Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Летом всегда бывает такой день, когда природа дышит совершенством и шепчет: «Запомни меня такой!» И ты запоминаешь этот день, чтобы вспоминать потом в разгар зимы: и легкое голубое небо, и нежный ветерок, и ласкающее тепло. Иногда такой день случается в начале лета, иногда – в самом конце. В том году этот день наступил, когда кроны деревьев уже подумывали об осени.

Я как раз показывала кое-кому из женщин свою картину, над которой трудилась на ткацком станке. Потом Эвадна стала демонстрировать шерсть разных свойств: вот эта толстая, пушистая хороша, чтобы изобразить воду или траву, а эта тонкая, гладкая годится для волос или пальцев. С нами были Андромаха, Лаодика и Илона. Поликсена не пришла. Они с Троилом были почти ровесники и любили проводить время вместе, хотя последнее время к ним присоединялся Гилас, и гораздо чаще, чем они того хотели. Однако, не желая обижать его, они терпели.

Кассандра не интересовалась рукоделием, как и другими женскими занятиями, поэтому я привыкла к ее отсутствию. А малышки Поликсены мне не хватало, особенно после того, как она помогла подобрать шерсть красного цвета. Я думала – где же она, хотя нетрудно было догадаться, что в такой чудесный день она, скорее всего, гуляет.

Окно так и притягивало нас, и, оставив станок, мы подошли к нему. Мы тоже охотно бы прогулялись, хотя бы по улицам. Я мечтала снова отправиться за город, но пока это было невозможно. Внизу расстилался город, золотистый и притихший под полуденным солнцем.

– Давайте поднимемся на самый верх по тропинке, которая опоясывает храм! – предложила я. – Подышим воздухом! В такой-то день…

И тут пронзительный крик прорезал тишину. Казалось, кричит человек, которого насаживают на кол. Крик достиг невыносимой высоты, а затем оборвался – будто у кричавшего закончился воздух.

Случилось ужасное несчастье! Наверное, ребенок упал на отцовское копье, подумала я. Затем раздался другой вопль – материнский, он становился все громче и громче. Я сжала руку Андромахи, словно пытаясь изменить случившееся.

Ни слова не говоря, мы бросились вниз по ступеням. Плач продолжался, к нему присоединились новые голоса. Улицы были пустынны – в полдень люди больше прячутся по домам. Спустившись, мы поняли, что кричат возле восточных ворот. Туда мы и поспешили.

– Это там, туда! – крикнула Лаодика, завернув за угол на улицу, которая вела к восточным воротам.

Крики перешли в вой. Мы увидели Гекубу: она стояла на коленях возле неподвижного тела с неестественно раскинутыми ногами и кричала, закрыв руками лицо. Рядом склонилась Поликсена, ее спина вздрагивала от рыданий. Гилас с побелевшим лицом стоял чуть поодаль. Начала собираться толпа, в воздухе нарастало напряжение. Появились Парис и Гектор, раздвинули толпу и подошли к матери. Гектор наклонился над телом, потом быстро обнял Гекубу. Парис взял на руки Поликсену и попытался успокоить.

Приам приближался, последние шаги он проделал бегом и упал на колени перед лежавшим на земле. Это был Троил. Его лицо было обращено к небу, волосы на солнце отливали золотом.

Я стояла, то закрывая, то открывая глаза. Я надеялась, что, когда открою их в следующий раз, Троил вскочит с земли. Но он не шевелился. Его руки были раскинуты в разные стороны. Парис, плача, положил его ноги ровно. Он целовал и гладил их, словно пытаясь вернуть тепло жизни.

Красное пятно расползалось на груди по тунике. Троила закололи копьем или кинжалом. Это не был несчастный случай.

Поликсена всхлипывала, поэтому глотала слова.

– Он сделал это, он ждал нас, – с трудом произнесла она.

– Успокойся, – обняла ее Лаодика. – Дыши медленно. Еще медленнее. Вот так.

– Кто сделал это? – Голос Гектора был ледяным, как воды Стикса.

– Ужасный человек. Грек, – ответил Гилас; он дрожал. – Мы пошли к колодцу напоить лошадей, и тут…

– Втроем пошли? – грозно спросил Гектор. – Троил взял с собой сестру? Разве мы не запретили ему ходить даже туда?

– Я сама захотела пойти. – Голос Поликсены зазвучал чуть громче. – Я уговорила его взять меня. Мне так надоело сидеть за стенами.

– Вы ослушались. – Гекуба еле шевелила губами. – Вы оба. Вам запретили выходить из города. И вот…

Она снова опустилась на колени и рухнула на тело Троила, закрыв рану на его груди.

– Кто вас там поджидал? Возле колодца, – спросил Гектор у Поликсены.

– Ужасный человек. Он прятался за стеной колодца. Я набрала ведро воды, а Троил как раз подводил лошадей к поилке. И тут он набросился на нас. Он выскочил как пантера. Троил выпустил поводья и побежал, но тот догнал его, и… – Не договорив, Поликсена снова разрыдалась.

– Ужасный человек? – переспросил Гектор. – Кто-нибудь знает его имя? Знает и не смеет назвать?

Только бы не Менелай, мелькнуло у меня в уме.

– Это был Ахилл, – прошептал Гилас.

Он упал на колени и, дрожа, стал гладить лоб своего убитого друга.

Солнце взирало сверху на мертвого юношу, который так любил лето, и лошадей, и поля и который больше не увидит лета и даже этот чудесный день не прожил до конца.

Улицы Трои молчали, когда на рассвете мы шли за носилками, на которых лежало тело Троила. Мы собирались исполнить похоронный обряд, как полагается, за стенами города. И горе грекам, если они рискнут помешать!

– Мы убьем их, всех до одного, – сказал Гектор.

Его сильный голос звучал глухим раскатом камней, сорвавшихся с горы. Похоронную процессию сопровождал отряд воинов в полном вооружении, они защищали нас со всех сторон. Перед этим под их охраной соорудили огромный погребальный костер, на который пошла часть драгоценного запаса дров, заготовленного на зиму. Этот высокий холм был хорошо виден на фоне неба.

Тело Троила торжественно перенесли с носилок на грубый дощатый настил на вершине погребального костра. На грудь юноши положили его оружие, поправили тунику. Я смотрела, как с настила, оказавшегося коротким, свисают его бедные ноги. Эти ноги когда-то так быстро бежали по улицам города: Троил хотел первым приветствовать Париса.

После смерти Троила прошло два дня. Эти дни он лежал на ритуальном ложе, окруженный плакальщицами, которые пели похоронные гимны. Они принимали участие и в похоронной процессии, только уже молчали. Они исполнили свою роль. Теперь оплакивать Троила предстояло нам, тем, кто любил его, и не в строгом соответствии с ритуалом, а так, как подскажет сердце.

Жертвенных животных – овец и собак – закололи рядом с костром. Их тела разложили у его основания, из ран вытекала кровь. Затем по кругу передали корзину, и каждый положил в нее прядь заранее отрезанных волос для сожжения на костре вместе с покойным. Затем вокруг костра расставили кувшины с медом и маслом. Я от себя принесла кое-что в дар огню и в знак покаяния.

Приам, высокий, закутанный в плащ, подошел к костру. Он откинул капюшон, и показавшееся в тот момент солнце осветило его испещренное морщинами лицо. Как разительно отличалось оно от юного, гладкого лица Троила. Смерть разборчива: забирает прекраснейших.

– Я взываю ко всем богам об отмщении этой беззаконной смерти, – заговорил Приам. – Я молю повелителя и повелительницу подземного царства ласково принять моего сына. Будьте добры к нему, боги подземного царства. Он так любил… так любил солнце…

Голос Приама прервался, он быстро взял горящий факел, воткнул его в погребальный костер и поджег его.

Гекуба взяла его за руку, он подошел к ней. И так они стояли рядом, обнявшись, и смотрели, как с треском разгорается пламя. Костер занялся быстро, жаркие языки пламени вздымались высоко, закрывая солнце.

– Сейчас его душа расстается с телом, – прошептал Парис со слезами. – Но он этого совсем не хотел! Его светлой душе было так хорошо в его прекрасном теле!

Костер будет гореть весь день и всю ночь. На следующее утро мы придем и зальем последние угольки вином. Когда зола остынет, кости соберут и положат в урну, а урну захоронят в священной гробнице. В обычное время в честь покойного устраивают погребальные игры. Но время было далеко не обычное.

Когда мы возвращались в город, чтобы провести день в молчании и уединении, я заметила на корсаже своего платья красные пятна, блестящие и влажные. Я коснулась пятна пальцем, и на нем остался след, похожий на кровь. Я лизнула палец – на языке появился соленый металлический привкус крови. Как я могла порезаться? И тут вспомнила – брошь! Я же надела камень, подаренный мне Менелаем, ибо намеревалась бросить его в погребальный костер Троила – в знак того, что я отрекаюсь от греков и от их черного дела. Мне хотелось избавиться от этого подарка. Но переполненная скорбью, я совершенно забыла о своем намерении!

Я дотронулась до камня, чтобы пощупать острый край, о который порезалась. Но ничего не обнаружила – однако брошь была скользкой от крови. Казалось, что кровоточит – хоть это невероятно! – сам камень.

По возвращении во дворец я сразу же одна поднялась в свою комнату и сбросила платье. Эвадна наверняка знает, как вывести пятна с белой шерсти. Эвадна знает множество подобных секретов. Я попрошу ее, и… Я поднесла платье к глазам – о чудо! – от пятен не осталось следа. Я вертела платье так и сяк, вывернула наизнанку. Пятен не было, туника сияла чистотой, как новая.

Каким образом пятна исчезли? Ведь я их не только видела, но даже попробовала на вкус… И брошь была влажной.

Проклятая брошь! Парис был прав, она несет зло. Менелай передал ее мне, затаив в глубине души злой умысел.

Когда я поглаживала платье и, потрясенная, рассматривала его, бесшумно вошла Эвадна.

– Какая глупость – надеть эту брошь! Я ведь даже не прикасалась к ней! А сегодня хотела бросить ее в костер… Избавиться от нее…

Эвадна сжала мои ладони и отвела от платья.

– Точнее, ты хотела избавиться от Менелая? – спросила она. – Изгнать его прочь из своих мыслей, из памяти?

– Его нет в моих мыслях…

– Но он – часть твоего прошлого.

– Да, конечно. Я понимаю это!

Но я не понимала, к чему она клонит.

– И часть твоего настоящего.

– Да, сейчас он находится рядом с Троей, – кивнула я, находя слова Эвадны совершенно бессмысленными. – И значит, является частью настоящего. Но не моего. У меня в мыслях и в душе его нет.

– Более того, он – твое будущее.

– Нет! Это невозможно!

– Так предначертано. Я вижу это. И брошь видит.

Я сунула брошь ей в ладонь.

– Не знаю таких предначертаний! Убери эту гадость подальше!

Но почему-то я не приказала выбросить брошь: не явилось ли это подтверждением правоты Эвадны?

Наступило утро следующего дня. Останки Троила, вынутые из пепла и положенные в урну, мы торжественно пронесли по улицам Трои до спешно выстроенной усыпальницы. Затем, как предписывал троянский обычай, на третий день после смерти должен последовать поминальный пир, на котором председательствует дух усопшего.

Поскольку Троил был слишком молод и не имел собственных покоев, пир должен был состояться во дворце отца, где он жил. И это тоже усугубляло всеобщую скорбь: погибший так мало пожил на свете, что не успел покинуть родительский кров.

При входе в большой пиршественный зал мы сначала должны были пройти через обряд очищения. Теано, жрица Афины, омывала нам руки священной водой. Затем каждый брал гирлянду из цветов: корзина с ними стояла около двери. Мы с Парисом наклонились, вынимая гирлянды. Листья и яркие полевые цветы, собранные с риском для жизни на полях за городскими стенами, казались естественной данью памяти юноши, который расстался с жизнью из любви к этим полям.

Приам встречал нас. Огонь в очаге не разводили, но в воздухе пахло миртом, ароматом смерти. Рядом с Приамом прямо и неподвижно стояла Гекуба, она казалась такой же безжизненной, как деревянная статуя Афины Паллады в храме.

Все царские дети пришли на пир. Пришли и знатные троянцы. Приам пригласил всех за длинный стол, где гостям предстояло занять места согласно положению. Сам Приам занял не почетное место во главе стола, а встал сбоку от него.

– Я прошу моего сына Троила присоединиться к нам! – сказал Приам, и его всегда уверенный голос ослабел. – Сын мой, покинь поля асфоделей. Выйди из царства теней, где правит Аид и куда ты пришел совсем недавно. Мы ждем тебя.

Приам указал на пустующее место во главе стола.

Возникло ощущение, будто в зал вошла потусторонняя тень. Приам закрыл глаза, воздел руки и произнес:

– Моя любимая семья и почтенные троянцы! Я, Троил, приглашаю вас быть гостями на моем пиру!

Молча мы расселись по местам. Рабы внесли блюда с жареным мясом козленка, амфоры с вином и водой, чтобы разбавлять вино. На поминальном блюде лежали фрукты, орехи и печеные корни асфоделей. После пира мы отнесем его на могилу.

Постепенно приступили к речам, сначала сдержанным.

– Память о Троиле будет жить вечно! – сказал Антенор, который сидел недалеко от меня.

Его голос звучал спокойно, как всегда.

– Троил стал бы величайшим воином под стать Гектору! – сказал Пантид, суетливый советник, который разбирался только в одном вопросе – строительстве крепостных ворот.

– Троилу не было бы равных! – сказал Антимах, улыбаясь, и поднял кубок.

– Честь и слава Троилу! – крикнул Деифоб и опорожнил кубок с вином, похоже уже не первый.

– Нельзя говорить о Троиле дурно, – шепнул Парис мне. – Он присутствует здесь, поэтому его нужно хвалить.

Внезапно Парис встал, оглядел присутствующих и сказал:

– Вы говорите о будущем Троила, о том, кем бы он стал со временем. Как будто он был недостаточно хорош. А я хочу сказать о том, каким он был. В свои юные годы он был прекрасным человеком, мой младший брат, и я так любил его.

Парис сел, по его щекам катились слезы.

– Это правда, – раздался высокий голос Гекубы. – Нет нужды воображать, каким бы он стал. Мне было вполне достаточно того, каким он был: мой мальчик, который нес свет и радость. И если бы боги пощадили его, мне больше ничего не надо было бы от него…

Но боги не пощадили, не пощадили! – хотелось мне крикнуть. Они никого не щадят.

Внесли последнее блюдо: фиги и гранаты, лакомства из наших ограниченных запасов.

Приам снова встал, поднял гранат.

– Гранат – священный плод. О боги царства мертвых! Мы преломляем этот бесценный плод в вашу честь!

Все приняли участие в завершении трапезы: фиги своей сладостью смягчали терпкость гранатовых зерен.

С курильницей в руках Приам обошел вокруг стола.

– Троил, слезы слепят мне глаза. Я должен проститься с тобой. Будь моя воля, я бы никогда не отпустил тебя. Но это было бы слишком жестоко. Тебе пора возвращаться в свою новую обитель. Со временем мы все придем к тебе, но ты больше никогда не придешь к нам. Прощай, сын мой возлюбленный! Прощай!

Приам поставил курильницу и отер слезы с глаз.

Храня молчание, мы последовали за Приамом и Гекубой: они несли угощение в усыпальницу. Возле нее собралось так много народу, что я потеряла Приама из виду.

Церемония закончилась. Неожиданно Гектор обратился к нам:

– Приглашаю всех к себе в дом. Я хочу, чтобы мы еще почтили память моего погибшего брата.

Теперь, когда тень Троила покинула нас, мы поспешили во дворец Гектора. Там горели факелы, слуги приготовили богатое угощение, вино подавалось без меры. Мы сняли траурные гирлянды и сложили в корзину.

Если за столом Приама пировала смерть, то дворец Гектора заполнила жизнь с ее заботами. Настроение собравшихся можно было определить словами: «Мы защитим Трою! Мы прогоним врагов! Мы будем сражаться и победим!» Сбудется ли это? – думала я. Справимся ли?

XLVIII

Гектор хорошо подготовился к приему гостей. Как наследник престола и старший брат Троила, он счел это своим долгом. Дворец Гектора походил на своего хозяина: строгий и величественный. До того как мы с Парисом построили свой дворец, это было самое красивое здание в городе. Оно и теперь являлось образцом безупречного вкуса. «Вкусы меняются», – дипломатично сказал Гектор, когда впервые увидел наш дворец. Андромаха сообщила мне наедине, что наш дворец ему понравился и он тоже захотел иметь зал, по стенам которого не маршируют нарисованные воины.

Андромаха пригласила гостей в мегарон, похожий на все мегароны, которые я видела.

Геланор однажды заметил: покажи мне жену мужчины, его колесницу и его дом, и я скажу тебе, кто он. Я обвела взглядом Андромаху, мегарон и подумала: обыкновенные, но благородные, они действительно отражают характер Гектора. Гектору никогда не придется краснеть за свою жену – он и не выбрал бы такую, которая своим поведением заставила бы его краснеть.

– Мы пришли почтить память нашего дорогого Троила, – заговорил Гектор, подняв руку – Траурный пир ограничен в выборе кушаний и в продолжительности. Мы исполнили ритуал. А теперь собрались, чтобы утешить друг друга в нашей потере и дать выход своим чувствам.

Он приказал слугам внести кубки, вино, угощение.

Все направились к столу, хотя вряд ли были голодны.

Парис заметил Поликсену, стоявшую в стороне, и подвел меня к ней. Она держала в руке кубок – не потому, что хотела вина, а чтобы занять руки – и пристально смотрела на гостей.

– Поликсена! – окликнул Парис и обнял ее. – Тебе довелось увидеть такое, что трудно пережить и более старшему, и более сильному.

– Как это ни ужасно, я рада, что была рядом с ним, – еле слышно сказала Поликсена.

– Там должен был быть я. Я должен был оказаться на твоем месте.

Она улыбнулась еле заметной улыбкой.

– Почему ты так считаешь? Мы с Троилом были друзья, мы с ним почти не расставались. Кто же, как не я, мог быть с ним?

– И все же мне следовало быть там.

– Может, ты думаешь, что смог бы спасти его? – Ее нежный голос тихо струился. – Говорю тебе, убийца поджидал нас. Он специально пришел, чтобы заколоть Троила. У него была цель, это не случайное совпадение. И он откуда-то знал, что Троил придет к колодцу. Но почему, почему он это сделал? – крикнула Поликсена. – Разве Троил кому-нибудь угрожал?

Словно привлеченная разговором, возле нас появилась серая фигура. Это был Гелен, брат-близнец Кассандры. Те же рыжие волосы, белое лицо и бесстрастные глаза.

– Слышу, вы говорите о Троиле? – Голос Гелена, которому он старался придать усыпляющую вкрадчивость, напоминал сухое зловещее шуршание змеи, ползущей по песку. Возможно, он специально вырабатывал этот голос, полагая, что прорицателю именно так пристало говорить.

– Что тут удивительного? О ком же нам говорить сейчас? Мы только что похоронили его прах и собрались, чтобы вспомнить его, – ответил Парис.

– Но мне послышалось, что прозвучал вопрос, – или я ошибся? Почему Ахилл убил Троила. Дело в пророчестве…

– Не говори об этом! – Парис схватил Гелена за плечо. – Ничего не поправишь.

– Одно пророчество сбылось, – печально продолжал Гелен. – К счастью, есть и другие. Чтобы Троя пала, нужно, чтобы исполнились они все. Первое гласит: Троя не падет, пока сын Ахилла не придет под ее стены. Второе…

– Но одно-то уже сбылось! – прервала его Поликсена.

– Да, одно сбылось. – Гелен скривил губы. – Но другие пока защищают нас от поражения. Второе пророчество связано со стрелами Геракла. Пока Филоктет не вставит в лук стрелу Геракла, Троя не падет. Филоктет же, благодарение богам, остался на острове Лемнос: его укусила ядовитая змея. Так что с этой стороны нам в данный момент ничего не угрожает.

– Каковы другие пророчества? – спросил Парис.

Внезапно словоохотливость Гелена сменилась тревогой, он с опаской огляделся вокруг.

– Наверное, мне не следует об этом говорить. Тебе-то я доверяю. Но ведь Ахилл откуда-то узнал о пророчестве, связанном с Троилом. Об этом знал очень узкий круг людей. Боюсь, что предатель принадлежит к нему.

– Тогда скажи мне на ухо.

Гелен наклонился, отведя назад свои рыжие волосы, и прошептал что-то на ухо Парису. Тот нахмурился.

– Думаю, эти события не могут произойти, – сказал Парис.

Я решила, что расспрошу его, когда мы останемся одни.

Зал наполнился гулом голосов, словно пчелы жужжали в теплый летний день. Где-то далеко-далеко, за пределами Трои, люди по-прежнему могут лежать в тени деревьев, слушать настоящих пчел. Мне вспомнился Эней. Он благоразумно покинул Трою и вернулся в Дарданию, которая до сих пор наслаждается миром и покоем.

Пожилые советники и воины собрались вместе на другом конце стола, и Парис увлек меня туда. Там находились бывалые вояки: Антимах, Пандар, Эзак, Пантид. Антенор же, сторонник мирных переговоров и противник военных действий, стоял в дальнем углу зала: то ли они его отвергли, то ли он их отверг.

– Говорю вам, мы должны раздавить их на месте, пока они сидят у себя в лагере, – горячился Антимах, говорил в полный голос, нимало не опасаясь шпионов. – Давайте подожжем их корабли! Скоро полнолуние, света будет достаточно!

Только солдаты и любовники так любят полнолуние. Им оно может принести большую пользу.

– Много ли человек сможет участвовать в этой операции? Даже если нам удастся поджечь несколько кораблей, застав греков врасплох, потом они нас захватят, их лагерь станет для нас ловушкой, – сомневался Пандар.

– Значит, нужно послать отряд добровольцев, которые не рассчитывают вернуться назад! – фыркнул Антимах. – Они успеют причинить грекам большой урон, прежде чем погибнут! Своевременная вылазка может полностью изменить соотношение сил. Давайте соберем отважных воинов, готовых пожертвовать собой ради соплеменников. Немногие спасут многих.

– Приам никогда на это не согласится, – возразил Эзак.

– Нужно убедить Гектора, – не сдавался Антимах. – Пойдемте к нему.

– Но Приам пока еще царь. Именно он выбирает стратегию.

– Старикам лучше не заниматься стратегией. – Антимах внимательно посмотрел в лица собеседников.

– Старики понимают то, что недоступно нам. С этим нужно считаться. – Пандар отнял кубок ото рта.

Антимах пожал плечами и произнес:

– Прошу вас вспомнить в будущем, как Антимах предлагал быстрыми и решительными действиями сломить боевой дух противника. Любая другая стратегия приведет к тому, что греки будут диктовать нам свои условия ведения войны. Они получат преимущество. Вы знаете, что осадная война очень дорого обходится. Наши восточные соседи большие мастера по этой части. Они используют всевозможные устройства, тараны, стенобитные орудия для активной осады. Греки лишены этих средств. Они будут вести пассивную осаду: окружат нас и возьмут измором. Одно их присутствие здесь отпугнуло торговые суда, которые пересекают Геллеспонт, и положило конец нашей ярмарке. Вы хотите, чтобы вас победили таким тупым, бездарным способом? Потерпеть поражение от армии, которая ничего не делает, просто сидит у себя в лагере? Я говорю – давайте нападем на них, и нападем немедленно! Они струсят и уберутся восвояси.

Кружок взволнованно обсуждал слова Антимаха. В них, несомненно, присутствовал здравый смысл. По сути, они представляли собой единственно разумный стратегический план. Но Антимах не являлся верховным командующим. Им был Гектор, а Гектор, в свою очередь, подчинялся Приаму. Парис напомнил об этом.

– Гектор полагается исключительно на личную доблесть! – ответил Антимах. – А я заявляю, что таким путем войны не выигрывают. Для победы требуется план. Врага нужно перехитрить, опередить, атаковать. Обрушить всю свою силу на его слабое место – неважно, благородно это или нет. Есть люди, которые говорят, якобы подобная победа не приносит чести и славы. На это я отвечаю: вы находите много чести и славы в том, чтобы доблестно сражаться и проиграть? Воевать надо головой, а не только мечом!

– Я сейчас работаю над специальным механизмом для ворот. – Пантид наклонился к Антимаху и доверительно сообщил ему: – Как только враг сунется в ворота, механизм сработает и начнет сыпаться горячий песок.

Антимах не удержался и рассмеялся.

– Если враг доберется до ворот, поздно будет сыпать песок! Мы первыми должны добраться до него! Но все равно, Пантид, спасибо тебе за труды.

– Но это же совершенно новый, хитроумный план! – заспорил обескураженный Пантид.

– Этот план годится для робких трусов, которые жмутся за толстыми стенами. Вы подобны повозке, которую тащит пара безмозглых быков по дороге. Но что позволительно животному, лишенному разуму, то не дозволено царю и его народу…

Он оборвал свою речь и отошел прочь. За резкостью слов не укрылись боль и страх.

В этот момент подошел Гектор.

– Что происходит, мои славные воины? Я слышу спор.

Одним своим присутствием, благородным обликом он, казалось, вселил покой в растревоженные Антимахом сердца.

– Так о чем вы спорили? – настаивал Гектор.

– Ни о чем, мой господин, – ответил Пантид. – Мы просто ругали греков за то, что они распугали купцов и помешали нам этим летом провести ярмарку.

Он улыбнулся и добавил:

– Ну, не беда. В следующем году наверстаем!

Гектор улыбнулся в ответ и скрестил на груди мускулистые руки.

– Будем надеяться, Пантид, будем надеяться!

До постели мы с Парисом добрались совершенно обессиленные. Моя душа так изболелась, что и тело было словно все в синяках: я не могла шевельнуть ни рукой ни ногой. Парис лежал на спине рядом со мной, глядя в потолок.

– Наконец-то, – вздохнула я. – Наконец-то этот день закончился.

– Он никогда не закончится. Ведь Троила не вернуть. – Голос Париса был тусклым и бесцветным.

– Я имела в виду, что худшее позади… Похороны, поминальный пир. Во время пира я чувствовала, что Троил находится в зале. А ты?

– Тоже. Он действительно был с нами. И мне хотелось удержать его, сделать так, чтобы он снова обрел плоть. Это я убил его. Я не вынесу этой мысли, Елена.

– Его убил Ахилл, а не ты.

Глаза Париса наполнились слезами.

– Троил! Я помню его совсем крошкой. Это одно из моих первых воспоминаний: Гекуба держит его на руках, а он схватил ее за волосы[293]293
  Видимо, Маргарет Джордж забыла, что Париса новорожденным унесли из дворца, а вернулся он туда юношей, поэтому не может помнить, как Гекуба нянчила младенца Троила, который младше его на три года.


[Закрыть].– Парис невольно улыбнулся. – И она шлепает его по ладошке. Она до сих пор терпеть не может, когда прикасаются к ее волосам.

Образ младенца, веселого и счастливого, расшевелил занозу в моем сердце.

– Парис! Если б у нас был ребенок! Мальчик, как Троил…

– Ты сошла с ума! – Парис вскочил, его голос стал жестким. – Чтобы его тоже убили? По-твоему, мы погубили мало народу? Говорю тебе, это я убил Троила. Если бы я не сделал того, что сделал… Ахилл был бы далеко отсюда.

– Мы сделали это вместе. Не ты один, а мы вместе. И потом… – Я вдруг почувствовала себя несправедливо обиженной. – Моя мать покончила с собой! Мои братья мертвы – мы не знаем отчего. Я потеряла больше, чем ты! А моя дочь, я лишилась ее…

– Мы же согласились заплатить эту цену.

– Но ты, похоже, не согласен платить!

Да, я сказала это, ибо он спокойно относился к моим потерям, но как только дошло до Троила, он возроптал.

– Мы не знаем цену заранее, мы узнаем ее постепенно… Но сейчас, в этом ужасном мире, как можно родить ребенка, даже помыслить об этом… Ах, Елена, вся душа моя изболелась!

– Я знаю. Моя тоже.

– Нам бы следовало умереть, а не им. Я бы лучше умер сам.

– Возможно, еще умрем, – ответила я, словно это могло послужить утешением.

XLIX

Мы с Геланором прохаживались вдоль бастионов и разговаривали о смерти Троила и о неутихающей скорби Париса. Радость, которая была его мировоззрением, покинула его, словно не могла существовать без Троила. Да, из всех сыновей Приама только эти двое умели светло улыбаться и весело хохотать, и Троил словно увел Париса за собой в подземное царство. Даже голос у Париса изменился так, что, если он говорил в соседней комнате, я не узнавала его. Я сказала Геланору, что больше всего Париса мучает мысль, будто Троил погиб из-за пророчества. Геланор спросил, кто еще знал о пророчестве. Я ответила, что немногие: его старались не предавать огласке. Геланор полагал, что и засада, в которую попал наш отряд на пути в Дарданию, и осведомленность греков о слабости западной стены, и убийство Троила – звенья одной цепи. Геланор склонялся к тому, что это дело рук шпионов. Но как они проникли за городскую стену?

– Кто может свободно передвигаться? Кто может присутствовать при обсуждении важнейших вопросов? Ты с кем-нибудь говорила о пророчестве, связанном с Троилом?

Я попыталась вспомнить, но мне не удалось.

– О пророчестве в семье Приама знали все, а семья у него большая. Что касается отправки отряда в Дарданию и западной стены, то об этом и вовсе знали многие горожане, – ответила я.

Мы остановились, чтобы посмотреть со стены вниз. Перед нами открывался южный склон холма, за ним – Нижний город. В ярком полуденном солнце и деревянный забор, и ров были хорошо видны. Далеко вдали голубели очертания горы Ида. Гора Ида. Энона. Я совсем забыла о ней.

– Мы должны защитить людей, – сказал Геланор. – Нельзя допустить, чтобы они гибли из-за шпиона – или шпионов. Я считал себя большим знатоком шпионского ремесла, а теперь вижу, что у меня есть соперник в лагере греков. Он бросил мне вызов. Игра идет на человеческие жизни. Нужно выиграть.

Я неохотно возвращалась во дворец, к Парису. Он целыми днями никуда не выходил, чистил доспехи, полировал щит, подгонял поножи. Однажды я застала его за отработкой удара мечом, в другой раз – за натягиванием тетивы огромного лука, с мокрым от пота лицом. Он думал только о войне, все прочее не интересовало его. Увидев меня, он смущался, но спрятать оружие было некуда, и он стоял и смотрел на меня с раздражением. Я тихо проходила мимо, чтобы не мешать ему упражняться.

Я стала избегать его и проводила много времени за ткацким станком. Работа быстро двигалась, вытканное полотнище окружало меня, и, когда я двигала челнок по основе, казалось, я сама становлюсь персонажем собственной картины. С большой тщательностью я выткала голубой шерстью Еврот, который обрамлял мое творение, как некогда – мою жизнь. Снова перед глазами стояли, как живые, лебеди и тот огромный лебедь, с которым я повстречалась в незабываемый день, гуляя с Клитемнестрой.

Матушка. Я выткала абрис ее фигуры и тем ограничилась. Ее образ превратился в мерцающий призрак, который постепенно бледнел и таял, и виной тому я, мое бегство.

Гермиона. К ней я пока не приступала. Наверное, ее надо изобразить ребенком, в окружении черепах. Черепах, которых она предпочла мне.

Прочь подобные мысли! Это неправда. Я ведь не сказала ей, что уезжаю навсегда. Она полагала, что я вернусь.

Я не думала, что все так обернется. Я вообще тогда не думала. За меня думала Афродита. Она привела меня за Парисом на чужбину. А Парис теперь предается отчаянию, оплакивает свою долю и совсем забыл обо мне. Кроме него у меня никого нет, если не считать Геланора и Эвадну. Но они были и в Спарте.

Впрочем, у меня еще есть моя картина. Она растет, разговаривает со мной, утешает. Я погладила ткань и уткнулась лбом в алую шерсть.

Я стала избегать Париса. Или он стал избегать меня? Мы встречались в коридорах дворца, улыбались, сетовали, что так много дел – нужно идти то к оружейнику, то к кузнецу, то к Гекубе, – и расходились в разные стороны. Теперь я осознала всю мудрость обычая, который предписывал мужу и жене иметь раздельные спальни. Ночью мы не могли миновать друг друга и, как обессиленные бабочки, опускались на общее ложе. Засыпали спиной друг к другу, один лицом на запад, другой – на восток, и просыпались спиной друг к другу.