Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Просыпайся, царица, – произнес мне на ухо тихий голос.

Я наконец-то вырвалась из плена видений. Накт стоял рядом с моей кроватью с лампой в руке.

– Хепри приближается к восточному горизонту, – сказал он. – Скоро он появится над персеей, и мы должны его приветствовать.

Я чувствовала себя так далеко от моего привычного мира, что сочла делом первостепенной важности приветствовать восходящее солнце, хотя в Александрии оно обходилось без торжественной встречи. Бывало, оно уже сияло высоко в небе, посылая лучи в середину комнаты, прежде чем я замечала его.

– Да, конечно.

Я поднялась. Светильники по-прежнему силились разогнать тьму, куда всматривалась Исида. Снаружи тоже не было и намека на приближение рассвета, только птицы отчего-то уже проснулись. Они улавливали то ли ход времени, то ли тончайшие, незаметные для человеческого глаза изменения плотности тьмы. Шествуя по дороге, окаймленной обелисками (пальмы позади них еще не выступили из мрака), мы миновали сад и приблизились к холму, где нас поджидали жрецы, облаченные в белые, призрачно проступающие из мрака одеяния. В центре их круга находилось священное дерево персея с густой округлой кроной. Собравшиеся молчали, и мы тоже в молчании присоединились к их кругу.

Мало-помалу небо просветлело и – никогда ничто не выглядело более торжественным и величественным! – облака на восточной кромке земли приготовили для солнца мягкое серое ложе. Наконец брызнул солнечный свет: яркий, живой, тут же обративший ночь в бегство. Он блеснул сквозь ветви дерева, окрасив каждый листок так, что все они засияли сотнями маленьких зеркал.

Жрецы затянули ликующий гимн, а когда солнце поднялось над горизонтом, повернулись и быстро направились обратно к храму, прошли в помещение без крыши, где стоял позолоченный обелиск, и почтительно замерли перед ним. Гладкая золотая поверхность обелиска тоже, казалось, замерла в ожидании. И вот луч коснулся его заостренной вершины, и там вспыхнула ослепительная звезда – такая яркая, что у меня заболели глаза.

– Солнце родилось заново! – нараспев возгласили жрецы.

Сияние на вершине обелиска усилилось, а потом растаяло, и пламенеющий свет побежал по граням, по всей его длине. Солнце разгоралось, взбираясь в небо. Над головой больше не было ни черноты, ни густой синевы – небо распахнулось ясной радостной лазурью. На землю пришел день. Солнце, жизнь – они вернулись.

– Возблагодарим Ра! – пропели жрецы ликующими голосами.

Пока солнце поднимается каждый день, пока они видят его, им нечего опасаться.

Они проживали каждый день как некую отдельную цельность, тогда как я… Я обязана предвидеть будущее и управлять настоящим. Это куда сложнее, чем просто провожать день, а потом радоваться окончанию ночи.

Жрецы повернулись и направились к церемониальному залу, где начиналось ритуальное омовение статуи Ра очищенной водой. Жрецам в масках звезд полагалось предлагать ему небесную пищу. Я наблюдала за тем, как любовно они умывали лик статуи и ухаживали за божеством; это проделывали неизменно на протяжении бессчетного количества лет.

Звезды… Прекрасно, когда тебе прислуживают звезды.

Александрия, Рим, Октавиан, Антоний… Какими далекими и мелкими казались они в сравнении с египетскими богами.

В моей странной жизни я исполняла множество ролей. Я была Исидой и дочерью Ра. Я была одной из Птолемеев – из самой коварной и склонной к козням династии. Я была царицей Египта и матерью нового фараона. Я была супругой римского триумвира. Я была вдовой Цезаря и беспощадным врагом Октавиана. Почему судьба отвела мне такое множество ролей, я не знаю. Как можно сыграть их все и каждую по отдельности – если это мне вообще удалось? – я понимаю еще меньше.

Антоний вернулся из Армении спустя несколько месяцев после того, как я возвратилась из Гелиополиса. Моя поездка, хоть она и задумывалась как сугубо деловая – я собиралась лишь взглянуть на посаженные бальзамовые кусты, – оказала на меня куда большее воздействие, чем армянский поход повлиял на Антония. Хотя бы потому, что итог похода был вполне предсказуем: Артавазд ничего не мог противопоставить обрушившейся на него мощи Востока и стал закованным в цепи царственным пленником.

Неожиданными стали лишь сами цепи – серебряные. А также рьяное желание Антония отпраздновать свою победу в Александрии. Рим, несмотря на то что Антоний оповестил город о своем успехе срочной депешей, хранил молчание. Не объявили ни празднеств, ни игр, ни благодарственных служб в храмах. Столица не отреагировала на его послание.

– Как будто… как будто они уже не считают меня римлянином, – сказал он.

Я не могла определить по его тону, оскорблен он или потрясен: может быть, и то и другое.

– Уверена, твои сторонники в сенате трубят во все трубы, – заверила я его.

– А мои враги это замалчивают.

– Такое нельзя замалчивать бесконечно.

– Им следует призвать меня для триумфа, – упорствовал Антоний. – Я желаю триумфа и заслужил его. Как они осмеливаются делать вид, будто это не так?

– Они не удостоят тебя триумфа, пока Октавиан ставит препоны, а он непременно будет так делать.

– Октавиан все еще в Иллирии, – гнул свое Антоний. – А мне нужен триумф. Заслуженный триумф.

На его долю ни разу не выпадало триумфа, хотя еще его дед стал триумфатором в те времена, когда это являлось гораздо более редким отличием. Проблема заключалась в том, что триумфа удостаивали за победу над иноземцами, а Антоний преуспел в первую очередь в гражданских войнах. Его трижды провозглашали императором, однако этот титул, в знак высшей военной власти, давался ему для проведения кампаний против Кассия и Брута, и только под конец – против Парфии. Правда, за успешные действия против парфян, вторгшихся в Сирию, сенат удостоил триумфа двух полководцев – Антония и Басса. Басс вернулся в Рим и устроил шествие, а Антоний свое отложил.

Между тем с учетом его ранга, возраста и заслуг триумфа Антонию явно недоставало, и он ощущал это все более остро. Он жаждал признания, он хотел проехать в колеснице, сопровождаемый военнопленными, под приветствия ликующих толп.

– Я сам дарую себе триумф! – неожиданно заявил он.

Сердце мое упало. О Исида, неужели он уедет в Рим? Конечно, чего не сделаешь ради двух триумфов: одного совместного с Бассом, другого – за Армению.

– Я устрою шествие в Александрии! – продолжил он. – Что за магия заключена в Риме? Кому я желаю преподнести свои трофеи? Разве не тебе, моя царица? Я сражался и побеждал вопреки Риму, силами здешних солдат и ветеранов из моих старых легионов.

Почему бы и нет?

Он загорелся этой идеей. Конечно, триумф, состоявшийся не в Риме, не мог полностью считаться таковым. Это сугубо римский обряд, разрешение на который давалось сенатом, а трофеи полагалось возложить к ногам римского бога Юпитера в храме на Капитолийском холме.

– Ты можешь отпраздновать победу здесь, – сказала я. – Пусть это будет и не настоящий триумф, одобренный римским сенатом. Тем не менее Александрия станет превосходным фоном для блестящего военного парада…

Я сидела на золоченом троне, установленном на высоком серебряном помосте, на ступеньках храма Сераписа. Пойдя навстречу желанию Антония, я приказала очистить и украсить город, чтобы приготовиться к достойному празднованию. Сердце мое болело за человека, незаслуженно обойденного вниманием у себя на родине. Антоний – истинный сын Рима, а они выбросили его. Ну что ж, наступит день, когда римляне окажут ему радушный прием. Они будут клясться в верности и искать его милостей. Да, этот день придет! И скорее, чем они думают!

Шествие двинулось от дворца в ранний час и еще продолжало путь по улицам, мимо гавани и храма Нептуна, на широкую белую Канопскую дорогу – по обе ее стороны выстроились толпы зевак, – потом снова мимо холма Пана, где поворачивало на запад. На торжественном пересечении Канопской дороги с улицей Сома процессия почтила мавзолей Александра, родовую усыпальницу Птолемеев, и миновала Гимнасион, портики которого были забиты народом. Люди толпились на ступенях Мусейона, выглядывали из окон; ученых мужей зрелище интересовало не меньше, чем прочих. Антоний должен прибыть сюда, к храму Сераписа, где на ступенях дожидалась его я со всем своим двором.

О его приближении меня оповещали звучавшие все ближе радостные крики. При прохождении войск, пленных, колесниц, трофеев городские кварталы взрывались восклицаниями. Дети по обе стороны от меня напряглись, как распростертые крылья, в нетерпении ожидая, когда появится голова колонны.

«Для них такое зрелище внове, а для детей Рима оно в порядке вещей», – подумала я, вспомнив триумфы Цезаря.

В своей римской тунике и плаще Цезарион смотрелся истинным сыном Цезаря – если бы Октавиан мог видеть его сейчас! Александр и Селена были одеты в греческие наряды, и неугомонный Александр пристукивал ногами в сандалиях о серебряные ступеньки своего трона. Сама я облачилась, как и подобает для посещения святилищ Сераписа и Исиды, в одеяние богини, и для явившихся сюда людей служила зримым напоминанием о ней, земным воплощением Исиды. Складки расшитого серебром платья струились с плеч, словно водная рябь, а на груди у меня был узел из тонкой драгоценной ткани – символический, священный узел Исиды. Голову венчал тяжелый парик с длинными косами, украшенными сверкавшими на солнце серебряными подвесками.

С нашей выгодной позиции на холме я могла видеть толпу людей – широчайший ковер, простиравшийся во все стороны. Каждая точка черных волос, каждая красная туника, каждый желтый плащ складывались в узор более замысловатый, чем все то, что могли предложить искуснейшие ткачи Аравии. И далеко позади них блестела каймой ослепительная синь моря. Мой ковер! Мой народ! Моя Александрия – второго такого города нет на земле! Пестрота, разнообразие, великолепие, новые небеса, новое царство! Именно таким представился нам с Антонием прообраз нашей империи – или, вернее, я представила это, а Антоний понял меня.

И вот мы увидели их, гул пробежал в воздухе. Щиты солдат поблескивали в солнечных лучах, словно сигнальные зеркала. Барабаны и флейты поддерживали ритм марша, и ему вторили удары подбитых гвоздями сапог о мостовую.

Сначала показалась македонская гвардия, мои традиционные телохранители – у них на щитах красовалась буква «К» – «Клеопатра». Два маршировавших следом римских легиона подобных этих знаков не имели, какие бы слухи ни распускали о них позднее. У них были обычные круглые щиты, обитые кожей, без каких-либо символов.

Вслед за ними в золоченой колеснице, запряженной четверкой белых коней – согласно традиции римского триумфа, – ехал Антоний. Однако, вопреки римскому обычаю, он был не в пурпурном плаще военачальника, не с лавровым венком и скипетром, но в золотистом, слепившем глаза облачении Диониса, с увитой плющом головой и с Дионисовым жезлом-тирсом. Со стороны это выглядело как мистерия – Дионис подносил трофеи Исиде.

Его загорелое лицо сияло. Он улыбался, слыша со всех сторон радостные приветственные крики. Я знала, как он жаждал их, каким бальзамом они лились на его душу. Он всегда был верным помощником, с отвагой и талантом выполнявшим ответственные задания, но ликующие возгласы никогда не доставались ему одному. Теперь наконец это свершилось, и я жалела, что не могу усилить их так, чтобы все здания зазвенели как колокол, оглушая нас.

Позади колесницы Антония, прямой и гордый, несмотря на тяжелые цепи, шел царь Артавазд со своей царицей и детьми. Запыленные, вспотевшие, усталые, они проделали долгий путь под насмешки и улюлюканье враждебной толпы. Проклятый изменник! Его волосы, некогда надушенные и завитые кольцами, теперь потускнели и обвисли. А куда подевались его перстни и броши? Единственными украшениями были серебряные оковы на запястьях и лодыжках. А где его вкрадчивые речи, стихи и комплименты, за которыми он таил измену?

Я воззрилась на Артавазда с гневом. Из-за него расстались с жизнью сорок две тысячи солдат! Даже если его зверски убить, разрезать на сорок две тысячи кусочков, это никого не вернет. Одна смерть не способна уравновесить и искупить все смерти, случившиеся по его вине.

Он остановился у подножия ступенек, пока участники процессии продолжали движение, а потом занимали свои места на открытом пространстве вокруг храма. Толпу жалких армянских пленных прогнали мимо: то были простолюдины, уделом их являлось рабство. Потом наступил черед длинной вереницы повозок, нагруженных трофеями. Армения была – раньше! – богата золотом. Теперь уже нет. Все оно лежало на подводах.

Подводы. Сколько их – двадцать, тридцать? Но сколько повозок было в римском обозе – триста? Даже тридцать подвод, груженных чистым золотом, не возместили потерю походного обоза. Уничтожить убийц Цезаря было необходимо, но Цезаря этим все равно нельзя вернуть. Точно так же ничто не могло возместить потери, понесенные по вине презренного Артавазда.

Каждый из подвластных нам царей прислал послов с золотыми коронами для победителя. Каппадокия, Понт, Ликия, Галатия, Пафлагония, Фракия, Мавритания, Иудея, Коммагена – все были представлены вельможами в разнообразных национальных одеяниях.

Проехала галльская кавалерия, и настал черед египетских войск, верховых лучников из Мидии и легкой кавалерии из Понта. Замыкали шествие музыканты.

У подножий ступеней колесница остановилась. Антоний в переливающемся золотом плаще спешился, медленно подошел к Артавазду, прошел мимо него и начал подниматься по ступенькам храма к нам, дожидавшимся его. Римские солдаты тычками побудили Артавазда последовать за ним, и тот начал переставлять ноги вверх по ступенькам, волоча цепи.

Солнце освещало голову Антония, его густые, по-прежнему темные волосы, вьющиеся вокруг венка из плюща, их здоровый каштановый цвет на фоне зеленого. Он улыбался, явно наслаждаясь каждым моментом сегодняшнего дня.

– Царица Египта, дочь Исиды, друг и союзник Рима! – возгласил Антоний, и его командный голос, привычный обращаться к большим скоплениям людей на открытом воздухе, звенел над толпой, наполняя все уши так же, как его золотистый плащ заполнил все взоры. – Сегодня я дарю тебе самого знатного пленника – царя. Он теперь сожалеет о своей измене и желает приветствовать тебя.

Солдаты копьями подтолкнули Артавазда вперед, и он поднялся на одну ступеньку. Его темные глаза встретились с моими.

Он должен был пасть на колени и молить о пощаде или хотя бы приветствовать меня всеми моими титулами, а потом попросить прощения за свое преступление. Однако бывший царь Армении плотно сжал губы.

– Приветствуй царицу, ее благороднейшее величество, фараона благословенного Египта и всех подвластных ему земель и территорий!

Губы Артавазда остались сжатыми, подбородок вздернут, плечи расправлены, в глазах застыла усмешка.

– Царь Артавазд, – угрожающе промолвил Антоний, – ты должен почтить царицу, которая, как и я, сейчас распоряжается твоей жизнью.

Однако армянский монарх дерзко молчал.

– Говори! – приказал Антоний.

Солдаты достали свои короткие кинжалы и приставили их острия к ребрам Артавазда так, что вмялась ткань туники. Даже глубокого вздоха хватило бы, чтобы металл впился в плоть.

– Привет, Клеопатра, – громко произнес он.

Все ахнули. Чтобы пленник, враг, на публичной церемонии назвал меня личным именем без титула! Вот уж впрямь недалекий человек, полностью заменивший ум бессмысленной наглостью. Такому не место на троне, Армения заслуживает лучшего царя.

– Привет, Клеопатра, – повторил он еще громче и на сей раз протяжно. Словно не пару слов, а целую фразу – длинную, как тот обреченный обоз.

– Привет, побежденный предатель, – ответила я, не удостоившись произнести его имя.

Я кивнула, давая знать, что более не желаю иметь дела с этим существом.

Антоний махнул рукой, и двое солдат утащили Артавазда так быстро, что его ноги волоклись по ступеням.

Почему он держался столь вызывающе? Не потому ли, что знал о римском обычае казнить пленников сразу после триумфа и хотел прославиться такой последней речью как человек, умерший непокоренным?

Антоний повернулся, чтобы войти в храм и совершить жертвоприношение Серапису. Жрецы окружили нас на ступеньках, жрицы встряхнули систры, наполнив воздух ритмичным треском. Антоний исчез во чреве храма, и его золотистый плащ поглотил мрак, наполнявший здание даже в ясный день.

После торжественного шествия начались пиршества. По примеру Рима по всему городу были расставлены столы, и публику приглашали угощаться мясом, лепешками и неиссякаемым морем вина за счет дворца. Вполне в духе Диониса.

Сама я, правда, осталась во дворце и с удовольствием любовалась тем, как пировали наши служители. Они гуляли под освещенными деревьями, танцевали, пели, пили вино. Здесь люди вели себя пристойнее, чем на улицах.

Уже светлело, когда вернулся Антоний, не усталый и не шатавшийся, но оживленный. Плаща на нем не было, туника была помята и заляпана потом, на шее красовались гирлянды цветов и ожерелья из трав. Его приветствовали, ему рукоплескали, им восхищались, и он светился от радости, словно розовеющая на востоке заря. Пробежав по траве, муж подхватил меня, как тот молодой кавалерист, которым он внутри и остался, оторвал от земли и закружил. У меня пошла кругом голова, Антоний же заливался смехом.

– Идем!

Взяв за руку, он повлек меня к стоявшему у моря храму Исиды.

– Давай полюбуемся отсюда рассветом! День не заканчивается, пока солнце не поднимется заново.

Шесть дней спустя я в церемониальном наряде Исиды опять восседала на золоченом троне, установленном на высоком серебряном помосте. Снова рядом со мной находились дети, снова тон церемонии задавал Антоний. Но сама церемония была иной. На сей раз речь шла о провозглашении нашей Восточной империи.

Окончательные детали ритуала мы определили лишь поздно ночью, дня три спустя после триумфа. До того времени продолжались работы: люди подметали улицы, а из города бесконечной вереницей тянулись повозки, нагруженные оставшимся после празднования мусором, поскольку я не хотела, чтобы на объедках пировали бездомные собаки, крысы и вороны. Артавазда мы решили не убивать, а заточить в темницу. Таким образом этот триумф, наполовину превратившийся в шествие Диониса, проявит свое отличие от римского аналога: больше гуманности и меньше жестокости.

– Хотя у нас многое было по-другому и это не римский триумф, но как только о нем узнают в Риме, там придут в ярость, – сказала я Антонию.

– Меня их ярость не волнует. – Он пожал плечами, откинувшись на своем ложе и нашаривая валик, чтобы подложить под плечо.

– А мне кажется, что волнует, – возразила я. – Не в твоем характере намеренно злить людей. – Я помолчала. – Конечно, ты поступил умно, придав церемонии черты, отличающие ее от римского триумфа. При желании всегда можно сказать, что это совершенно иной обряд. Ты даже одет был не как римский военачальник, а как Дионис, и можно понимать…

– Тут и понимать нечего, – оборвал меня Антоний. – Дионисом я оделся не ради того, чтобы не обидеть римлян, а ради твоих соотечественников. Здесь я и есть Дионис, а ты со мной – Афродита. Во всяком случае, для греков. Для египтян я Осирис, когда ты – Исида. В Риме об этом не знают, а мне показалось сообразным…

Он умолк, не закончив фразы.

Здесь, на Востоке, Антоний постепенно позволял себе «становиться» богом. Сначала его приветствовали таким образом в Эфесе, после битвы при Филиппах. Потом он исполнил роль Диониса в Тарсе. В Афинах их с Октавией величали «богами благодеяний», а Антония прозвали Новым Дионисом. Чтобы ознаменовать это, он даже выпустил в обращение монеты, где он изображен в виде Диониса, а затем разрешил именовать себя так во всех восточных провинциях. Последним шагом после нашего брака стало почитание его в Египте как Диониса-Осириса с Афродитой-Исидой.

– Ты перещеголял Октавиана, – насмешливо сказала я. – Он-то всего лишь сын бога!

Как всегда, едва заходила речь об Октавиане, лицо Антония омрачилось.

– У меня нет ни малейшего желания соперничать с ним в претензиях на божественность! – произнес он надменно, как настоящий бог.

– Но для твоего божественного статуса просто необходимо обзавестись храмом, – заявила я.

– Не смеши меня, что за нелепость! – возразил он.

– Я серьезно. У Цезаря был храм, и у тебя должен быть. Октавиан строит храм в честь своего покровителя Аполлона, прямо рядом с собственным домом. Как крикливо! Это повальное увлечение. Ты тоже должен иметь храм.

– Чепуха.

– Я распоряжусь, чтобы в твою честь выстроили здание с видом на гавань. Назовем его Антониум. Или, может быть, базилика Божественного Антония – Divus Antonius.

– Да делай что угодно, – со смехом отмахнулся Антоний.

Но я-то видела, что в глубине души он доволен. Впрочем, что удивляться: оказанная честь греет любого человека, а когда это выражается в чем-то столь вещественном, как статуя – или целое здание! – тем более приятно.

– У нас на Востоке любой власти принято оказывать божественные почести, даже городским магистратам. Конечно, это не то же самое, что божественность. Помпея прославляли как бога, а его клиента Теофана – как «спасителя и благодетеля».

– Но это тонкие различия. Вряд ли их поймут в Риме, К тому же в Риме Диониса воспринимают несколько иначе, чем на Востоке. Здесь он – щедрый благодетель, дарующий плодородие, радость, подъем. В нем видят покровителя искусств, творчества, самой цивилизации. Там же он сведен к пирушкам и пьянству, менадам и сатирам. Это дает основу для нападок на меня.

– Искусство, творчество, – повторила я, обратив внимание на одно обстоятельство. – В Риме их покровителем считается Аполлон, и Октавиан в последнее время всячески выставляет себя его почитателем. Создается впечатление, будто вы состязаетесь – кто предложит миру более творческий подход к правлению.

– Творческая суть Диониса проистекает из внутренних сил, не имеющих названия, – сказал Антоний. – Именно оттуда выплескивается непрошеное и неожиданное, то, что удивляет самого художника: он не знает, откуда оно взялось, и не может предвидеть его появления. Именно это и делает акт творчества божественным даже для самого творца.

Он встал с ложа и остановился над маленькой мозаикой, сделанной по моему распоряжению. То был вид Нила: высокие заросли папируса, тростники, гиппопотамы, лодки и птицы.

– Кому первому пришла в голову мысль собрать маленькие камешки так, чтобы получилась картинка? И эта картинка – существовала ли она внутри художника до того, как был положен первый камешек? Или, может быть, она выросла из первого камешка, развернувшись, как стебель папоротника! – Он говорил со все большим воодушевлением. – Идеи приходят и уходят, как им угодно. Они могут уйти неожиданно и незаметно, без оповещения. Кто, как не художник, более всего чувствует себя под капризной властью бога Диониса?

Меня поразили его столь глубокие личные познания в этой области.

– Мне кажется, у тебя самого возникали подобные озарения, – высказала я догадку.

– У меня никогда не возникало желания рисовать, – хмыкнул он. – Но ты права… даже стратегический план сражения может неожиданно взяться из ниоткуда, будто снизошло вдохновение… – Антоний покачал головой, словно отгоняя посторонние ассоциации. – Что касается Аполлона, он бог рациональности, упорядоченного мышления. Это четкая противоположность не имеющей названия страсти к творчеству.

– Я думаю, человеку нужно и то и другое. Во всяком случае, империи необходимы люди обоих типов. Без творцов нам не прожить, но нельзя обойтись и без чиновников – аккуратных, исполнительных, мыслящих логически и действующих в соответствии со строгими правилами.

Еще не закончив фразу, я поняла, что размечталась.

– Империя с идеальными гражданами на нашей земле существовать не может, – промолвил, словно откликаясь на мою мысль, Антоний. – Хотим мы того или нет, нам приходится добиваться максимальной пользы от людей реальных, со всеми их слабостями и несовершенствами, – продолжал он, разглядывая мозаику. – У Египта великое прошлое…

– И славное настоящее, – подхватила я. – Но как насчет будущего? Что ждет нас?

Предсказание старого Ипувера о молчании богов до сих пор не давало мне покоя.

– Кстати, о будущем. – Антоний наконец оторвался от мозаики. – Мне пора подумать о будущем наших детей. Вскоре я напишу завещание, в котором я сложу с себя обязательства перед Римом.

Завещание! «Сложу с себя…» Это звучало зловеще. Я ненавидела окончательность завещания. Однако только у глупцов его нет: если ты не позаботился о завещании, твои враги будут оспаривать права твоих наследников.

– Я надеюсь, ты поместишь его в надежное место! – только и ответила я.

По моему глубокому убеждению, у Цезаря имелось более позднее завещание, чем то, что нашлось у весталок. Но новое завещание не сохранилось – удивительное упущение для человека с предвидением Цезаря. Сложись все по-другому, Октавиан, возможно, продолжал бы сейчас учиться в Аполлонии, как все прочие его племянники, оставшиеся в безвестности.

Но довольно об этом, сказала я себе.

– Да, я отправлю его в Рим, в храм Весты, где останется до моей смерти. Но ты узнаешь его содержание. Ты будешь присутствовать, когда я буду диктовать его, а Планк и Титий выступят в качестве свидетелей. Все, что касается моей римской семьи, можно обсудить позже. А что насчет нашей? Каково ее будущее?

Разговор показался мне странным. Единственным ребенком, чье будущее представлялось неопределенным, был Цезарион.

– Ты уже договорился о будущем Александра, – напомнила я. – Он женится на мидийской царевне и унаследует Мидию. Что касается Селены, то она выйдет замуж – уж для нее-то жених найдется. Малыш Филадельф, или Дикобраз, как ты предпочитаешь его называть, скорее всего, унаследует трон Египта как единственный Птолемей, оставшийся не у дел.

Стоя за моей спиной, Антоний положил мне руки на плечи и сказал:

– Такие смиренные мечты у матери великой империи? Ты продолжаешь удивлять меня.

– Каждый из детей получит свое царство, все они будут процветать, практиковавшиеся в роду Птолемеев на протяжении многих поколений убийства, заговоры и перевороты прекратятся, никому не придется опасаться своей родни. На какое большее достижение может рассчитывать мать? Точнее, мать из рода Птолемеев.

Он смотрел на меня с выражением удивления и глубокого одобрения, какого я никогда раньше в его глазах не видела.

– И кто-то еще смеет говорить о твоей необузданной алчности и безграничном честолюбии! – наконец воскликнул он.

– Потому что я поставила себе целью вернуть земли моих предков? Я назвала бы это стремление разумным и ограниченным – совершенно аполлоническим. Ведь мои претензии распространяются лишь на утраченные территории. Мой дом знал тяжелые времена, нам пришлось выкупать наш трон и с этой целью одалживать деньги! Восстановить прежнее царство – вот моя задача. Замечу, довольно трудная.

– Однако теперь ты добилась этого, – сказал он. – Зачастую первый успех вознаграждается дальнейшим успехом, о котором и не мечталось. Я скажу тебе так: твои мечты слишком скромны.

Я рассмеялась и отвернулась. В скромности притязаний меня еще никто никогда не упрекал!

– Весь Восток лежит в моих руках. Я его безраздельный господин и по назначению – как триумвир, и по праву оружия – как император. Я могу распоряжаться этим землями по своему усмотрению.

Как это было сказано! Мимоходом, словно нечто само собой разумеющееся.

– По моему мнению, титул царицы Египта для тебя слишком мал. Ты должна стать царицей царей, а этими царями будут, помимо прочих, и твои сыновья. Александр Гелиос, как подобает наследнику Александра Великого, получит часть Мидии, Армении и Парфии. Клеопатра Селена – Киренаику и Крит. Нечего ей ждать царства от мужа, пусть у нее будет свое. Ну, а наш маленький Дикобраз Филадельф – чем он хуже? Быть ему царем северной Сирии и Киликии.

– Ты хочешь основать династию, – произнесла я. – Ты, римский магистрат, вознамерился основать восточную царскую династию!

В это было трудно поверить. О чем он думает?

– Нет, я не собираюсь ее основывать. Династия Птолемеев существует триста лет! Я лишь… расширяю ее масштаб.

– А также ее претензии и амбиции, – вырвалось у меня. – Ты ведь вознамерился передать нам и римскую территорию. Даже ту, что не подчиняется тебе – вроде Парфии!

Столь дерзкий план явно был вдохновлен Дионисом. Аполлоновой рассудительностью тут и не пахло.

– Я хочу подарить детям идею для воплощения, – пояснил Антоний. – Если мне не удастся захватить Парфию, это останется на их долю.

Он помолчал.

– Но вообще-то я собираюсь сам довести дело до конца. Безопасность со стороны Армении и Мидии обеспечена, так что в будущем году можно отправляться в поход. В любом случае, я уже подарил Риму новую провинцию.

– А так ли это?

До сих пор он не обнародовал своего решения о статусе завоеванных территорий.

– Да. Армения станет римской провинцией. Я расквартировал там войска под командованием Канидия, и они будут надежной гарантией нашей власти. Этот план я представлю на утверждение в сенат вместе с моими дарами тебе и нашим детям. Одновременно. – Он рассмеялся. – И никаких вопросов при этом не возникнет, потому что все мои действия в восточных землях были одобрены заранее.

– А дети не слишком малы для царствования?

Мне это казалось преждевременным.

– Чем раньше человек постигает свое жизненное предназначение, тем лучше он ему следует. По-моему, провозгласив их царями, я предотвращу возможные заговоры и махинации. Это послужит сохранению стабильности.

Мне лично казалось, что такой шаг может повлечь за собой непредсказуемые последствия. С другой стороны, мы знаем, что подарки судьбы не предлагают дважды: их надо хватать, когда они рядом с тобой, пусть даже время кажется не самым подходящим.

– Хорошо, – согласилась я, – хотя для меня и странно, что ты возвышаешь только наших детей. Ведь у тебя есть и другие отпрыски.

– Антилл, как старший сын, будет моим римским наследником. Его брат Юлий… Впрочем, это сугубо римские детали, которые тебе сейчас не интересны. Но моя старшая дочь Антония вскоре окажется недалеко от нас. Я собираюсь выдать ее замуж за Пифодора из Тралл. Он богат, как царь, и пользуется уважением на Востоке.

– Грек из Азии! Как отнесутся к этому в Риме? По закону брак будет считаться недействительным.

– Они поймут, что если Антоний согласен на такой брак для своей дочери, значит, считает его допустимым. По-моему, это ясное и недвусмысленное посланием для Рима – сильнее довода мне не найти. Кроме того, – ухмыльнулся он, – она получит столько денег, что вряд ли почувствует себя ущемленной.