Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Он не простой человек, а сын богини, – несколько смущенно возразил Парис.

– Вот как? А я – дочь Ареса и сама богиня войны. Какая богиня его родила? Всего лишь Фетида! Малозначительная морская нимфа. Нужно забыть о его божественном происхождении. Ахилл нагнал на вас страху благодаря ничем не заслуженной репутации. Пророчества, легенды и прочая чепуха. Это глупости. Как говорил Гектор о предзнаменованиях? «Храбро сражаться за свой народ – самое лучшее предзнаменование победы, и другие не в счет». Вас этот человек напугал. Он всего лишь человек. И я убью его, – решительно заявила Пентесилея. – Да, великий Гектор погиб от его руки. Но одна победа еще не делает из воина непобедимого бойца. Не позволяйте страху овладевать вашим духом. Ахилл непременно будет убит. Если не мной, тогда кем-либо из троянцев. Ахилл будет лежать в пыли, задыхаться, молить о глотке воздуха, и вы убедитесь, что он смертен. Тогда вы перестанете бояться, но чем раньше это произойдет, тем лучше!

Мы разместили подруг Пентесилеи на ночлег. Я переживала, где же остальные амазонки. Пентесилея повторила, что при ней только командиры, а рядовые воины разместились в лагере, как положено солдатам.

– Мы не нуждаемся в особом отношении, – заявила она.

Я ждала, когда же Парис удалится в спальню. Мне необходимо было поговорить с Пентесилеей с глазу на глаз. Иногда женщинам нужно посекретничать друг с другом, без мужчин.

Она вызывала у меня такое восхищение, что я боялась не найти подходящих слов в разговоре. Я сама терпеть не могу восторженных поклонников. Подобные люди утомляют, и я не хотела бы присоединиться к их числу. Пентесилея и ее подруги по всему свету славятся как грозные воины, и молва утверждает, что в своем городе они обходятся без мужчин. Я сгорала от любопытства узнать правду о жизни амазонок от самой Пентесилеи.

Мне повезло. Она не легла спать, сидела и смотрела на огонь в жаровне, спокойно положив сильные руки на колени.

– Кто там? – спросила она, хватаясь за меч, заслышав мои шаги.

С мечом она не расставалась никогда: даже ночью он висел у нее на перевязи.

– Всего лишь я, Елена.

– Всего лишь Елена! – Она отпустила рукоять меча. – Бессмертная Елена! Давай наконец как следует разглядим друг друга.

Я села на стул подле нее. Мне пришлось наклониться, чтобы разглядеть ее в слабом свете жаровни.

– Я давно восхищаюсь тобой, – призналась я.

– А я давно мечтала взглянуть на тебя. В моих краях говорят о тебе: «Из-за ее лица множество кораблей двинулось в путь». Дай же мне посмотреть на это лицо. – Она взяла меня за подбородок и стала рассматривать, поворачивая то так, то этак. – Понятно. Не исключено, что говорят правду. Будь я мужчиной, я бы решила, правда это или нет, а мне сложно сказать. Я вижу морщины на твоем лице[300]300
  Согласно Гомеру, к этому моменту Елена провела в Трое двадцать лет: десять лет до войны и десять лет войны.


[Закрыть].

– Я тоже их вижу.

Недавно в полированном бронзовом зеркале я увидела тонкие линии возле глаз[301]301
  В описываемый период Елене было 45 лет, и, по меркам того времени, она была уже старой женщиной. (Прим. ред.)


[Закрыть]. «Морщины», – подумала я, но все же у меня оставалась надежда, что зеркало дает нечеткое отражение.

– Не волнуйся, я никому не скажу. Хотя, может, если бы греки узнали, они бы уплыли домой, – рассмеялась Пентесилея. – Подняли бы паруса с криками «У Елены гусиные лапки вокруг глаз!».

Ее слова встревожили меня. Не потому, что я боялась стареть, как все смертные, но потому, что это означало: мой отец – не Зевс. А если не Зевс, то кто? Его нужно искать среди смертных. Снова на ум пришел утонченный Антенор, его визит в Спарту…

– Прости меня за любопытство, но как вы живете без мужчин? – спросила я. – Неужели у вас совсем не бывает мужчин?

– Иногда бывают. Они заходят к нам, охотясь в окрестных лесах. Мы спим с ними, и это очень приятно, но это еще не причина, чтобы связывать себя с ними. Оттого, что вино доставляет тебе удовольствие, ты ведь не считаешь возможным становиться его рабыней? Ибо впадать в зависимость от удовольствия – это рабство. Мы сохраняем независимость. Конечно, нам нужны дети. Мы используем мужчин для этой цели. Но после того как они сыграли свою роль, какая от них может быть польза? – Пентесилея искренне недоумевала.

– Разве ребенку не нужен отец? – Мой вопрос прозвучал не очень убедительно.

– Для чего?

– Учить…

– Чему?

– Как быть мужчиной… Мальчик должен научиться мужскому поведению.

У меня была дочь, но я понимала, что мальчик нуждается в отце. Бедный Астианакс…

– У нас нет мальчиков. Поэтому и отцы нам не нужны.

– А что вы делаете с мальчиками? – спросила я, хотя догадывалась, каким будет ответ.

– Относим в горы и оставляем там. Кому нужны мальчики?

Утром Пентесилея разрешила мне присутствовать при своем облачении. Я даже подала ей поножи, которые она ловко застегнула серебряными пряжками на своих стройных икрах. В отличие от Гектора она, похоже, получала удовольствие от войны и всего, что с ней связано.

– Ты очень смелая, – заметила я.

Мне хотелось задать ей множество вопросов: кто ее мать и как к ней явился Арес, как сама Пентесилея стала царицей амазонок и даже про грудь – отсекают они ее или нет.

Надевая панцирь на грудь, Пентесилея перехватила мой испытующий взгляд и сказала:

– У нас две груди. Ты знаешь, легенды не всегда соответствуют действительности. Я не думаю, что ты вылупилась из яйца, моя госпожа!

«Легенды». Интересно, что рассказывают обо мне Гермионе? Какой она выросла? Какой воспитала ее Клитемнестра?

– Возвращайся невредимой! – коснулась я руки Пентесилеи.

– Это не главное. – Она удивленно посмотрела на меня. – Главное – победить Ахилла.

Во время перемирия и похорон в лагере у греков было тихо, но, когда амазонки выехали из города и направились в сторону кораблей, греки пришли в движение. Скоро строй греческих воинов, гремя доспехами, шагал навстречу Пентесилее и ее воительницам.

Взметнулось облако пыли, которое означало, что противники сошлись друг с другом.

Все было ново в удалой рати амазонок – не только пол. Ни колесниц, ни тяжелых лат – амазонки мчались верхом на небольших, но очень выносливых лошадках. Удары отражали легкими луковидными щитами, а наносили их, кроме копья, еще двулезвенными топориками, которыми действовали с изумительной ловкостью и быстротой. Поражая сверху пеших воинов, они имели известное преимущество, тем более что и конем они умели пользоваться как оружием: по их приказу он становился на дыбы и всей тяжестью передних ног обрушивался на врага. Главное же было их полное пренебрежение к смерти. Немало их полегло в передних рядах, но это нисколько не останавливало следующих.

В горячей схватке амазонки обратили греков и даже самого Ахилла вспять. С победой девы-воительницы вернулись в город. Все троянцы встречали их, ликуя после долгих месяцев уныния. Амазонки пришли в самый черный час и вдохнули в нас надежду.

– Греки бежали от неожиданности, – сказала Пентесилея Парису, когда мы остались одни. – В другой раз у нас не будет этого преимущества, и победа не достанется так легко.

– Ахилл… – начал было Парис.

– Я узнала его по доспехам, – перебила Пентесилея. – Больше он, по-моему, ничем не отличается от других. Сражался он мало. Потом повернул в лагерь.

Значит, они еще не мерились силами. Ахилл сначала занял наблюдательную позицию, потом удалился с поля. Поединок еще впереди. Тревога охватила меня с новой силой.

Последовали еще два сражения с амазонками, которыми отважно предводительствовала Пентесилея. Оба сражения выиграли амазонки: греки отступали, несмотря на то что Ахилл со своими мирмидонянами сопротивлялся до последнего. Однажды он встретился с Пентесилеей. Оба были спешенные; они обменялись ударами, но потом Ахилл исчез, и Пентесилея не смогла найти его.

С каждой победой амазонок настроение троянцев поднималось, и победительниц встречали криками, которые достигали небес.

Амазонки взяли день отдыха, чтобы починить оружие и доспехи и заменить павших в сражении лошадей. Парис предложил им на выбор самых лучших из своей конюшни, а лучшего из лучших по кличке Быстрый ветер – Пентесилее. Легким движением она вскочила в седло, пустилась галопом вдоль стены. Лошадь заслужила полное одобрение Пентесилеи, и она с благодарностью приняла ее.

В этот раз троянцы и союзники присоединились к амазонкам. Вместе с Пентесилеей собрались выйти в поле все наши командиры: Парис, Гелен, Деифоб, Геликаон, Главк из Ликия. Я помогла Парису облачиться в доспехи. Он поклялся, что Ахилл не уйдет с поля боя живым.

День был безоблачный и теплый. Наступило лето. Которое по счету за время войны? Я затруднялась сказать: казалось, время изменило свой ход. А эти морщины у меня вокруг глаз, на руках – не свидетельствуют ли они об ускоренном течении времени?

Я смотрела, как объединенные силы троянцев собираются в поле и движутся к кораблям. Дрожа, я провожала взглядом Париса. Мне казалось, я различу его даже среди тысяч.

Со стены одно сражение походило на другое. Лишь в том случае, если оно перемещалось вплотную к стенам, мы могли разглядеть подробности. Со странным спокойствием я наблюдала, как взметнулось большое облако пыли. Из него послышался звон оружия – ни с чем не спутаешь звук, который издает бронза, сталкиваясь с бронзой, – затем крики раненых – грека нельзя было отличить от троянца.

Битва продолжалась бесконечно. Утренняя свежесть сменилась ясностью полдня, когда тени всего короче, потом лучи солнда пролегли через долину, как бывает на закате. Помедлив чуть-чуть, солнце зашло, но армии продолжали сражаться.

Темнота сгущалась, близилась ночь. Отвернувшись, я прижалась спиной к стене, словно отказываясь получить страшное известие. Меня даже не волновал военный успех троянской армии, меня волновало только одно: чтобы Парис и Пентесилея остались живы.

Толпа гудела и раскачивалась. От этого сражения зависело слишком многое, слишком много надежд на него возлагалось. Троянцы не вынесут поражения, их подорванный дух не выдержит его.

Ярко загорелись звезды, наступила ночь. Ночью сражаться не может ни одна армия. Битва должна закончиться. Скоро они вернутся.

Наконец поле покрылось огнями факелов. Но людей мы по-прежнему не видели, пока они не подошли к воротам. Они вернулись. Вернулись!

Сердце рвалось из груди. Они живы! Они победили! Я свесилась со стены, чтобы лучше видеть. Но почему так мрачны их лица? Усталость, изнеможение, ответила я сама себе. Даже победитель не в силах улыбаться, если все силы отдал сражению.

Потом я увидела лошадь, через спину которой было переброшено тело. Стройные ноги, которыми я восхищалась несколько дней назад, провожая Пентесилею в бой, волочились как неживые.

Я прижала ладони к губам и закричала. Нет! Я бросилась к воротам и столкнулась с Парисом, который вел Быстрого ветра с его страшным грузом.

Парис жив! Пентесилея мертва. Радость и горе разрывали сердце пополам.

Парис смотрел мимо меня пустыми глазами.

– Парис!

Я обняла его, стараясь не смотреть на Пентесилею.

– По крайней мере, нам удалось спасти ее тело.

Парис прикоснулся к нему, словно желая удостовериться в этом.

Я шла рядом с Парисом, но из-за шума с трудом разбирала его слова.

– Ты повезешь ее во дворец? – спросила я.

– Да, мы положим ее во дворце.

– Вы так долго сражались. Какой результат?

– Пентесилея убила много греков. Она сражалась так отважно…

Его глаза наполнились слезами, он отвернулся.

За нами шли другие командиры.

Приам вышел навстречу. Он не выражал никаких чувств, его лицо казалось деревянным, как у его любимой статуи Зевса.

– Дети мои, – только и сказал он в знак приветствия. – Это величайшая воительница. – Он указал на Пентесилею и отвернулся. – Мы похороним ее достойно.

Подруги Пентесилеи забрали ее тело, чтобы подготовить к погребению. Она должна была лежать в зале нашего дворца. Амазонки не сжигают своих мертвых, а после трехдневного оплакивания хоронят в земле, отмечая могилу большим камнем.

Парис сел на стул, сняв доспехи. Покрытые пылью, они не сияли даже в свете лампы, словно скорбели вместе с нами. Я налила в бокал вина, разбавила чистой водой с горы Ида, добавила специи и тертый сыр, как Парис любил. Я попросила его выпить и подождала, пока вино не окажет свое благотворное воздействие. Парис выпил и уставился в стену, словно видел на ней ужасную картину.

– Расскажи мне все, – попросила я.

– Нет, не могу. Не проси. – Его голос задрожал.

– Я должна знать.

– Еще вина. Я не могу говорить, пока хоть немного не успокоюсь.

Он выпил второй бокал и заговорил:

– Мы сражались на славу. Нас было много: союзники, амазонки. Мы сражались, как в самом начале войны, когда наши силы не были подорваны. Пентесилея была великолепна, она разила греков направо и налево. После того как она убила нескольких командиров, греки отошли и перегруппировались. Эти смерти привели Ахилла в ярость. Похоже, смерть своих пробуждает в нем жажду убийства, а чем больше он убивает, тем ненасытнее становится.

Парис встал и заходил по комнате. Увидев порезы на его ногах, я хотела принести воды, чтобы обмыть их, но он раздраженно остановил меня.

– Эти порезы – пустяк. Ахилл выскочил вперед и начал преследовать Пентесилею. Она выманила его в долину, где они смогли бы сразиться на просторе. Сначала она одерживала верх, он вынужден был защищаться. Великий Ахилл, который отступал и прятался! Но успех сделал Пентесилею неосторожной, она подошла слишком близко к врагу с приоткрытым щитом. Часть тела, пусть небольшая, осталась незащищенной. Она пришпорила лошадь, хотела затоптать Ахилла насмерть копытами. Лошадь встала на дыбы, взметнулась вверх, как волна по воле Посейдона, но Ахилл уклонился и копьем поразил Пентесилею сбоку, в место, не прикрытое щитом. Пентесилея упала на шею лошади, та остановилась. Медленно, чтобы не вспугнуть, ласково приговаривая, Ахилл приблизился к лошади и не дал ей ускакать. Затем так же медленно он ухватился за копье и стянул Пентесилею с лошади. Она со стуком упала на землю. – Он вздрогнул при этом воспоминании, и я тоже, представив себе картину. – Он издал победный крик и стал снимать с нее доспехи – свой трофей. Стянув шлем, он увидел ее лицо и понял, что перед ним женщина. Он снова крикнул – на этот раз потрясенно. Он смотрел на нее, не двигаясь, как зачарованный. Затем он нежно – совсем непохоже на Ахилла – опустил ее голову на землю и так же нежно снял с нее доспехи. Он по-прежнему склонялся над телом, коленопреклоненный.

– Ты думаешь, Ахилл ничего не знал о прибытии амазонок?

Я обняла Париса за плечи.

– Откуда он мог знать? В доспехах амазонок не отличить от мужчин. Пока он стоял на коленях, подбежал уродливый коротышка и стал насмехаться, уж не воспылал ли Ахилл противоестественной страстью к трупу? Ахилл повернулся к нему. Никогда я не видел подобного гнева. Только тут я понял, что чувствовали троянцы, на которых Ахилл набросился в реке, что чувствовал Гектор, когда стоял лицом к лицу с Ахиллом. Гнев Ахилла был подобен огню, подобен молнии. Он набросился на коротышку, как дикий зверь, одним ударом выбил ему все зубы, другим раскроил череп. Коротышка упал замертво с залитым кровью лицом рядом с Пентесилеей. Не обращая на него никакого внимания, Ахилл снова встал на колени перед Пентесилеей и так стоял долго, потом повернулся к нам – мы беспрепятственно подошли к нему – и сказал:

– Возьмите ее и похороните как положено. Доспехи тоже возьмите.

– Так почему же ты не убил его тогда? Он был совсем рядом. – Я недоумевала.

– Я… Я был слишком ошеломлен. И потом, мне показалось бесчестным убить его в тот момент – словно это оскорбило бы Пентесилею.

– Оскорбить ее? Она об этом мечтала более всего. Это было бы торжеством справедливости, а не оскорблением!

– Мне кажется, неправильно убивать человека, который, возможно, впервые проявил доброту. – Парис потряс головой. – Впрочем, это звучит глупо. Сейчас я уже жалею, что не убил его. Меня сбили с толку благородные чувства. Это ошибка.

– Боги редко посылают нам другой благоприятный случай. – Сказав, я тут же пожалела о своих словах. Сделанного не воротишь. Он упустил свой случай, не смог выполнить собственную клятву. Но зачем мне бередить его рану?

LXI

Тишина, словно огромный саван, опустилась на Трою после смерти Пентесилеи и накрыла нас всех. Мы говорили шепотом, двигались, не стуча подошвами, по улицам, на которых не раздавалось ни грохота повозок, ни цоканья лошадиных копыт. Только вороны, кружась, нарушали тишину своими хриплыми криками. Печать рока отметила нас. Подарив нам надежду, которая так быстро погибла вместе с ней, смерть Пентесилеи поразила нас сильнее, чем мог сделать враг.

Запертые в обреченном городе, лишенном былого величия, теперь мы ниоткуда не могли ждать подкрепления. Ни ближние, ни дальние союзники не пришлют новых отрядов. Амазонки, фракийцы, ликийцы лишились своих предводителей и части – некоторые очень большой части – воинов. Дальше предстояло сражаться теми силами, которые остались.

У греков Агамемнон, Одиссей, Махаон и Диомед залечили свои раны и вернулись в строй. И хотя убито много греков, но почему-то их ряды кажутся столь же многочисленными, как прежде: будто вместо убитых вырастают новые, как головы гидры.

Дни тянулись за днями, складывались в месяцы, лето сменялось осенью. Время тянулось тем медленнее, чем больше мы падали духом. Жизнь замерла. Мы оказались заложниками нашей цитадели: то ли она защищала нас, то ли заживо хоронила.

И вдруг, словно еще одна вспышка света во мраке уныния, прибыл новый союзник: Мемнон, эфиопский царевич[302]302
  Мемнон Эфиопский был сыном сводного брата Приама Тифона Ассирийского. Приам уговорил Тифона отправить Мемнона в Трою, пообещав в награду золотую лозу. По дороге к Трое Мемнон подчинил все народы, находившиеся на его пути.


[Закрыть], и с ним отряд воинов, сияющих иссиня-черной кожей. Все это время он провел в пути, и что побудило его отправиться на защиту столь далекой Трои, оставалось загадкой.

Но мы не доискивались правды, мы просто приветствовали чернокожих воинов радостными криками.

Подобно Пентесилее, Ахиллу, Энею, Сарпедону, Мемнон происходил от бессмертных. (Так много божественных отпрысков сражалось под Троей – и вот сыскался еще один!) Однако его история, наверное, интереснее прочих. Его матерью была Эос – богиня утренней зари. Она полюбила смертного и попросила Зевса подарить ему бессмертие. Зевс коварно выполнил ее просьбу, прекрасно понимая, о чем забыла попросить богиня. Он даровал ее возлюбленному бессмертие, но не помешал ему стареть. Тот становился все дряхлее и дряхлее, пока наконец у богини не лопнуло терпение. Она заперла старца в комнате, и оттуда теперь доносятся исторгаемые немощным горлом жалобные стоны, подобные треску цикады.

Но сын был великолепен: кожа черного дерева не мешала ему быть красивым, сияющие доспехи выкованы Гефестом. Отважный воин с благородным сердцем. Чем-то похожий на Гектора, пожалуй…

Увы, наша радость была недолгой. Мемнон убил нескольких греческих вождей, в том числе Антилоха, сына Нестора. Антилох был слишком юн, чтобы отправиться вместе со всеми из Авлиды, но через несколько лет он присоединился к греческому войску. Антилох был одним из самых молодых, красивых, быстроногих и отважных греков, сражавшихся под Троей. Нестор, предупрежденный оракулом, что должен беречь сына от эфиопа, приставил к нему телохранителя, но это не спасло его. На следующий день после смерти Антилоха Ахилл, горя желанием отомстить, вступил в поединок с Мемноном и убил его в поле. Черная голова Мемнона и его блестящие доспехи легли на вершину погребального костра Антилоха. Так Ахилл снова разбил наши сердца и сердце еще одной матери-богини.

Снова наступил траур. Раньше я думала, что Троя уже достигла предела отчаяния, но я ошибалась. После последнего подвига Ахилла Парис, как одержимый, мечтал убить Ахилла, проклинал себя за упущенную возможность в день гибели Пентесилеи. Он ненавидел себя за нерешительность и колебания, называл трусом и слабаком – вторя своим врагам. Напрасно я пыталась успокоить его, убеждала, что проявление милосердия не означает слабость, просто его милосердие было направлено не по адресу. Ахилл сам никогда не выказывал милосердия, кроме того единственного случая, когда склонился над убитой Пентесилеей. Это неожиданное проявление чувства и привело Париса в замешательство. Но ведь Парис – не Ахилл, говорила я. Неужели Парис хотел бы уподобиться этому чудовищу, человеку с сердцем голодного волка? Парис же упорно твердил, что именно этого он и хотел бы: стать таким же безжалостным, как Ахилл, ибо это помогло бы ему выполнить его задачу. Чтобы убить Ахилла, нужно стать Ахиллом.

Стоял ясный день золотой осени, и вдруг сияющая медью греческая орда хлынула к нашим стенам. Похоже, греки решили добить ослабевшего противника одним ударом. Их колесницы вздымали в долине пыльные вихри. И впереди огромного войска – Ахилл и Агамемнон в своих колесницах.

Я наблюдала за их приближением с высокой башни. Деифоб собирал троянцев, а Главк – немногих оставшихся союзников. Приам давал им печальное напутствие. Печальное – ибо не верил в их победу.

Агамемнон. Я прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но увидела только темные впадины глаз и зловещий провал рта. Ахилл на левом фланге вел своих мирмидонян, он наклонял голову так и сяк, разглядывая Трою, словно тушу, которую нужно разделать. В его доспехах, когда он ехал по долине, отражалось солнце, они сияли. Приам позже скажет, что блеском и яркостью они выделялись среди других доспехов, как созвездие Гончих Псов – среди прочих созвездий.

Парис стоял рядом со мной на смотровой площадке башни. Он отказался присоединиться к войску, возглавляемому Деифобом. У него был свой план.

– Я воспользуюсь самым надежным оружием. – Парис погладил свой лук, лучший в Трое: наконец-то он примирился с тем, что отличается от братьев. – Мне пора, – сказал Парис и слегка коснулся моего плеча.

– Да направят боги твои стрелы.

Все, что мне оставалось теперь, – это ждать. Я не покидала наблюдательного поста. Может, зря я не обняла Париса – ведь это объятие могло оказаться прощальным. Но я тешила себя мыслью, что жене лучника нечего бояться. Даже если лучник промахнется, это не сулит ему неминуемой смерти. Я уверена, что со временем, несмотря на соображения воинской доблести, лук вытеснит копье и к нему перестанут относиться с презрением. Ведь каждый хочет убить и не быть убитым. Этой цели лучше всего соответствует лук.

Агамемнон остановил колесницу и бросил поводья возничему. Спрыгнув на землю, он начал бить по щиту и выкрикивать оскорбления. По сути, он выжидал, когда Ахилл что-либо предпримет.

Словно нарочно желая подставить себя под удар, Деифоб с отрядом выскочил вперед. Мирмидоняне направились к ним, пытаясь их окружить. Ахилл спешился. Каждый его шаг выражал глубочайшее презрение к противнику. Он даже не скрывал уязвимого места в своих доспехах: высоко задрал голову, обнажив шею, словно дразнил врагов.

– Идите ко мне кто-нибудь, идите! – кричал он. – Что-то я никого не вижу! Или кроме Гектора у вас нет смельчаков? Мне жаль тебя, Троя, если у тебя больше не осталось героев!

Он дошел почти до стены, продолжая кричать:

– Эй, где вы там? Боитесь, трусы! Скоро все защитники Трои будут валяться в пыли, а мы будем топтать их!

Парис вышел из засады у основания башни, где он до времени затаился.

– Умри, чудовище! – только и сказал он.

Не успел Ахилл обернуться, даже увидеть Париса, как тот выпустил стрелу, которая вонзилась в открытую шею Ахилла.

Выражение лица Ахилла описать не берусь. Ни гнев, ни страх, ни удивление – скорее беспредельное изумление. Он схватился руками за горло, а Агамемнон замер с открытым ртом.

Ахилл упал ничком, и Парис выпустил еще одну стрелу – в икру, потом еще одну – в пятку.

Ахилл катался по земле, хватал ладонями пыль, выл и кричал от боли. Его соратники бросились к нему, но помочь ему не могли: разве что защитить от новых стрел.

Но в них и не было нужды. Самая первая стрела пробила артерию, из которой хлестала кровь.

Ахилл умер быстро. Слишком быстро для человека, который стольких умертвил. Мы сверху недоверчиво смотрели на неподвижное, распростертое тело, словно ожидая, что вот-вот он вскочит и начнет оскорблять нас. Но этого не произошло.

Над телом поверженного Ахилла жаркая схватка продолжалась весь день. Великан Аякс пронзил копьем Главка, ранил Энея, метнул большой камень в Париса и понес мертвого Ахилла в лагерь. Неизвестно откуда взявшийся Одиссей прикрывал его отход. Вслед за Аяксом греки отошли в свой лагерь, и вскоре долина опустела, только тела убитых покрывали ее, как опавшие листья.

Троянцы открыли створы ворот, но были так потрясены случившимся, что встретили Париса молчанием. Человек, который избавил нас от Ахилла, не получил шумного, ликующего приема. Это лишний раз доказывало, что троянцы, как и греки, считали Ахилла неуязвимым и даже в воображении не допускали возможности, что он падет от руки троянца. И вот это невероятное, с их точки зрения, событие случилось, и они стояли в растерянности и молчали.

Одна я бросилась навстречу Парису, вскочила в колесницу и обняла его. Голова кружилась от счастья. Он жив. Он убил Ахилла. Первое радовало меня куда больше, чем второе. Даже у меня в уме не укладывалось, что мы избавлены от бича, угрожавшего нам.

– Я преклоняюсь перед тобой! – шепнула я. – Ты спас Трою!

Парис только крепче обнял меня, не в состоянии говорить.

Он и сам был потрясен. Он оглядывал толпу, взглядом искал Приама и Гекубу.

– Должно быть, они во дворце, – сказала я, прочитав его мысли. – После всех этих потерь Приам больше не наблюдает со стены за сражениями.

– Но им же, наверное, сообщили. Они уже знают.

Конечно, им уже должно быть известно о смерти Ахилла.

Я придумывала слова, чтобы успокоить Париса: он был так взволнован, так нуждался в добром слове скупого на похвалу в его адрес Приама, так нуждался в одобрении, которого действительно заслуживал.

– Годы подточили его силы, и горе внесло свою лепту. Они с Гекубой ждут тебя, но во дворце. Они хотят поговорить с тобой наедине.

Внезапно со всех сторон колесницу окружил народ. Горожане очнулись и вышли из оцепенения. Они размахивали руками, прыгали, кричали. Они не забрасывали Париса цветами – где взять цветов, если на полях льется кровь? – но их отсутствие восполняли песнями и восхвалениями.

– Парис! Парис!

– Ты более великий воин, чем Гектор!

– Нет, Гектору нет равных, – возражал Парис.

– А кто убил Ахилла – ты или он? Кто более великий воин – тот, кто убил нашего главного врага, или тот, кто сам был им убит?

– Больше Ахилл нам не страшен. Его нет, он мертв. Где его тело?

– Забрали греки. Пусть они поют над ним сколько угодно, поклоняются ему, устраивают в его честь игры, все равно он труп бездыханный и более ничего! Если бы я увидел, как в нем копошатся черви, мне и этого было бы мало! – сказал Парис с яростью. – Я ненавижу его.

Да, мы все ненавидели Ахилла. Я вспомнила дерзкого мальчишку, каким он был, когда ко мне сватались женихи. Уже тогда мне хотелось его высечь. Возможно, если бы кто-то это сделал, он не вырос бы одержимым убийцей. Потом мне припомнился юноша, который скрывался на Скиросе, вынужденный разыгрывать девушку по воле матери, желавшей его спасти. Там он был задумчивый, тихий. Его на время разлучили с уготованной ему судьбой, но он снова встретился с ней и теперь дошел до конца.

Колесница поднималась по широкой дороге на вершину холма. Лошади двигались медленно, ибо толпа становилась тем больше, чем выше мы поднимались. Возле царского дворца Парис сошел с колесницы.

– Я пойду доложу о своей победе царю. После этого он объявит большой праздник, я уверен. А вы ступайте по домам, поблагодарите богов за то, что наш злейший враг мертв, – сказал Парис народу.

– Мы будем благодарить тебя! – закричали в ответ.

– Нет, мы должны благодарить богов.

– Тогда мы будем их благодарить за то, что у нас есть ты!

Парис улыбнулся: долго же ему пришлось ждать этих слов; он был счастлив.

– Я благодарен им за то, что они сохранили мне жизнь, – сказал он. – И за то, что наградили таким народом.

Мы с Парисом поднялись на крыльцо царского дворца, быстро пересекли внутренний двор, миновали стражников и вошли во внутренние покои.

Подозрительно тихо, ни звука. Никто из членов семьи не вышел нам навстречу. Куда они попрятались?

Парис бежал из зала в зал, клича Приама.

– Отец! Отец! Ты слышал новость?

Ответило ему только эхо. Тогда Парис не выдержал:

– Ты смотрел со стены, когда с Ахиллом сражался Гектор! Смотрел, и звал его, и просил вернуться! А теперь, когда на поле боя мы с Деифобом и Геленом, ты не выходишь вообще. Я убил Ахилла! Я! Не твой бесценный Гектор, не Полит, а я! Я, от которого ты хотел избавиться! А теперь ты даже не желаешь выйти ко мне, сказать доброе слово!

Опять только тишина в ответ.

– Как ты отказался от меня, когда я был младенцем, так я отказываюсь от тебя! Я вкусил полную меру отцовской несправедливости. Знай, больше нет у тебя сына Париса!

– Парис! – Я сжала его руку. – Не говори сгоряча.

– Сгоряча? Да эти слова всю жизнь копились в моем сердце.

Он повернулся и хотел идти прочь, но тут послышались неверные шаги, и Приам появился на пороге залы.

– Прошу тебя, погоди! Сын! – Некогда сильный голос старчески дрожал.

Приам прошел по отполированному полу к Парису, за ним показалась Гекуба.

Приам обнял Париса, прижал к себе, потом отстранился.

– Ты отомстил за Гектора, – сказал он. – Я преклоняю перед тобой колена.

Приам хотел опуститься на колени, но Парис остановил его.

– Не надо, отец. Довольно того, что ты стоял на коленях перед извергом Ахиллом. Перед собственным сыном не надо становиться на колени.

Приам посмотрел Парису в глаза.

– У тебя благородная душа. Как я раньше не замечал этого?

– Раньше у него не было случая доказать это, – вмешалась Гекуба. – Но у моего Париса хватило сил дождаться этого случая.

– А если бы я до смерти ждал этого случая? Вы бы меня так и не разглядели?

– Человек должен проявить себя. А время выбирают боги.

Гекуба твердо смотрела на Париса.

– Ты не мать!

– Ты не понимаешь, что такое мать. По крайней мере, мать, которая рождает царей и героев.

– Я предпочел бы иметь обычную мать. Мать, которая рождает любимых детей.

– А я, возможно, предпочла бы иметь других сыновей. Или другого мужа. Наши предпочтения не имеют ровно никакого значения. Неужели ты до сих пор не понял? – Сказав это, Гекуба улыбнулась и протянула руки. – Я поздравляю тебя. Я счастлива, что ты убил нашего злейшего врага. Мне все равно, как он был убит – копьем или стрелой. Главное, что он мертв, его сердце остановилось, его руки онемели. Да здравствует Парис, славнейший из царевичей, мой любимый сын!

– Наконец-то. Наконец-то, – говорил Парис, лежа поперек кровати. – После стольких лет она назвала меня любимым сыном!

Мне не нравилось, как он лежит: его поза напоминала мне мертвую Пентесилею, перекинутую через спину лошади.