Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Вот и земля. Я упала. Упала на спину, миновав спасительный кустарник и ударившись спиной о камень. Острая боль пронзила все мое тело. На мгновение мне показалось, что я не могу шевелиться, но усилием воли я заставила себя встать. Ты внизу, ты должна идти, ты должна довести свой план до конца, подстегивала я себя.

Я осторожно наклонилась и ощупала ноги, чтобы удостовериться, что они меня слушаются. Они дрожали, но держали тело. Вперед, к Менелаю. К Менелаю. Пошатываясь, я заковыляла по небольшому склону вниз. Там, совсем близко, раскинулись шатры и палатки греков. Троя возвышалась высоко надо мной. Северная стена казалась сплошной бронзовой плитой, высокой и непроницаемой. Я одолела ее. Она осталась позади. Троя осталась позади. Впереди – шатры и палатки, в которых прячутся греки, маленькие, слабые.

Без мысли, без чувства я направлялась туда, куда так не хотела идти, не забывая приказывать ногам идти, – и шла.

– Стой, кто идет! – раздался резкий оклик: наверное, греческий часовой.

Я безучастно обернулась: сейчас я сдамся ему.

Меня больно схватили за руку. И пусть, какая разница. Мне все равно, что со мной сделают, как будут обращаться, даже если будут бить и пытать. Скоро всему наступит конец. Мне в лицо сунули факел, я зажмурилась и отвернулась.

– Боги всемогущие! – воскликнул человек.

Да, это я, Елена. Схватите меня, накажите, отведите к Менелаю. Мне захотелось, чтобы это произошло как можно скорее, чтобы действие пришло в движение и достигло финала.

– Елена! Что ты здесь делаешь? – Передо мной выросло изумленное лицо Антимаха.

Увидев его, я отпрянула назад.

– Хочешь предать нас? – крикнул он. – Торопишься к грекам?

Он впивался мне в руку все сильнее.

– Нет, неправда!

– Я же не слепой! Вон веревка. На тебе специальная одежда. – Он покосился на мои шаровары. – Ты готовилась к побегу. Ты бежала из города.

– Я хотела пожертвовать собой ради Трои, – подняла я голову. – Другого способа прекратить войну не существует. Если я вернусь, у греков не будет причины продолжать ее.

– Ты глупая девчонка! – крикнул он, и я испугалась, что он сломает мне руку. – Они здесь не из-за тебя!

– Даже если это так, то поводом-то стала я. Я хотела лишить их этого повода.

– Ты согласна вернуться к Менелаю, снова лечь в его постель?

– Нет. Я собиралась покончить с собой, прежде чем это произойдет.

– Кто знает о твоем плане? – недоверчиво спросил Антимах.

– Никто. Ни одна душа.

– Ты никому не говорила? Не верю, что женщина способна в одиночку осуществить такое.

– Верить или нет – твое дело. Но это правда.

– Значит, о твоем побеге никто, кроме нас с тобой, не знает?

– Никто.

– Так вот, сейчас, моя госпожа, ты вернешься в город и ляжешь в мужнину постель. И никто ни о чем не должен узнать.

– Нужно же положить конец войне! – воскликнула я. – Только я могу остановить ее!

– Слишком поздно, – ответил Антимах. – Остановить войну уже не в человеческих силах.

Антимах провел меня обратно в город через маленькие воротца у основания северо-восточной башни. Он приказал накрыть голову и лицо плащом, чтобы стражники не узнали меня, а сам обнял так, словно я была проститутка. Сделал он это не без удовольствия, заметила я. Город по-прежнему крепко спал. Антимах проводил меня до самого дворца, который находился совсем недалеко, и на прощание прошептал:

– Помни, никому ни слова!

У меня не было выбора. Пришлось подчиниться ему. Но я высоко держала голову, всем видом показывая: если бы не он, я довела бы свой план до конца.

Я поднялась по лестнице в нашу спальню. Парис спал, голая рука свесилась на пол, лицо повернуто к стене. Точно в такой позе я оставила его. Я почувствовала себя как солдат, который не чаял вернуться живым с войны, но чудом уцелел. Теперь, как сказал Антимах, война будет катиться своим чередом, и не в моих силах остановить ее.

Я наклонилась, чтобы снять шаровары, и тут Парис вдруг сел на постели и посмотрел на меня. Я замерла на месте и старалась не дышать в надежде, что он не проснулся толком, снова заснет и утром ничего не вспомнит. Но нет, он воскликнул:

– Что ты делаешь?

Я ничего не ответила, тогда он потянулся к медному колокольчику, чтобы позвать стражника. Я бросилась к нему и выхватила колокольчик. Он откинулся на подушки и кричал, вцепившись в шаровары:

– Елена! Елена!

Я зажала ему рот руками и просила:

– Тише, тише!

Нужно было рассказать ему безобидную историю, чтобы объяснить свое поведение, но воображение отказывалось служить. Я устала от длительного притворства, и моя изобретательность истощилась. Придется рассказать ему правду.

– Почему ты надела мои шаровары? – шепотом спросил Парис, когда я отвела руку от его губ.

– Я хотела бежать.

– Бежать? – закричал он в голос, чего я и опасалась.

– Да. Я решила, что нет другого способа прекратить войну и избежать новых смертей, как только мне вернуться к грекам.

Я наклонилась назад, мои колени дрожали. Говорить ему, что я собиралась пожертвовать своей жизнью, необязательно.

– А как же я? Обо мне ты не подумала? Ты же знаешь, я не могу жить без тебя. – Он сжал меня в объятиях, я перестала дрожать. Он притянул меня к груди. – Неужели ты смогла бы бросить меня?

– Это было труднее всего. У меня едва хватило мужества, – пробормотала я.

– Это не мужество, это жестокость!

– Мне пришлось быть жестокой по отношению к нам с тобой, чтобы другие перестали страдать.

– И все же ты здесь. Ты не ушла. Отчего?

Я чувствовала: он хочет услышать, что я отказалась от своего плана сама, а не была остановлена.

– Меня задержал Антимах. Этот человек, похоже, никогда не спит. Он дежурил у основания крепости, с северной стороны.

– Как? Ты действительно выбралась из города? – простонал Парис.

– Да.

– Ты предала меня. Ты бросила меня. Даже не попрощалась. Думаешь, я прощу тебя?

– Нет, не думаю. Я понимаю, за все надо платить.

– Тебе, похоже, это доставляет удовольствие! Так же, как бросать мужей ночью! Ты сбежала от меня, как от Менелая. Я больше никогда не смогу верить тебе.

– Что ж, поделом мне.

Я не винила его. Я понимала его чувства. И сама на его месте чувствовала бы то же самое.

Он встал, взял одеяло.

– Я не могу спать в одной постели с тобой, – прошептал он и стал спускаться по лестнице, оставив меня одну в темноте прислушиваться, как затихают его шаги в коридоре.

Измученная, я легла в постель и пролежала неподвижно, пока не наступило утро. Перед побегом я примирилась с потерей Трои, и все же я была рада встретить утро в своей спальне, а не в шатре Менелая. И еще была рада, что могу дышать, не считая, сколько вздохов осталось.

Когда я оделась и спустилась вниз, Париса уже не было. Слуги сказали, что он пошел справиться «насчет военных дел». Да, военные дела позволят ему на законном основании держаться подальше от меня. При этом наше отчуждение не будет бросаться в глаза посторонним. Еще нужно сделать так, чтобы слуги ничего не заподозрили. Найти объяснение тому, почему Парис спит отдельно. Придумать бытовую причину – например, духота, или холод, или шум, – ни словом не упоминая о нашей ссоре. Я могла бы пойти в домашнее святилище, чтобы успокоить дух и собраться с мыслями, но оно опустело и теперь только усугубляло мою тоску.

На мне не осталось живого места: все тело покрылось синяками от ударов о стену и болело. Больших усилий стоило не хромать при ходьбе. К счастью, благодаря холодной погоде я могла плотно закутаться в толстую шерстяную тунику и теплый плащ. Позвав Эвадну, я вместе с ней отправилась проведать Геланора. У него, вероятно, есть идеи, как будут развиваться события. Я расскажу ему о своем сорвавшемся плане, попрошу совета. Он никогда не судил меня. Точнее, судил, но не осуждал.

Мы перехватили его как раз в тот момент, когда он выходил из дома, чтобы наведаться на главный склад оружия. При виде нас он обрадовался и осторожно опустил на землю мешки, которые держал в руках.

– Скорпионовые бомбы, – пояснил он. – Хочу испытать их. Ничего, они подождут. У тебя встревоженный вид, Елена. Что случилось?

Я бы охотно бросилась ему на грудь, чтобы он утешил меня, но правила приличия взяли верх.

– Ах, Геланор! Дела хуже некуда. Все ужасно!

– Все? Так не бывает. – Он гордо откинул голову назад; я любила этот жест, но сейчас он вызвал у меня досаду своей отчужденностью.

– Именно так!

Он отворил дверь и пропустил нас в дом. Я села на стул, давая отдых напряженным от боли мышцам.

– Ты еле идешь, будто тебе сто лет, – заметил Геланор.

– У меня все тело в синяках, – простонала я и, не успел он задать вопрос, продолжила: – Я расскажу тебе все как есть. Я хотела бежать из Трои, отдаться в руки греков.

И Геланор, и Эвадна только присвистнули.

– Это ужасный поступок, я понимаю. Но я ходила по улицам, смотрела на несчастных беженцев, на озлобленных троянцев, узнавала о новых набегах греков, оплакивала Троила… Все произошло по моей вине – а ведь это еще не конец. Нести такое бремя – выше человеческих сил, а я всего лишь человек. И я решила: если я вернусь к грекам, ужас прекратится. Я обязана прекратить войну. Только я могу сделать то, что не под силу целой армии, и, значит, должна это сделать.

– Какой самообман! И какое самомнение, – язвительно сказал Геланор. – Значит, ты попыталась перелезть через стену. И что же тебе помешало? Платье зацепилось за камень?

Выходит, и он недооценивает меня. Почему все считают меня столь глупой и неумелой? Мне захотелось устыдить его.

– Нет, платье не помешало. Я была в шароварах.

Геланор рассмеялся.

– Прекрати! – рассердилась я. – Я надела их не для забавы, а чтобы удобнее было спускаться по стене.

– Шаровары! – Он смеялся, держась за живот, и наконец, с трудом переведя дыхание, произнес: – Судя по тому, что ты здесь, шаровары не очень-то помогли.

– Мне помешали уже внизу, когда я спустилась. Проклятый Антимах, который что-то высматривал за стенами! Что ему там понадобилось, ума не приложу. Как из-под земли вырос.

– Может, он шпион? – задумался Геланор. – Возможно, ты поймала его, когда он сам направлялся к грекам, и ему пришлось сделать вид, будто это он поймал тебя. Антимах… Кто его заподозрит? Идеальный шпион.

Неужели это правда? Наш самый воинственный военачальник – шпион! Именно он больше всех нападал на греков и громче всех возражал против того, чтобы вернуть меня им.

– Нет, невозможно! – воскликнула я.

– Вот почему я упомянул о твоем самообмане и самомнении. – Геланор пристально смотрел мне в лицо и говорил тихо, словно обращаясь к самому себе. – Слишком много людей с обеих сторон – и греков, и троянцев – заинтересованы в том, чтобы война продолжалась[294]294
  Троянская война, являясь историческим событием, была по своим целям торговой войной. Троя контролировала выгодную понтийскую торговлю золотом, серебром, железом, киноварью, корабельным лесом, льном, пенькой, вяленой рыбой, растительным маслом и китайским нефритом. После падения Трои греки получили право на вход в Геллеспонт и возможность возводить свои колонии вдоль всего восточного торгового пути.


[Закрыть]. Только Менелаем движет цель вернуть тебя. Если б дело касалось лишь его, он бы прекратил войну после твоего возвращения. Но другие продолжат сражаться, поэтому твое возвращение к Менелаю – напрасная жертва.

– Я согласна, что грекам нужна война, – вступила в разговор Эвадна. – Но только не троянцам!

– Ты, похоже, потеряла не только зрение, но и слух! – резко ответил Геланор. – С самого начала улицы оглашались криками юношей, которые рвались в бой! Молодости свойственно стремиться к военной славе. Теперь, если Антимах сумеет убедить всех, что войну не остановить, он станет другом многим троянцам и всем без исключения грекам. Ему для этого не обязательно состоять с греками в сговоре: просто их интересы совпадают. А он, похоже, одержим страстью к войне.

– Но как только трупов прибавилось, у троянцев эта страсть поутихла, – покачала головой Эвадна.

– Верно, – кивнул Геланор. – Боюсь только, мне придется скоро сделать заявление, от которого она вспыхнет с новой силой.

Как мы его ни расспрашивали, он, естественно, отказался открыть нам, какое заявление намерен сделать. Я же испытала облегчение оттого, что он не обратил внимания на мои жалобы «Все ужасно!». Он решил, что я имею в виду только неудавшийся побег.

Но Эвадна мои слова не забыла. На обратном пути во дворец она задала мне вопрос, и я рассказала про ссору с Парисом.

LII

Наша малая война, между Парисом и мной, потонула в большой, которая продолжалась вокруг. Даже при всем желании у нас с Парисом не было бы возможности остаться наедине: дворец заполнили беженцы из городов-союзников, которые спасались от бесчинств греков. И каждая минута жизни зависела от войны, что, подобно гигантскому чудовищу, пожирала наши дни и ночи. Никто не обращал внимания, на каком этаже Парис спит, а если и обращал, то делал вывод: так требуется для размещения беженцев. В моей комнате поселились несколько фригийских царевен, а их младшие братья делили покои с Парисом.

Прибыл Эней со своей семьей, затем последовал угрожающий поток измученных и раненых людей из Лирнессы, которая находилась совсем рядом с родиной Андромахи. Они рассказывали о чудовищной резне. Говорили о внезапном нападении отряда воинов, которые называли себя какими-то «мир… мир…» – все затруднялись выговорить название. Они имели в виду мирмидонян, которыми предводительствовал Ахилл. Значит, он со своими людьми отправился в такую даль. Рассказывали о разграблении городов, об убийстве мирных жителей, о пожарах. Говорили, что мужчин убивают, кроме стариков, детей и увечных, а женщин уводят в плен как наложниц и рабынь. Ахилл окружил себя таким количеством наложниц, что похож на пастуха стада. Одна измученная беженка – ее израненные ступни смазывали бальзамом мои служанки – сказала, что если он намерен воспользоваться каждой из этих женщин, то прежде состарится и война закончится. Она вздрогнула при мысли, что могла бы попасть к нему в руки.

Другие рассказывали, что святилище Аполлона на острове Сминфос осквернено, что греки похитили дочь старого жреца Хриса, «как Аид – Персефону», добавил кто-то.

Мы тревожились: что сталось с царем Фив, отцом Андромахи? Что случилось с ним, с царицей и с их детьми?

Позже пришла весть: все убиты в один день. Всю семью Андромахи Ахилл уничтожил своими руками. Царь Ээтион был убит во внутреннем дворе дворца возле своего алтаря, где столько раз совершал жертвоприношения, и собственной кровью окропил священный алтарь. Семеро сыновей Ээтиона, братья Андромахи, которые мирно пасли стада коров и белых овец, оказали яростное сопротивление мирмидонянам, но полегли на лугах, смертельно раненные Ахиллом.

Я сразу отправилась во дворец Гектора, чтобы в эту минуту быть рядом с Андромахой. Когда я подошла, Гектор с мрачным лицом выходил из дворца. Он поблагодарил меня за то, что я пришла, сказал, что я нужна Андромахе, что они опасаются за ребенка. Он не мог задерживаться, потому что спешил на бастионы.

Андромаха лежала на кушетке и сама казалась неживой. Лицо серое, как необработанное дерево, широко открытые глаза остекленели. Я коснулась ее руки: она была холодна. Я укутала ее одеялами и приказала принести жаровню. Я терла ей ладони и звала по имени. Наконец очень медленно она обернула ко мне лицо, и его выражение было таково, что сердце у меня похолодело. В этом лице не осталось ни капли жизни, одна бесконечная скорбь.

– Елена! – прошептала она. – Я убита.

Я стала дышать на ее ладони, чтобы согреть, разжечь в ней огонек жизни.

– Нет, ты жива. – Я поцеловала ее холодный лоб. – И тебе ничего не угрожает: тебя защищают троянские стены и Гектор, твой муж.

– Теперь он мне не только муж, но и отец, и мать, и братья. Теперь, кроме него, у меня никого нет, – говорила она так тихо, что я наклонилась, чтобы расслышать.

– Скоро у тебя родится сын, – сказала я.

– У моего сына нет будущего. Даже если мне удастся доносить его, Ахилл заколет его. А потом воздаст ему посмертные почести, как положено. Ты знаешь, как он поступил с моим отцом? – Она приподнялась на локтях и смотрела перед собой расширенными глазами, как раненое животное. – Он устроил ему пышные похороны! – Из ее груди вырвался хриплый смех. – Он возвел большой погребальный костер, и на него положил отца в царских доспехах, и велел мирмидонянам насыпать большой курган, и даже… – она смеялась, как помешанная, задыхалась от смеха, – даже приказал посадить рощу вязов вокруг могилы и объявил это место священным. Так поступит этот почтительный воин и с Гектором, и с нашим сыном. Он убивает, а потом воздает почести убитому.

– Ахилл тоже смертен, – ответила я. – Смерть может настигнуть любого смертного случайно или в бою. Не будет же Ахилл убивать вечно. Я уверена, он никогда не войдет в Трою.

– Это всего лишь слова.

– Андромаха, ты так долго ждала этого ребенка. Мечтала о нем как о самом большом счастье! И если ты сейчас не одолеешь свою скорбь, считай, что Ахилл убил его – даже не приблизившись. Прошу, прими в себя силу своего отца и своих братьев: они завещали ее тебе. Будь мужественна, как все они, вместе взятые! Ты должна родить этого ребенка ради себя и ради Трои! – Я помолчала, не уверенная, слышит ли она меня. – Что, если именно ему предстоит отомстить за твою семью? Почему ты думаешь, будто он непременно погибнет от руки Ахилла? Может быть, наоборот!

Андромаха снова легла и закрыла глаза.

– Я буду думать о них, – шептала она. – Я обращусь к каждому и попрошу передать мне свое мужество. Нехорошо ему оставаться брошенным в лугах, как ненужный плащ. Спасибо, Елена, ты помогла мне понять, чего они хотят от меня.

Она слабо пожала мне руку.

Я велела ее служанкам сообщить мне о любом изменении ее состояния и, потрясенная, покинула дворец Гектора, быстрым шагом миновав общие залы, наполненные стенаниями и плачем. На улице кучки людей метались по улицам, как испуганные овцы, которые пытаются спастись от льва. Но в отличие от овец бежать им было некуда: со всех сторон высокие стены, и люди перебегали с одной улицы на другую, с одного конца города на другой.

Они кричали и требовали Приама, чтобы он показался. Пусть старый царь выйдет и поговорит с ними, иначе они назовут царем Гектора. Эти крики вынудили Приама выйти на крышу дворца, откуда он обычно обращался к народу. Я видела напряжение в его лице и глазах, напряжение слышалось и в его словах, которые он подбирал с трудом, словно прокладывал дорогу между ухабами.

Трое ничего не угрожает, заверил он. Мощь Трои подтверждается уже тем обстоятельством, что враг нападает не на нее, а на ее союзников и тем самым пытается ослабить ее.

– Тогда почему же Троя не придет на помощь своим друзьям? – громко спросил голос из толпы. – Разве дружба бывает односторонней? Дарданцы и адрастейцы должны страдать из-за Трои, а троянцы из-за них – нет?

Ропот родился, похоже, в рядах дарданских и адрастейских беженцев.

– Вы дали согласие сражаться на нашей стороне, – ответил Приам, возвысив голос. – И за вознаграждение.

– Мы не давали согласия на то, что наши дома будут разрушены. Мы согласились прислать своих солдат в Трою. Мы не предполагали, что вражеские солдаты сами придут к нам, будут грабить и убивать.

– Мы думали, враг нападет на Трою, а не на нас! – крикнул трясущийся старик.

– Так вы бы хотели, чтобы на нас напали! – неожиданно на крыше рядом с отцом появился Деифоб.

– Трою защищают высокие стены и башни! – ответили голоса из толпы. – Наши города не имеют такой защиты!

– Чем же вы недовольны? Теперь наши стены защищают и вас! – парировал Деифоб.

– Сын, ты взял слово вне очереди, – прервал Приам и положил крепкую руку на плечо Деифоба. – Ты говоришь только от своего имени, а не от имени царя и старейших граждан Трои.

Приам подошел к самому краю крыши, простер руки и заговорил в полную силу голоса:

– Мы скорбим вместе с вами, мы оплакиваем ваши потери. Мы тоже не ожидали, что все так обернется. Что мы можем сделать для вас?

– Скотину! Золота! – завопил один.

– Скотина не вернет мне мать! – закричал другой.

– Добрые люди, приходите сегодня вечером ко мне во дворец. Он будет открыт, и за угощением мы все обсудим, – раздался голос, только не Приама, а Париса: он неожиданно появился из-за спины отца и встал рядом с Деифобом.

Рокот прокатился по толпе, потом взмыл крик:

– Это он! Смотрите-ка! Из-за него все началось! Друзья, ваши дома в руинах, ваши отцы мертвы, ваши женщины обесчещены из-за него!

Приам оттолкнул Париса назад, его лицо потемнело от гнева.

– Позор на мою голову навлекли сыновья: они не научились думать, прежде чем говорить. – Приам посмотрел сначала на Париса, затем на Деифоба. – Друзья, вы должны прийти не к Парису, а ко мне, в мой дворец. Сегодня вечером. Мои двери широко открыты для вас.

Переговариваясь, люди стали расходиться, умиротворенные. Я увидела, какая опасность грозит Трое изнутри, если начнется бунт. Разные люди в замкнутом пространстве, как разные звери в одной клетке: в любой момент может случиться драка. Троя была битком набита жителями других городов, как сарай – сухим деревом: поднеси искру – и вспыхнет.

Значит, Парис был готов раскрыть перед ними ворота нашего дворца? Похоже, он лишился рассудка. Или глубокая скорбь о Троиле зародила в нем мысль, что таким образом можно поправить дело? Я почувствовала облегчение и благодарность к Приаму, когда тот остановил Париса.

Но мне было искренне жаль Гекубу.

Не имея времени для подготовки, царю и царице Трои предстояло принять у себя во дворце сотни гостей. Такой прием будет стоить очень и очень дорого, он опустошит бесценные запасы, сделанные на случай долгой осады. Но мы находились на той стадии развития войны, когда дипломатия могла сыграть решающую роль.

Внутренний двор был освещен факелами. На кострах жарилось несколько быков. Все как я и ожидала. На длинных столах шеренгами, как воины, стояли кувшины с вином. Горы хлебов – в спешке испеченных в тот же день, груды дорогих фиг и фиников, я уж не говорю о блюдах с оливками и яблоками.

Я пришла одна. Париса не удалось найти: это значило, он не хочет, чтобы его нашли. Он не только не делил со мной постель, но и пренебрегал обязанностью сопровождать меня на церемониях. Он был верен своему слову: я для него теперь не существовала. Больше не было Париса и Елены как единого целого.

Я шла между собравшимися. Их раны, телесные – которые я видела, и душевные – о которых я догадывалась, отзывались в моей душе чувством вины и боли. Вины – оттого, что эти люди страдали зря. Если Париса и Елены больше не существует, то все жертвы напрасны, и на Трою нет нужды нападать. И боли – оттого, что Парис больше не любит меня.

Он принес мне головокружительное счастье, полноту жизни, свободу. Тем горше возвращаться обратно в серый, как Троянская долина зимой, мир без любви, без него. Я так хотела узнать, как живут обычные люди, а не полубогини, оказаться на месте обычной женщины. И вот мое желание сбылось. Обычных женщин бросают мужья, обычным женщинам приходится слышать: «Я больше не люблю тебя». Обычные женщины тщетно ловят взгляд того, кто не смотрит на них. Обычные женщины ложатся в пустую постель.

«Добро пожаловать в обычную жизнь, Елена. По вкусу ли она тебе? Не думала, что тебе доведется ее отведать», – шептал мне знакомый голос.

«У меня не было времени привыкнуть к ней, – отвечала я. – Со временем привыкну».

«Я снова могу сделать мир цветным, – шептала она. – Я могу вернуть тебе Париса в одно мгновение».

«Мы должны полагаться на свои силы», – отвечала я, и хотя в глубине души мне хотелось крикнуть: «Да, верни мне его, пусти в ход свои чары!» – но я не допустила такого унижения себя и его.

«А все же ты этого хочешь, хочешь!» – дразнила она, и ее смех отдавался эхом в моем сознании.

Голос богини затих, и мои уши снова открылись для шума и гама: пирующие подходили поближе к мясу, которое резали на куски. Приам поступил правильно: он угощал людей в знак сочувствия к их горю. Жаль только, что кроме вкусной пищи им требовалось иное утешение, и он его дать не мог.

Завидев впереди Деифоба, я свернула в сторону. У меня не было ни малейшего желания не только разговаривать с ним, но даже здороваться. Пытаясь избежать встречи с Деифобом, я натолкнулась на Гиласа, который, как всегда, пытался не попадаться на глаза. Поклонившись и пробормотав что-то почтительное, он растворился в толпе. Я продолжала бродить одна, чужая среди чужих, и никому не было до меня дела.

Чужая. Я всегда была в Трое чужая, если не считать Париса. Теперь и он отвернулся от меня, оставил бродить одну, чужую среди чужих.

Мне лучше уйти. Вернуться к себе во дворец. Я уже направилась к выходу. Я хотела остаться одна: лучше быть одной в пустой комнате, чем среди людей. И тут я заметила в другом конце комнаты Геланора и резко повернула прочь от него. Он явно искал моего общества, но мне невмоготу было любое общество, даже его.

Завидев меня, он стал пробираться ко мне сквозь толпу, но я притворилась, будто не вижу его, и ускорила шаг. Я почти вышла на улицу – на меня уже повеяло холодным воздухом из-за колонн, – как услышала, что Геланор обратился с речью к собравшимся.

Это было немыслимо, в первое мгновение я подумала, что ошиблась. Только царь и члены царской семьи имеют право держать речь перед народом во дворце. Но нет, это был голос Геланора. Постепенно шум затих, все головы обернулись к нему.

Геланор стоял рядом с Приамом. Рука Приама покоилась на его плече: царь как бы заранее одобрял слова своего советника и смотрел на него почти с нежностью.

Геланор начал издалека. Он заговорил о загадочном шпионе, который сумел проползти сквозь неприступные стены города. Этот шпион владеет сведениями, которые может получить только человек, имеющий полную свободу передвижения не только по городу, но и по царскому дворцу. Он знал об отправке отряда в Дарданию. Он знал о расположении наименее укрепленного участка стены.

– Он знал также предсказание оракула, связанное с Троилом. А узнать его он мог только потому, что присутствовал при разговоре. Троил доверял ему. Троил погиб из-за этого доверия.

В зале установилась такая тишина, словно в нем не было ни души. Люди буквально затаили дыхание.

– Пусть Гилас выйдет к нам, – приказал Приам.

Ни малейшего движения. Никто не вышел. Вдруг в дальнем конце зала послышался звук борьбы, затем крик, и два человека вытащили в центр зала Гиласа и бросили его к ногам Приама.

– Встань. – Голос Приама был ледяным, как снег на вершине горы Ида.

Груда тряпья, скрывавшая Гиласа, по-прежнему шевелилась у ног Приама. Двое солдат подняли Гиласа.

Геланор подошел к нему и приподнял прядь волос, под которой скрывался шрам. Солдаты грубо развернули Гиласа лицом к собранию.

– Вот он, шрам, – задумчиво проговорил Геланор. – Шрам обычно служит подтверждением личности человека. На эту тему рассказывают сотни историй. Этого вполне достаточно, чтобы усыпить нашу бдительность, вы согласны? По крайней мере, когда юный Гилас – как он себя называет – пришел к нам, оплакивая предательство своего отца Калхаса, мы только взглянули на его ужасный шрам и впустили обратно. И с того момента, как мальчик вернулся в город, у нас не осталось тайн от врага: непостижимым образом греки всегда узнавали о наших делах и планах. Сколько смертей последовало за этим? Столько, что я задумался над вопросом: а нельзя ли шрам подделать? Оказалось, что можно, и легко. Вот шрамы, которые я сделал себе сам. – Геланор поднял руки и показал три свежих шрама на запястье: вот зачем он делал опыты с глиной. – Этот молодой человек подделал шрам Гиласа. Где сам Гилас? Наверное, убит. В любом случае, этот человек не является Гиласом. Это талантливый самозванец, подосланный греками. Он сыграл на нашей надежде, на нашем желании верить, что ни отец, ни сын не могли предать Трою. Но что же мать Гиласа? Странно, что она молчала. Она-то ведь, конечно, поняла, что это самозванец, а не ее сын. Хотя… – Геланор вплотную подошел к «Гиласу». – Ты, по-моему, избегаешь своей матери? Ты говорил, что почти не бываешь дома. Ничего удивительного!

– Позовите мою мать! Спросите ее, – захныкал «Гилас». – Она знает. Она вам скажет!

– Приведите сюда жену Калхаса, мать Гиласа, – приказал Приам.

– А пока мы ждем, я задам еще несколько вопросов, – сказал Геланор. – Мы хотим знать, как ты передавал добытые сведения в лагерь греков. Ходить самому – слишком опасно. Ты посылал гонца или подавал сигналы? Кто разработал их – ведь вряд ли у тебя хватило для этого ума? Назови своих сообщников.

Но «Гилас» закрыл глаза и только отрицательно мотал головой, всем видом показывая, что он ничего не знает и его обвиняют напрасно.

– Я тебе не верю, – сказал Геланор. – Значит, ты решил играть свою роль до конца. Что ж, тебе недолго осталось.

Тут ввели мать Гиласа. «Гилас» бросился к ней и крепко обнял. Я не поняла, ответила женщина на его объятие или нет.

– Матушка! Скажи им, матушка! Они говорят ужасные вещи, они называют меня самозванцем! Они не верят, что я твой сын!

Женщина испытующе посмотрела на него. Она протянула руку, провела по его щеке.

– Сын мой…

Зал встрепенулся, люди заговорили.

– Да, матушка, это я! – Слезы текли по его лицу, губы дрожали. – Спасибо, матушка!

– Я не знаю… – Женщина сжала руки, ее лицо исказила судорога. – Не знаю… – Она с отчаянием и мукой посмотрела на Приама. – Иногда я думаю: да, это он, мой Гилас. Он то вдруг посмотрит точно как Гилас, то вдруг сделает жест, который делал только Гилас. Но когда я в первый раз увидела его, я не узнала его. Это был не мой сын. Другой человек. Я испугалась: будто Гилас умер, а вместо него вернулся двойник, бледная тень. Но время шло, и призрак оживал и становился Гиласом. Он заменил мне Гиласа.

– Как ты смогла?.. – Приам был потрясен. – Как ты смогла принять подделку вместо сына?

– Но я ведь… я надеялась.

– Мать, которая не может узнать собственное дитя? – подала голос Гекуба. – Какая ж ты мать после этого?

Это говорила Гекуба, которая приказала убить собственное дитя!

– Но ведь Гилас отсутствовал какое-то время… Молодые люди порой сильно меняются, особенно когда растут… – Мать Гиласа вызывала жалость. – А вы можете понять, как мать тоскует по своему ребенку? И она цепляется за любое сходство, даже самое маленькое. Мать готова принять двойника, если он хоть чем-то напоминает ее ребенка.

– Даже если этот двойник – обманщик, и больше ничего? – возмутился Геланор. – Этот мальчик не имеет ничего общего с Гиласом, ни одной капли крови. Он такой же Гилас, как я! Ты могла бы назвать меня сыном?

– Нет. Потому что, глядя на тебя, я не могу убедить себя в твоем сходстве с моим сыном. Мне не за что зацепиться. А этот мальчик – другое дело. – Женщина взяла «Гиласа» за руку и отпустила. – Нет, не он. Получается, я потеряла Гиласа дважды.

– Матушка! – крикнул мальчик, протягивая к ней руки.

– Если бы ты был моим сыном, ты бы не мучил свою мать. Значит, я все-таки ошибалась.

– Уведите его, – приказал Приам. – Закуйте его в цепи. Он не должен сбежать. Перед казнью его нужно допросить.