Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

И вот я осиротел. Ушел единственный человек, который действительно любил и знал меня с раннего детства. Брэндон встретил меня в те годы, когда я был всего лишь младшим сыном короля, принял мою сторону, когда Артур считался законным наследником.

Я протянул руку к величественному гробу.

– Я люблю тебя, – произнес я с проникновенностью, какой не слышала от меня ни одна женщина.

Словно давая обет, я прижал ладонь к черному бархату и надолго замер в печальном молчании. Внезапно мою задумчивость нарушило тактичное покашливание, донесшееся из темной глубины храма. Рыцари терпеливо ждали, когда я соизволю освободить место возле погребального помоста для ритуального всенощного бдения. Я значительно сократил его срок – шел уже третий час ночи, скоро начнет светать.

С рассветом наступит день похорон Брэндона. Убрав руку с гроба, я оставил друга в покое, который и сам попытаюсь обрести в оставшиеся короткие ночные часы.

LXV

Государственные похороны, как и все прочие важные церемонии, проводились строго по протоколу. Моя бабушка, Маргарита Бофор, установила точные правила, коим надлежало неукоснительно следовать при рождении, венчании и похоронах высокородных особ. Она полагала, что каждое из этих событий связано с божественным таинством, а незыблемость и величие ритуала укрепят эту связь, побудив Господа ниспослать нам благодать и поддержку на долгие годы последующего бытия. Возможно, она была права. В любом случае я подчинялся ее эдикту и верил, что он угоден Господу.

* * *

Похороны назначили на восемь утра, после торжественного шествия началась поминальная служба. Целую ночь по покойному герцогу трезвонили колокола. После краткого благовеста из девяти ударов, возвестивших о кончине мужа, последовала череда из шестидесяти ударов, по одному на каждый год прожитой им жизни.

Как близкий друг покойного, я возглавлял погребальную процессию, и мне пришлось облачиться в глубокий траур, хотя черный цвет вызывал у меня стойкое отвращение.

Гроб вынесли из часовни для совершения короткого обряда. В сопровождении факельщиков похоронные дроги – катафалк с шестеркой вороных лошадей, покрытых парадными герцогскими попонами, – должны были провезти усопшего по боковому приделу к алтарю, где и начнется служба.

На похороны явились все важные персоны. Глянув по сторонам, я увидел Тайный совет в полном составе, а также прелатов Англии во главе с Кранмером, готовым провести погребальную мессу. Я занял свое место возле катафалка. Причетники с горящими факелами встали вокруг него.

Кранмер вышел вперед. Хор затянул погребальный псалом.

– «Я есмь воскресение и жизнь»[145]145
  Евангелие от Иоанна, 11:25.


[Закрыть], – провозгласил архиепископ.

Плакальщики оживились.

– «Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него»[146]146
  1-е послание к Тимофею, 6:7.


[Закрыть], – продолжил он. – «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[147]147
  Книга Иова, 1:21.


[Закрыть]

– Аминь, – ответствовали прихожане.

Кранмер воздел руки к небесам.

– «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою… Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится… Услышь, Господи, молитву мою… Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду, и не будет меня».[148]148
  Псалом 38.


[Закрыть]

Все мы ревностно молились, глубоко осознавая краткость отпущенной нам жизни. Я оглянулся на детей Брэндона, на его молодую вдову. Неважно, долго ли нам осталось, все мы лишь странники в этом мире. Богослужение продолжилось.

Началась месса, включавшая освящение, вознесение и пресуществление Святых Даров. Вечная жизнь, Христова жизнь возвеличивает наше ничтожное бытие… Белая облатка поблескивала на фоне черного смертного покрова.

– «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается»[149]149
  Книга Иова, 14:1, 2.


[Закрыть].

– Даруй нам, еще живущим посреди опасностей жизни сей, всегда находить охрану в милости Твоей, и призри Ты нас, грешных…

Кранмер кивнул мне. Ибо настал мой черед произнести панегирик. Я поднялся с колен и медленно направился к ступеням клироса перед гробом. Голову мою, несмотря на жаркое августовское утро, по традиции покрывал капюшон. Вокруг помоста по-прежнему пылали факелы, над ними клубился едкий дым.

– Дорогие друзья, – начал я, – и родственники.

В первом ряду стояли наследники Брэндона: его вдова Кэтрин, взрослые дочери Анна и Мэри, рожденные в его первых браках; Фрэнсис и Элеонора – дети моей сестры. Внуки также прибыли на службу. Все его дочери были замужем. По губам моим скользнула невольная улыбка. Даже после смерти Брэндон окружен стайкой обожаемых дам.

– Как друг детства, свойственник герцога и распорядитель государственных похорон, я взял на себя обязанности главного плакальщика. После кончины его жены и моей сестры Марии Тюдор, бывшей королевы Франции… – я заметил, как напряглась Кэтрин Уиллоби, – он предусмотрительно сообщил мне, что хотел бы скромно упокоиться в приходе обычной церкви Таттерс-холла в Линкольншире, «без всякой мирской пышности и суетного внешнего блеска». Памятуя о кредиторах и семейных долгах, покойный не желал неуместных затрат. Герцога отличала особая скромность. Он всегда заботился о других.

Передо мной, подобно стае черных воронов, темнел сонм необычайно молчаливых советников, сегодня они забыли о сварах и пререканиях.

– Герцог был моим другом. Мы знали друг друга с детских лет.

Умолкнув, я вытащил стихи, выбранные в качестве прощальной элегии. Как удачно, что нашлись эти славные строфы, поскольку мои творческие способности сейчас ограничивались возрастом семилетнего ребенка; и в сущности, именно он больше всего горевал – тот неуверенный в себе мальчишка из Шинского манора. Я развернул стихи Генри Говарда, написанные по другому случаю, хотя они как нельзя лучше отражали мои нынешние мысли.

 
Счастливой жизни, Марциал,
Теперь нашел секрет я древний:
Без огорчения сменял
Дворец свой пышный на деревню.

Здесь все равны и нет обид,
Нет жесткой власти, четких правил.
Приобретя здоровый вид,
Хозяйство быстро я поправил.

В еде умеренность блюду,
Мудрее стал и много проще.
Вином я ныне не пойду
Томить свой разум перед нощью.

В постели честная жена,
Приятным сном не обездолен.
И даже смерть мне не страшна,
Так этой жизнью я доволен![150]150
  Стихотворение Генри Говарда «Счастливая жизнь», перевод Александра Лукьянова.


[Закрыть]
 

* * *

Я помедлил, складывая листок. Также когда-то на похоронах моей матери читал стихи Томас Мор, а я, одиннадцатилетний мальчик, с трепетом внимал ему. Именно тогда, слушая его, я проникся добрыми чувствами к Мору, и они фатально связали меня с ним. Я еще оплакивал его, вопреки голосу разума. Мои лучшие детские и отроческие порывы мгновенно воскресли возле гроба Брэндона… и неизбежно рассеялись.

– Герцог Суффолк – наследник подлинного рыцарства, – сказал я, – и в жизни я не встречал более верного человека. Он никогда не предавал друзей, не побеждал противников бесчестным оружием…

Я глянул на моих противоборствующих тайных советников, клубок ядовитых змей: завистливых, злословящих и злоумышляющих. Их личины, благообразно облаченные в траур (за королевский счет), выглядели мирными и по-монашески праведными. Но я знал их гнилое нутро. Ох как хорошо знал!

– Может ли кто-то из вас признать за собой оные добродетели?

Далее я перешел к боевой доблести и военным успехам, особо остановившись на французской кампании 1522 года, когда Брэндон пылал желанием взять Париж.

– Остановили его только зима и недостаток средств, – рассказывал я. – Как истинный рыцарь, он всегда подчинялся приказам своего суверена. Даже когда тот… – я хотел сказать «ошибался», но почувствовал, что такая сентиментальность сейчас неуместна, – отдавал приказы, коих герцог не понимал. Однако он с честью выполнял их и неуклонно следовал своему долгу.

Это была неразрывная цепь. Брэндон связал себя ею, присягнув мне на верность, поэтому подчинялся моим противоречивым приказам («сражайся с французами», «нет, уходи от Парижа, ибо у нас нет денег»), подобно тому, как я присягнул на верность Господу, чьи повеления бывали еще более озадачивающими. Неважно: мы ценим рыцаря за его преданность и стойкость, а не за его понимание.

Кранмер сделал мне предупредительный знак. И я понял, что отпущенное мне время почти истекло.

Мое время почти истекло.

Я окинул взглядом собравшихся у гроба, и внезапно у меня мелькнула мысль: это были мои похороны и моя погребальная служба.

Разве не положат меня в ту же землю? Разве не на тот же самый катафалк установят мой гроб?

Я присутствовал на репетиции собственных похорон. На моем месте, разумеется, будет кто-то другой. Но в остальном все будет точно так же. Тот же Тайный совет, усердно изображающий скорбь. Кранмер, спешащий завершить обряд.

Возле гроба дымилась курильница, распространявшая густые и таинственные восточные ароматы.

Она будет стоять возле моего гроба.

Я пристально взглянул на этот священный сосуд. «Ты будешь здесь, – подумал я, – а меня не будет? Ты увидишь меня мертвым, а мои глаза навеки закроются? Ты будешь куриться, когда мое дыхание иссякнет?»

Ужасно понимать, что ты бессилен изменить непреложный ход вещей.

Меня охватила невыносимая тоска от предвидения собственного конца. В полнейшем потрясении я возложил на хладный камень турнирный шлем Брэндона – множество раз, забыв закрыть забрало, я глядел на него… Господи, мысленно я еще видел своего друга могучим, несущимся на меня рыцарем… Но он лежал теперь, скованный смертным сном.

– Он дорожил рыцарским гербом, дорожил этим шлемом. Отныне и вовеки он будет увенчивать сей каменный столп. Такова моя воля.

И, покоясь на вершине столпа, шлем Чарлза будет свидетелем того, как меня опустят в соседний склеп.

Нет-нет. Мне все еще не верилось… Я не мог пока постичь этого…

По знаку Кранмера могильщики выступили вперед, чтобы подкатить дроги к зияющей могиле. Плиты пола аккуратными рядами возвышались по ее краям, но взор притягивала глубокая темная бездна.

Кранмер дважды обошел вокруг гроба, окропляя его святой водой и окуривая ладаном. Смертное ложе Брэндона поблескивало росой в туманной дымке, как летнее утро.

Аккуратно и ловко гроб освободили от парадных украшений – бархатных покровов, знамен и цветов – и поставили у края дыры. Могильщики знали свое дело. Они действовали слаженно и сноровисто. Они знали, как пропустить веревки под гробом, не повредив сусального золота и герцогских гербов, и опустили его осторожно и мягко.

– «Всемогущий вечный Боже, обещавший в Сыне Своем прощение грехов и спасение от смерти вечной, укрепи нас Духом Своим Святым. Тебе, Господи, ведомы тайны сердец наших: не закрой милосердный слух Твой от молитвы нашей: но сохрани и избави нас, всесвятой Господи, вечный судия, от страданий в наш последний час, ибо любая смертная мука нисходит от Тебя».

Кранмер стоял на краю ужасной ямы.

– «Я в страхе и трепете перед грядущим днем гнева Божия, Судным днем. Тот день будет днем гнева, печали и напастей: день великого и высочайшего смятения. Избави меня, о Господи, от вечной смерти в тот Судный день: когда Гнев Божий сотрясет небо и землю».

А для Брэндона тот день настал. Ему уже выпало испытание – должно быть, прямо сейчас он отбывал ниспосланные ему наказания. Возможно, корчась в агонии, кричал он в чистилище, моля о прекращении мучений, – пока мы, смертные, пребывая в крайнем невежестве, созерцали последнее пристанище его бренных останков.

– «Не введи нас во искушение, – монотонно бубнил Кранмер „Отче наш“, – но избави нас от лукавого, от адских врат… – Он окропил святой водой гробовую темницу, темную могильную келью. – Спаси, Господи, душу его. И да упокоится он с миром».

Вперед выступил почтенный могильщик и бросил в могилу лопату комковатой земли. Спустя мгновение снизу донесся гулкий отзвук.

– «Боже, Податель вечного милосердия и прощения! Смиренно молим Тебя о душе раба Твоего, Чарлза Брэндона, герцога Суффолка, коего ныне призвал Ты от мира сего, да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее вовеки, но повелишь святым Твоим ангелам принять ее и ввести в райскую обитель, дабы веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая душа его не подверглась мучениям адовым, но получила вечное блаженство»[151]151
  Здесь и далее цитируются молитвы об усопших.


[Закрыть].

Прекрасная молитва. Обнадеживающие слова. Но имел ли Брэндон подлинную связь с Господом? Мы никогда не говорили о его вере. И то была моя вина, мой грех, ибо я не поделился с ним светом Христа. Я нашел путь к Святому Духу, но скрывал его в собственной душе, и все наши разговоры сводились к обсуждению военных кампаний, любовных страданий и прочих мирских дел.

Я отправил Брэндона в ад, если только другая, более праведная душа не привела его к любви Христа. Ибо недостаточно одних рыцарских подвигов, если не содеяны они во славу Господа. А Брэндон совершал их ради земных владык.

Если ты нашел истину, но не поделился ею с ближним своим, то на тебе лежит смертный грех! О господи!

«Прости меня, Чарлз! – взмолился я. – Я не знал… и я не всегда понимал, каким знанием обладаю. Даже сейчас я сомневаюсь в том… что есть истинный путь, а что есть посягательство на личную жизнь».

Кранмер стоял на краю могилы.

– «Поелику Богу Всемогущему в премудрости Своей угодно было призвать нашего дорогого брата к Себе из жизни сей, мы предаем его тело земле, из коей оно и было взято. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в надежде на воскресение к жизни вечной во Христе Иисусе. Ибо Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших, и мы знаем, что Он и нас воскресит, и наши смертные тела станут подобны Его славному телу».

Домашние камергеры герцога вышли вперед, сломали свои жезлы и бросили их в яму, показывая, что их хозяин ушел навеки.

Могила была готова. Пора засыпать ее.

– Давайте теперь помолимся, как учил нас Христос, – заключил Кранмер, и все собравшиеся вторили ему, читая «Отче наш».

* * *

Выйдя из храма, мы прищурились, ослепленные сияющим солнечным светом. Мы по-прежнему живы; и осознание этого потрясало гораздо больше, чем противоречащая скорби яркость бытия. В церковном полумраке царила холодная скованность. Но снаружи тем временем жизнь била ключом. На нас набросились насекомые, дабы напиться нашей крови. Цветочные головки поникли от солнечного зноя; вчера вечером садовник забыл полить их. Обычная суета казалась святотатством. Но ее водоворот властно втягивал нас обратно.

Покинув церковь, люди разделились на небольшие группы и завели разговоры, стараясь выбирать фривольные темы. После похорон веселье необходимо, более того, я не сомневался, что большинство при первом же удобном случае поспешит исполнить супружеские обязанности. Некоторая разнузданность воспринималась почти как долг – или мятеж против смерти.

«Ты видишь: мы полны жизненных сил. И пока мы бодры и веселы, ты не сможешь забрать нас. Мы утверждаем наши права на жизнь. И ты, смерть, здесь не властна».

В большом зале Виндзорского дворца нас ожидал накрытый стол. Я заказал поварам ритуальные мясные пирожки, а из Кента доставили лучший эль. Традиционные поминальные булочки приготовил домашний пекарь Брэндона из поместья Уэстхорп. Он изрядно постарался, украсив каждый хлебец миниатюрным герцогским гербом.

– В честь моего господина, – сказал он, внеся в зал блюдо.

Должно быть, на их изготовление он потратил не один день.

– Честь ему воздают такие слуги, как вы, – заверил я его.

Поминальные булочки аккуратно лежали на великолепных золотых блюдах. Какое отношение к смерти имеет изысканный пир? Но живых положено кормить, даже если они того не заслужили.

Зал постепенно заполнялся, облаченные в траур особы спешили укрыться от палящего полдневного солнца. Постепенно выделились две фракции Тайного совета, собравшиеся вокруг центральных фигур – Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, и Генри Говарда, графа Суррея, – вокруг этих центров притяжения, словно водовороты, медленно кружили черные плащи.

Возле Сеймура деловито топтались секретари Уильям Питри и Уильям Педжет; к ним с важным видом присоединился, разумеется, и Том Сеймур, не хватало только Джона Дадли, оставленного в Булони за командира.

Вокруг ступицы другого колеса, Генри Говарда, кружили и вращались, будто спицы, консерваторы епископ Гардинер, герцог Норфолк и Томас Райотесли.

Когда же возникли эти фракции? Во времена Уолси не могло быть и речи о каких-либо группировках. Возможно, разделения потребовал новый миропорядок, появившийся вместе с просвещенным новым поколением.

Определенно, партии зародились при Кромвеле. Одни его обожали, а другие проклинали. И теперь все они огрызались и рычали друг на друга, как бешеные собаки. Какие цели преследовали эти группы? Соблазнить суверена выгодами того или иного способа правления? Но несомненно, они понимали, что… соблазнить их суверена невозможно.

Тогда, должно быть, они рассчитывали прибрать к рукам кого-то другого.

Эдуарда.

Предвидя мою смерть, они предвкушают, какую власть обретут над ним.

Да, в сущности, сейчас они почтили присутствием репетицию моих похорон; соберутся они и на моих поминках, съедят мясные пироги и выложат свои планы. Вот как все будет. Но мое преимущество заключалось в понимании их замыслов, и противникам будет сложно добиться своего.

Будь они прокляты! Я постараюсь прожить как можно дольше, дабы сорвать их планы!

По правде говоря, я не представлял, кто мог бы стать моим достойным наследником. Необходимо гармоничное сочетание старого и нового, именно к такому равновесию я стремился всю жизнь. Следовательно… в протекторатный совет для Эдуарда надо назначить представителей обеих фракций. Они сведут к нулю вредоносные идеи друг друга. Но как же все это обременительно!..

Я пригляделся к оставшимся сподвижникам. Они выглядели такими мелкими. «А кроткие наследуют землю…»[152]152
  Псалом 36.


[Закрыть] Но каково толкование, точное толкование кротости? Конечно же, она не равносильна бесцветности, близорукости и робости. Но именно такие люди нынче боролись за власть в Англии.

Довольно улыбаясь, я прогуливался среди гостей. Полнота моя стала настолько ощутимой, что ноги уже с трудом носили меня, и вследствие своей объемности я мог разговаривать одновременно только с одним собеседником, стоявшим непосредственно передо мной. Я поговорил с вдовой Брэндона Кэтрин. Лицо ее было заплакано, но она уже примирилась с «волей Всемогущего». Побеседовал с моими племянницами, Фрэнсис и Элеонорой: приятными, здоровыми и разумными молодыми дамами. Они успели обзавестись мужьями и детьми… в отличие от моих бездетных и незаконнорожденных дочерей…

Солнечные лучи струились сквозь высокие окна большого зала. Удобно устроившись в кресле, я обвел глазами великолепное убранство сего скорбного приюта. Страдая душой и телом, я ощущал себя мертвецом. Осталось недолго, и остаток земного пути мне придется пройти в одиночестве.

Кейт беседовала с Томом Сеймуром. Я заметил их далеко внизу. (Не такова ли зоркость соколиного глаза?) Интересно, о чем они могут говорить? Я обратил внимание, что никогда не видел на ее лице такого выражения. Может, она полюбила Тома Сеймура?

Да, я понял это и даже смог мысленно произнести эти слова: «Она любит Тома Сеймура».

В тот миг я действительно почувствовал себя похороненным в склепе вместе с Брэндоном. Он прожил жизнь как истинный рыцарь… и однако никогда, никогда не был близок с женщиной, которая изначально и преданно любила другого. Он умер, не зная, как болит эта душевная рана.

Что ж, зато наши раны являются нашими вернейшими спутницами…

Спустившись в зал, я простился с гостями и отправился в свои покои.

Но не раньше, чем мне стало казаться, как из-под фальшивых траурных капюшонов вырастают блестящие и пылающие бесовские рога.

LXVI

Со времени описанных событий прошло более года. Что же важного случилось с тех пор?

В отношениях с Францией благоразумие продиктовало необходимость мирного соглашения, хотя – Бог знает – это самое благоразумие ненавистно мне не меньше самих французов. Но иного выхода не нашлось, поэтому я разрешил французским послам приехать в Лондон для обсуждения условий договора. Они прибыли после рождественских праздников, и в их честь мы устроили большой прием, правда, он представлял собой слабое подобие былых торжеств. Ах, как пышно отмечали мы достигнутые соглашения прежде! Я отлично помню Лондонский договор 1518 года, когда состоялось обручение двухлетней Марии с французским дофином, Уолси сиял от счастья, а Екатерина Арагонская ходила мрачнее тучи. А потом… но будет уж болтать о пустяках. Да, праздники бывали ослепительными. Но нынче их великолепие потускнело – или глаза мои теперь узрели скрывающуюся за роскошью пустоту, и я стал избегать как излишних трат, так и участия в них. В общем, я позволил французам выкупить у нас Булонь за два миллиона крон, которые они обязались выплатить в течение восьми лет. Ценность этого французского города для Англии была бы неизмеримо выше, когда бы мы могли с неизменным постоянством достойно защищать и содержать его. Однако все мои попытки закончились неудачей. И мне пришлось отказаться от Булони, как от жены, которую не можешь удержать.

Кейт… ах, Кейт… Я не сумел удержать тебя. Ладно, не будем больше о грустном.

Мое здоровье улучшается день ото дня. Увы, я еще более тяжеловесен и неповоротлив, чем раньше, но опасность миновала, моя нога ведет себя пристойно – больше никаких приступов! – посему я надеюсь вскоре вновь приступить к тренировкам, дабы вернуть свои молодые формы. Они скрыты под слоем жира, но теперь, когда болезнь отступила, я намерен стать прежним Генрихом.

Несмотря на хорошее самочувствие, я ежедневно тружусь над завещанием, выбирая помощников для Эдуарда. Кончается тем, что я вычеркиваю все имена и начинаю заново. Тяжкий труд. Никто не догадывается о моем плане. В данном деле я соблюдаю полную секретность. Вот уж удивятся мои советники! Я перехитрил их. Они ошибочно полагают, что досконально изучили мою натуру. А мои записи отлично спрятаны внутри… нет, пока я не смею доверить бумаге место тайника. Но я всерьез решил добиться гармоничного сочетания сил «преобразователей» и «консерваторов».

Вот почему пришлось отрубить голову этой змее Генри Говарду. Он намеревался единолично обвиться вокруг моего Эдуарда, лишить его свободы. Ядовитая вкрадчивая тварь. И я пресек его происки.

Жизнь в королевстве тем не менее наладилась. Я привел мои озорные фракции к мирному сосуществованию, и они уже не вызывают особого беспокойства.

Назойливо досаждали мне лишь звучащие в голове голоса да призрачные видения. Порой я забывал о том, что делаю, но потом стремился как можно скорее исправить положение.

Ах да… помню, еще я обидел того глупца, который недавно (вчера или гораздо раньше?) попросил меня рассказать о моем первом детском воспоминании. Почему я так на него разозлился? Надо будет послать за ним и извиниться. Приведение в порядок даже самых мелких дел последнее время кажется мне важным. Величие должно быть неизменно милосердным.

Уйма времени, бывало, уходила на примирение спорящих в голове голосов. Но постепенно они поутихли, и теперь я могу дольше размышлять о дорогих моему сердцу вещах. Всю свою жизнь я мечтал о спокойном досуге. И вот мои мечты начали сбываться. Как чудесна простая человеческая жизнь!