Ты отлично знаешь, – ответила я, садясь на стул, на редкость неудобный, несмотря на прекрасную обивку. – Ты снова выступил с предложением, чтобы я вернулась к грекам, хотя мое возвращение не повлияет на ход войны, и ты наверняка это понимаешь.

Я подумала, сказать ли ему о попытке вернуться, которую я предприняла самостоятельно, и решила, что не стоит.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что единственный человек, который озабочен моим возвращением, – это мой бывший муж, Менелай. Что касается остальных, то им нужны богатства Трои, а не я.

Он пристально смотрел на меня. Дошел ли до него смысл моих слов?

– Агамемнон начал говорить о походе на Трою задолго до моего бегства. Он давно строил эти планы. Мое возвращение для него ничего не значит, – уточнила я.

– Ты боишься возвращаться?

Антенор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Это было слишком!

– Нет! Я даже решила вернуться. Но умные люди убедили меня в бессмысленности этого поступка. И я послушалась. Греки приплыли сюда не ради Елены. Я не столь глупа, чтобы так думать.

Он смотрел на меня, словно прикидывая, можно мне верить или нет. Я тоже смотрела ему прямо в глаза. Вдруг в моей голове всплыли давние намеки моей матери отцу о том, как в его отсутствие она принимала троянского посланца и что эта обязанность не была ей в тягость.

Антенор был хорош собой, даже красив. Такой вполне может приглянуться царице, особенно заскучавшей в одиночестве.

– Ты мудрая женщина, – сказал он наконец.

– Мне это качество досталось по наследству.

– От кого?

– Не знаю, но кто бы он ни был, я испытываю к нему искреннюю благодарность.

– Безусловно, человек должен питать благодарность по отношению к своим предкам, – кивнул Антенор. – Значит, мы не будем делать никаких предложений грекам. Что ж, мой друг…

– Разве я твой друг? Если так, то я рада. В таком случае нас можно считать старыми друзьями. Насколько я могу судить, ты некогда посещал Спарту и знаком с моими родителями.

– Увы, только с матушкой. – Он развел руками. – Твой батюшка отсутствовал в ту пору: воевал с Фиестом. Но твоя очаровательная матушка радушно встретила меня. Она показала мне дворец: чудесный дворец, который возвышается над долиной, над извилистым Евротом. Помнится, мы…

– Не сомневаюсь, что вы приятно провели время, – перебила я.

Не то чтобы он нахмурился – его воспитанность не допускала подобного выражения чувств, – но легчайшая тень пробежала по его лицу, и он продолжил:

– Прежде всего мы отправились на прогулку вдоль Еврота, который тогда сильно разлился из-за таяния снегов. Прекрасная река! Там водятся необыкновенные лебеди: гигантские и величавые, каких я больше нигде не видел. Один из них даже напал на нас! О, прости, Елена… Может, мои воспоминания неуместны? У него были несказанной красоты перья: ослепительно белые. – Антенор встал и достал резную шкатулку. – Одно у меня сохранилось, сейчас найду. Вот оно! Держи.

И он положил мне на ладонь перо, от которого исходило сияние. Его белизна за долгие годы нимало не поблекла. Точно такое хранилось в шкатулке у матери. Так в память о ком мать хранила перо – о лебеде или о человеке, вместе с которым любовалась лебедем? Кто же на самом деле мой отец?

Время текло неравномерно: то стремительно летело, то, когда казалось, что вот-вот произойдет решающая битва или возникнет новая инициатива, оно вдруг замирало, становилось неподвижным.

Хотя эта неподвижность была кажущейся: ход времени не останавливался. Впрочем, может ли природа служить тут надежным свидетельством? А если рост деревьев подчиняется не естественным законам, а воле богов, которые управляют не только нами, людьми, но и сменой времен года? Могу ли я, посмотрев на дерево, сказать: раз добавилось годовое кольцо – значит, прошел год? Иногда казалось, что греки стоят под Троей целую вечность, иногда – что появились вчера. Времена года сменяли друг друга, не принося изменений: греки ждали, и ждали, и ждали. Ждали и мы.

Однажды холодной ясной ночью Геланор пришел во дворец. Половинка луны лила печальный свет на истоптанную равнину, отделявшую цитадель от лагеря греков. Все было неподвижно, только вдали поблескивал о море. Волны всегда захватывают любой свет, чтобы отразить его.

– Мы с Гектором готовим лазутчика. Он показывает большие успехи, Гектор доволен, – сказал Геланор. – Его имя Долон – ненастоящее, конечно. Да и кто знает настоящее? Он уже вполне готов к отправке в лагерь греков.

– Я думал, в лагере греков давно работают твои люди, – заметил Парис.