Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Стоило мне вернуться в Лондон, как радужное настроение рассеялось. Там меня ждала куча дел, которую я должен был разгрести. Припоминаю, что я ретиво взялся за них. Прибыл вердикт от университетских ученых, и он (в целом) оправдывал мои намерения (возможно, благодаря аргументу, выраженному в золотых монетах). Но Папа остался непоколебим, хотя меня уже не волновало его мнение. Этот план был наивным с самого начала, и затея Кранмера не помогла мне получить развод.

Мор, Кранмер, Уолси – никто не справился с задачей, решение которой для меня было жизненно важным. Воспоминания об Уолси расстраивали меня. До сих пор приходилось разбираться с его наследством. Наш замечательный кардинал оставил свои бумаги в полном беспорядке. Но пора покончить с этим. Ведь Уолси отправился к праотцам уже больше года тому назад.

К своему удивлению, я обнаружил, что один из слуг кардинала был в курсе всех его финансовых дел. Остальные попросту сбежали, но Кромвель продолжал работать на покойного хозяина, преданно стараясь восстановить его честное имя. Оказалось, именно этот трудяга в 1522 году убедил парламент в том, что Шотландия к нам ближе, чем Европа.

Я заинтересовался, узнав это, и послал за ним.

* * *

Природа наградила Кромвеля приплюснутой головой, сильно смахивающей на грубо вылепленный горшок, и узкими маленькими глазками. Людей такого типа обычно забываешь, как только они исчезают с глаз долой.

Поначалу я принял его за смышленого слугу самого мелкого ранга. Однако он знал все о доходах и расходах Уолси, вплоть до последнего фартинга, потраченного на хозяйство. Сложилось общее мнение, что я решил взять его в советчики благодаря этой его осведомленности. Но важно не просто ловко складывать и вычитать. Важно уметь говорить. И в этом отношении мне повезло. У господина Кромвеля в запасе имелось множество интересных историй. Вначале он повествовал о других, а в конце – и о себе самом.

Вышеупомянутый Кромвель, сын кузнеца из Патни, долгие годы провел за границей, сначала был кондотьером в итальянских войнах, затем – купцом на антверпенском рынке и в ходе торговых сделок глубоко изучил общее право и поднаторел в адвокатских тонкостях. У меня создалось впечатление, что он являет собой редчайшее из созданий: совершенно аморальное по натуре, но аскетичное в своих желаниях и нуждах. Благодаря этим качествам Кромвель оказался необычайно стойким к искушениям – нарядам, женщинам, изысканным блюдам, – которые заловили в ловушку кардинала. Не тот ли он человек, которого я искал для разрешения своего вопроса? Я намекнул, что у меня есть «трудности» деликатного свойства. Он кивнул.

Спустя несколько дней он известил меня, что имеет некоторые «предложения» по моему «великому делу». Таким образом, один эвфемизм переплелся с другим.

Я пригласил Кромвеля на личную встречу, чтобы подробно обсудить его план. И он с необычайным пылом принял мое приглашение.

* * *

Он появился в моем кабинете сразу после утренней мессы, зажав в руке шляпу, его темные, прямые, аккуратно расчесанные волосы влажно поблескивали. Я еще не успел позавтракать и совсем не ожидал его так рано. Поднос с копченым угрем и сыром ждал меня на столе. Тем не менее я любезно встретил Кромвеля, предложил ему войти.

– Меня заинтересовали ваши предложения, – начал я, взяв с письменного стола его послание и помахав им. – Я много думал над ними.

Я ожидал ответа, но его не последовало. Кромвель с уверенным видом внимательно слушал меня.

– Мне хотелось бы, чтобы вы более подробно пояснили ваш план, – продолжил я. – Обременительно порой доверять все мысли бумаге.

Он улыбнулся, догадавшись, что я имею в виду. Потом подозрительно оглядел комнату.

– Здесь никого больше нет, Кромвель, – сказал я. – Вы можете говорить свободно.

Дабы подтвердить свои слова, я быстро подошел к шпалере и похлопал по ней. Ничего, кроме вылетевшей пыли, она не скрывала. Внезапно меня охватила беспричинная радость (с недавних пор мое настроение стало тревожно изменчивым, после завтрака я частенько воодушевлялся, а к обеду погружался в уныние, не узнавая сам себя).

Я устроился на низеньком табурете; Кромвель тоже сел, подвинувшись поближе ко мне.

– Итак, ваша милость, я всесторонне изучил данное затруднение. И по моему скромному разумению, у нас есть гораздо более весомые камни преткновения, чем этот брак. Он предназначался лишь для того, чтобы Господь открыл вам путь к другим размышлениям и вы задумались о переменах, какие ранее нельзя было вообразить.

– Переменах? – не понял я.

Как и многие придворные, он не брезговал лестью. Это утомляло меня. А обоняние дразнили запахи эля и копченого угря. Надо бы поживее покончить с разговорами!

– Некоторые из подданных вашей милости подчиняются вам лишь наполовину.

Сделав паузу, Кромвель многозначительно приподнял брови. Он надеялся заинтриговать меня, но мне его замечание показалось откровенной глупостью. Увидев, что я нахмурился, он поспешно продолжил:

– Наше духовенство. Все церковники присягают Папе. Разве могут они быть вашими верными подданными? Как учил Иисус Христос: «Никто не может служить двум господам…»[68]68
  Евангелие от Матфея, 6:24.


[Закрыть]

– Понятно, понятно, – прервал его я. – Но так повелось испокон веков. Небесное царствие отделено от земного.

– Так ли уж испокон, ваша милость? Если под страхом смерти подданный подчиняется иноземному правителю вместо своего короля… что же в этом божественного? Разве сие не есть предательство? – Он выдержал паузу. – Разве ваша милость не несет ответственность за всех англичан? Разве не Сам Господь повелел вам заботиться об их благоденствии? В древние времена не было пап, а только христианские правители, коим надлежало хранить истинную веру…

Он продолжал развивать свою замечательную теорию, рассуждая о том, что глава государства уполномочен Всевышним оберегать своих подданных от ущерба телесного и духовного; что он творит верховный суд в стране и духовенство обязано присягать на верность именно ему, а не епископу Римскому, который попросту узурпировал духовную власть. И утверждение полновластия короля будет способствовать восстановлению древнего, праведного, ниспосланного Господом закона.

– Такова Божья воля, – заключил Кромвель. – Он недоволен нынешними порядками. Они извращают истинное учение. Именно поэтому появились такие проповедники, как Уиклиф, Гус и Лютер. Вот почему Рим унижен и Папа превратился в дрожащего пленника императора. Все это знамения, и они указывают на то, что вам должно восстановить справедливость. Иначе кары будут умножаться. Помните библейский Израиль, когда Ахав…

– Да-да, помню. – Мне уже нестерпимо хотелось есть; я взял со стола кубок эля и сделал большой глоток. – Ваши идеи весьма интересны, но пока они сводятся к досужим разговорам. Уолси тоже любил порассуждать. Но не пора ли уже перейти от слов к делам?

Как ни странно, он хорошо обдумал свой план. Я не разочаровался. Кромвель порывисто подался вперед, его узкие, как у ящерицы, глаза блеснули.

– Народ стонет под бременем чудовищной ноши, – заявил он.

Я должен излечить его от расточительного пристрастия к высокопарным речам. Неужели никто, кроме Анны, не может разговаривать со мной обычным языком?

– Но сам он не в силах освободиться от нее. Лишь один человек способен разорвать вековые оковы. Король.

– И как же? – хмыкнув, поинтересовался я.

– Народ последует за вами, подобно тому как племена израильские последовали за Моисеем.

Последнее сравнение показалось чрезмерным. Почему бы мне не порадовать себя кусочком угря? По-моему, мнимый оратор не заслуживает уважения. Склонившись к столу, я выбрал лакомый на вид кусок и взмолился:

– Прошу вас, выражайте свои мысли попроще.

Он усмехнулся, чего уже много лет никто не делал в моем присутствии. Его речь, лишенная груза лести и выспренних сравнений, потекла совсем иначе.

– Духовенство не способно отринуть папскую власть самостоятельно. Народ – тем более, если только не поднимется всеобщее восстание, какое вспыхнуло в Германии. Но нам с вами оно вовсе не нужно. Нет. Освобождение должно произойти на высшем уровне. А самое главное, оно вовсе не должно походить на мятеж. Люди всегда хотят незыблемого порядка. Мы должны сохранить его видимость, даже разрушая устои.

В его глазах заплясали огоньки. Он казался безумным. Под ложечкой у меня засосало от страха. Я потянулся за очередным куском угря, словно приятный вкус рыбы мог погасить подступившую дурноту.

– Церковь должна остаться неприкосновенной, – продолжил Кромвель, – и сохранить былую традиционность. Никаких побеленных стен, никаких поверженных изваяний. Все останется как прежде, за одним исключением: главой церкви в Англии станет не Папа, а король. Следует принять новый закон, не дожидаясь народных волнений. Добрые англичане согласятся с ним с кротостью овечек.

Он торжествующе откинулся назад и сложил руки на животе.

– Соблазнительная картинка. И как же достичь этого?

– Парламент наделит вас всей полнотой власти. И тогда вы сможете поступать так, как вам заблагорассудится. Примите решение о признании брака недействительным…

– В парламенте заседают люди. Не все одобряют мой разрыв с Екатериной. На самом деле, – мрачно признался я, – большинство на ее стороне. Народ тоже всячески сочувствует вдовствующей принцессе.

– Зато всех до единого возмущают привилегии духовенства. Пусть это будет первым шагом на пути вашего отделения от Рима. Обе палаты с легкостью ополчатся на церковников. И когда мы победим их, вы будете обладать желанными полномочиями. При условии, разумеется, что станете до самого конца держать парламент в неизвестности относительно ваших истинных целей.

Я молча взирал на него, менее пораженный его предложениями, чем ликованием, с которым он выкладывал их. Приняв мое молчание за согласие, он пустился во все тяжкие.

– Между тем вы добьетесь подчинения священников. Можно обвинить их в выдуманных прегрешениях, наказать и заставить по ходу дела признать вас главой церкви. Тем самым будет установлен прецедент, и они окажутся в нелепом положении… А уж потом вы можете закрыть монастыри! – завершил он с триумфальным видом.

Должно быть, на моем лице отразилось смятение, поскольку Кромвель поспешно добавил:

– Иноземные ордены, ваша милость! Они отсылают свои доходы за пределы Англии, истощая ее богатства, подобно пиявкам, высасывающим кровь больного! Они погрязли в роскоши! В разврате! Богатые шлюхи становятся аббатисами, а монахи рассеивают свое семя по всем окрестным деревням. Об их похотливости складывают поговорки! Еще во времена Джона Гонта Чосер клеймил безнравственность этих показных святош. Они не приносят нашему королевству никакой пользы, поскольку опустошают казну, и Христос осудил бы таких Его представителей!

Мне вспомнился пышный приорат Святого Лоуренса, давший приют королевской любовнице и бастарду… Но я также подумал и о тихих, обнесенных медово-желтыми стенами монастырях, в изобилии разбросанных по всей стране, и о братьях, которые проводят свои дни, усердно возделывая поля, изучая манускрипты, выращивают овец, прядут шерсть и дают кров пилигримам и нищим бродягам. Без них…

– Нет, – возразил я. – Монастыри нужны Англии.

– Это рассадники порока, – прошипел Кромвель. – На каждого праведного набожного монаха приходится десяток гуляк и пьяниц. Не случайно же лучшие вина поступают к нам из монастырей! Вы полагаете, что все, кто носит рясу, живут в голых кельях, молясь по ночам, постясь и истязая свою плоть? Этим славится только лорд-канцлер. Нет же, большинство монахов… уверяю вас, они валяются в постелях с потными деревенскими шлюхами, не обращая внимания на укоризненные взгляды распятого Христа.

Пылкость его речей заметно возросла. А к чему, интересно, он упомянул лорд-канцлера? Я взял кубок эля, но Кромвелю освежиться не предложил. Еще чего. Он придвинулся уже вплотную ко мне. Я не люблю, когда люди подходят слишком близко. Пришлось отодвинуться подальше вместе с табуретом.

Кромвель вздохнул и, похоже, успокоился.

– Вижу, вы не верите мне. У вас на уме лишь легенды о праведных отшельниках. Позвольте хотя бы проверить наши «Божии дома». Больше я ни о чем не прошу. Я представлю вам результаты, а судить о них вы будете сами.

До чего же противным и вкрадчивым стал его голос!

– Поговорим об этом позднее.

Мне не хотелось больше обсуждать данную тему. Она слишком терзала меня.

– Как вы предлагаете использовать для достижения цели парламент? – произнес я, возвращаясь к более приятному вопросу.

Да, он уже все продумал. Парламент, ополчившись на церковников, примет положения, урезающие их ненавистные привилегии и особое каноническое право, которое позволяло святым отцам самостоятельно вершить суд и избегать ответственности по общему законодательству.

Таким образом, духовенство будет вынуждено передать власть в мои руки. И в результате церковь подчинится королю. Низшие церковные чины потеряют традиционные льготы, а высшие сановники признают меня верховным судьей. Изменения будут происходить постепенно, шаг за шагом, и только в конце станет понятна общая картина. Мне подчинятся все до единого подданные королевства. В Англии закончится пора папской юрисдикции. Полновластным правителем стану я, Генрих VIII. И смогу освободиться от Екатерины, да еще и разбогатеть.

Уже направляясь к выходу, Кромвель весело, словно говоря о чудесной погоде, добавил:

– Английская церковь располагает доходами, в два с половиной раза превосходящими поступления в королевскую казну. Досадно, что такие деньги уплывают в Рим.

Кромвель поклонился и исчез за дверью.

Я изумленно смотрел ему вслед. Стать во главе церкви? Разрушить древний порядок?

День вступал в свои права, и солнечный поток хлынул в южные окна. Предложения Кромвеля вели к настоящему перелому. Изменение законов в Англии могло развязать мне руки.

Кабинет озарился ярким светом. Мне вспомнилось, с каким удовольствием лет двадцать тому назад я выбирал обстановку для этих покоев. Я с радостью поменял старомодную и ветхую отцовскую мебель на новые блестящие образцы итальянских мастеров, сорвал проеденные молью ковры и заказал новые шпалеры.

Но изменить незыблемый прежде уклад жизни? Заново перестроить королевство? Хаос. Пыль. Многие воспримут это болезненно. Обнажится уродливый скелет государства, лишенный старой плоти и еще не обросший новой. Однако что делают с ветхим и прогнившим строением? Его сносят. Так по воле Господней был свергнут Древний Рим! Ведь что творится в нашей стране? Пороки, упадок, храм, который шатается под гнетом разврата своих служителей…

В одном из укромных уголков моего кабинета стояла скамеечка для молитвы. Над ней в нише белела статуя Девы Марии, вырезанная из слоновой кости, а у подножия изваяния мерцала свеча. Ее огонек пропадал в свете дня. В растерянности я направился туда.

Дева Мария смотрела на меня, и на краткий миг я увидел в ней ожившее лицо моей матери. Потом слоновая кость будто застыла и обрела привычную гладкость. Я молился, просил наставить меня на путь истины. Но ничего не почувствовал, мой внутренний голос молчал. Как согласиться на такие перемены, не заручившись поддержкой Всевышнего? Я не мог самовольно принять решение столь исключительной важности.

Поднявшись с молитвенной скамеечки, я прошел в опочивальню. Мне захотелось прилечь и немного подумать, а может, и вздремнуть.

Я с удовольствием отметил, что в моих покоях никого нет. Камердинеры не думали, что мне может взбрести в голову поваляться в постели в середине дня; они ожидали, что я в ближайшее время выйду в столовую к обеду. Я тихонько прикрыл за собой дверь и вдруг услышал, как что-то упало с негромким стуком. Это был медальон, изображавший сцену из римской жизни, один из тех, что Уолси заказывал в Италии. Терракотовое украшение разбилось. Я спокойно собрал черепки. Не тот ли это знак, которого я ждал? Или причиной падения стал разболтавшийся в стене гвоздь?

* * *

В ту ночь я спал прерывисто и беспокойно. В снах моих мелькали фигуры монахов и монахинь. Одни взирали на меня с осуждением. Другие безмятежно занимались пчеловодством, ткачеством или трудились на полях, а иногда картина переворачивалась вверх тормашками. Потом возник образ Папы, напоминавшего мне то Уолси, то вдруг моего отца. Водрузив на голову папскую тиару, он укоризненно глядел на меня. «Куда же подевались накопленные богатства? И что вы сделали с моим королевством? Есть ли у вас наследник? Приняты ли новые и справедливые законы? Увы, не зря я сомневался…» К счастью, его заключительных слов я не услышал – облик отца растаял в тумане, скрывшись от моего внутреннего взора.

Пробудившись, я увидел в окне бледнеющее предрассветное небо. Неужели мне все это приснилось? Отец… Уолси… Папа. Всю жизнь я был почтительным и послушным сыном, поверял этим людям свои самые заветные желания и честолюбивые замыслы. Но тщетно стремился порадовать их, всегда терпел неудачу. Сколько бы я ни старался, в ответ слышал лишь еле уловимое ворчливое одобрение… Словно они говорили: «Что бы ты ни делал, все это далеко от идеала».

Отныне с ними будет покончено. Мне давно пора обрести независимость. Долой вечно недовольных критиков. Я поднялся с твердым намерением сразиться с тем единственным из этой троицы, кто был еще жив.

Без промедления я приказал созвать конвокацию[69]69
  Собор духовенства епархий.


[Закрыть]. Для осуществления моего плана было важно застать священников врасплох, не дав им возможности узнать, что их ждет. Собрание высших сановников (высшее духовенство епархий Кентербери и Йорка представляло всю церковную власть Англии) было потрясено. Их обвинили в измене за посягательство на власть короля, иными словами, за распространение в Англии папских булл без моего предварительного разрешения. Заслужить помилование они могли, уплатив денежное взыскание в сотню тысяч фунтов и подписав бесхитростный документ, в коем они с сожалением признавали свой грех и обращались к королю, величая его главой английской церкви. Всего лишь штраф да какая-то там бумага! Какое простое решение, не правда ли? Намного проще, чем бесконечные интриги и ухищрения, изобретенные Уолси для завоевания благосклонности Климента. Все былые посольства и суды не имели значения в сравнении с этим пергаментом, содержащим несколько сокрушительных слов нового титулования.

Поначалу конвокация артачилась, пыталась защищаться и оправдать свои действия. Но в итоге святые отцы сдались, заплатили деньги и подписали требуемый документ. Высшая церковная ассамблея государства справедливо провозгласила короля главой церкви.

Я с интересом ждал ответа Папы Климента. Безусловно, наш документ обеспокоит этого слабовольного упрямца и даст ему понять, что я намерен освободиться от властной руки Рима. Гораздо проще было бы Его Святейшеству подписать буллу, расторгнув мой брак с Екатериной, и тем самым сохранить в подчинении Англию, приносящую столь лакомый доход. Ведь это не сложнее, чем подписание конвокацией невинного с виду документа.

Но нет. Этот упорствующий осел отказался. Он издал предупреждение, угрожая мне отлучением от церкви. Климент запретил выступать в защиту признания моего брака незаконным, пока по данному делу не будет вынесено решение – судя по всему, в Риме. Неужели болван не понял, что теперь меня не остановить? Если он действительно, а не притворно желал справедливого суда, то мог бы наложить запрет молчания в отношении любых обсуждений моего дела, а не только тех, где доказывалась недействительность королевских супружеских обетов.

– Пусть Папа хоть десять тысяч раз отлучит меня! Мне совершенно безразлично! – вскричал я, узнав о его новых происках.

При этом присутствовали Кромвель и Анна. Она выглядела радостной. Последнее время она упрекала меня в нерешительности, полагая, что меня обуревают сомнения. (Все вокруг так считали. Прежний Генрих мог бы проявить слабость, но не нынешний.)

Она захлопала в ладоши.

– Ах как славно!

Кромвель лишь ухмыльнулся.

– Теперь в римском болоте начнется океанский шторм, – сказал он.

– Пусть Папа делает что хочет… но ему придется смириться с тем, что будет угодно мне!

А в мои намерения входило отделение церкви Англии от ее римского первоисточника, с использованием парламента в качестве разрушительной силы. Я настроил его членов против духовенства.

Обе палаты мои предложения встретили охотно – едва ли с большим ражем разгоряченные псы преследуют раненого оленя! Церковь понесла серьезный урон, а им надлежало сломить ее сопротивление.

Первая линия атаки представляла собой предупреждение об отмене традиционной дани Риму. Это было самым уязвимым местом на папской шкуре. Климент безмолвствовал. От угроз парламент перешел к действиям и вынес вердикт о прекращении ежегодного сбора в пользу папской казны. Копье попало в цель.

Второй убийственный закон запрещал обращаться с жалобами и исками в Рим – в силу того, что король является высшей и верховной властью в своем королевстве.

Третий акт налагал запрет на созывы конвокации и издание законов без предварительного королевского согласия и разрешал королю назначить комиссию для внесения изменений в каноническое право.

Папа Климент, продолжая бездействовать, лишь сетовал и гневался.

Четвертый закон по сути своей давал королю полномочия самому назначать епископов. И почти сразу вышло постановление, чрезвычайно важное для Климента и гласящее, что отныне Англия не будет отправлять в Рим ежегодную лепту (известную как «Пенс святого Петра»).

По существу, перемены в государстве основывались на двух столпах: любви и жадности. И та и другая побуждают нас подвергать риску наши жизни, если нет иного выхода. Разумеется, мощный удар по кошельку мог бы образумить Климента.

Увы. Он был либо дураком, либо истинным праведником. Поскольку я точно знал, что последним он не был, то, значит, волей-неволей ему доставался шутовской колпак.

Заключительный акт имел отношение к обвинениям в ереси. Отныне их надлежало рассматривать не в церковном, а в мирском суде. Это постановление очень порадовало народ и привело священнослужителей в крайнее замешательство.

Таким образом, после окончания реформаторских трудов парламента английские попы лишились львиной доли былых полномочий. Я возглавил церковь; высшее духовенство не могло больше созывать или даже назначать епископов без моего согласия; Рим остался без наших денег. Папа потерял остров верноподданных, завоеванный в шестом веке святителем Августином, первым архиепископом Кентерберийским.

* * *

Не думайте, что все эти перемены произошли в одночасье. Пока заседал парламент, жизнь шла своим чередом. Я продолжал осваивать тонкости того положения, которое французы очаровательно называют mйnage а trois – любовным треугольником. Формально я по-прежнему считался супругом Екатерины. Мы еще соблюдали этикет, исполняя роли короля и королевы, появлялись вместе на всех праздниках и приемах. В отдельных покоях дворца жила Анна, которая формально числилась фрейлиной Екатерины. Ситуация сложилась и невыносимая, и смехотворная. Решительной насмешкой было то, что наш mйnage а trois имел одно существенное отличие от всех прочих: меня любили две женщины, но я хранил целомудрие.

К тому же меня осаждали со всех сторон. В моей правоте начали сомневаться большинство ранее поддерживавших меня придворных. Народ при каждом удобном случае славил «добрую королеву Екатерину» и поносил Анну.

* * *

Мы с Анной частенько посещали церковь монахов-францисканцев поблизости от Гринвичского дворца. Обычно там наряду с неизменно внушающими благоговейный трепет службами с кафедры произносились проповеди, которые наводили на размышления о высоком. Однако когда ветреным февральским днем мы пришли туда на мессу, на меня накинулся проповедник.

В храме было сыро и зябко. Несмотря на пылающие жаровни, стужа проникала всюду. Я заметил, что Анна то и дело вздрагивает. Она была такой худенькой, что шубы не спасали ее от холода. Ее часто знобило. После Рождества она уже несколько раз простужалась.

На кафедре появился монах. Но вместо интересного теологического вступления он вдруг завопил:

– Помните ли вы историю Ахава, царя израильского? Он отворотился от Господа и начал поклоняться фальшивым богам. Да, царь Израиля стал служить Ваалу! Однако его грехи, право, не сравнятся с грехами его жены Иезавели. Она подстрекала его к еще более нечестивым деяниям. Пророк Илия пытался предостеречь его. Но Ахав, слепо следующий за Иезавелью, не внял Божьему гласу! Погрязнув в корыстолюбии, он возжелал виноградник своего соседа Навуфея. Царь предложил ему щедрую цену, но Навуфей отказался. Царь Ахав не привык, чтобы ему отказывали. Никто не смел ему противоречить. Вернулся он домой мрачным. Иезавель спросила, что тревожит его, и когда он поведал ей печаль свою, она сказала: «Встань, ешь хлеб, и будь спокоен; я доставлю тебе виноградник Навуфея…»[70]70
  Здесь и далее пересказываются главы 16–22 Третьей Книги Царств.


[Закрыть]

Умолкнув, монах обвел прихожан свирепым взглядом, точно сыч, забравшийся на высокую ветку и высматривающий мышей.

– И что же она сделала? Она устроила церемонию, где Навуфею отвели почетное место… а потом два подкупленных ею лжеца пришли и обвинили его принародно в том, что он хулил Бога и царя. Люди поверили, вывели Навуфея за стены города и побили камнями до смерти. Вот как доставила Иезавель виноградник в «дар» своему мужу!

Прихожане ловили каждое слово проповедника.

– Но явился Илия к царю и сказал ему: «так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь… псы съедят Иезавель за стеною Изрееля».

В церкви воцарилась такая тишина, что стали слышны завывания ветра за толстыми каменными стенами.

– И вот подобное происходит ныне в нашем царстве. Царь, отвернувшийся от Господа и от истинного наместника Христа на земле, совращен фальшивыми богами! Царь стал жадным до денег и мирских услад и возжелал бы ограбить не только Навуфея, но самого Господа! Царь одурманен новоявленной Иезавелью, и сия грешница погубит не только его, но и веру. И скажу я так же, как Илия говорил Ахаву: псы будут лизать и твою кровь!

Анна побледнела. Прихожане начали перешептываться. Проповедник зловеще воззрился на меня. Он надеялся подавить мой дух, пробудить чувство вины. А я решил разочаровать его и спокойно продолжал сидеть в королевской ложе.

* * *

Позже в своих покоях Анна не выдержала и разрыдалась. Она припала ко мне и с невиданным доселе жаром умоляла поддержать и защитить ее.

– Полно, полно, милая, – ободряюще ответил я. – Если вы собираетесь стать королевой, учитесь владеть собой. Нельзя же расстраиваться из-за разных пустяков, глупостей, сказанных любым дураком. Он всего лишь самозваный проповедник. На будущей неделе я позабочусь о том, чтобы он получил ответ с той же самой кафедры. Поживем – увидим. Не унывайте, любимая. Послушайте. Я доставил вам…

– Это не пустяки… и их все больше… я не хотела говорить вам… не хотела беспокоить… но, видно, придется… – в страхе лепетала она.

Очевидно, библейская история сильно огорчила ее. Я мягко взял Анну под руку и подвел к камину, где мы удобно устроились в креслах. Потом, налив вина, я передал ей кубок. Она взяла его дрожащей рукой.

– Итак, какое же особое значение вы могли придать его речам? Он всего лишь фанатичный монах, пожелавший напугать нас. Подобно той кентской праведнице со всеми ее «пророчествами», которая бродила по деревням, предрекая нашу гибель.

– Они ненавидят меня, – сказала она. – Ненавидят, все ненавидят… О ужас!

– Ничего ужасного. Мне приходилось выслушивать и более страшные обвинения.

– Нет. Дело не в этой проповеди… А один случай… меня пытались убить…

– Кто?

– Толпа женщин. На прошлой неделе. Я собиралась ужинать в одиночестве в королевском особняке на набережной, недалеко от Тауэра. И вдруг пришел тамошний слуга и сообщил, что к дому приближаются семь или восемь тысяч простолюдинок с палками и камнями. Они хотели дождаться моего выхода, наброситься на меня и убить! Я выглянула в окно и увидела их. Они были разъярены! Я бросилась к моей лодке, чтобы переправиться через Темзу. Женщины подняли жуткий вой и начали бросать мне вслед камни, выкрикивать проклятия! – Она содрогнулась. – Могу ли я надеяться на спасение, если столько людей проклинает меня?

– Почему вы не рассказали мне об этом?

– Потому что… мне не хотелось усугублять ваши тревоги. И еще, как ни странно, мне верилось, что если я буду молчать, тот случай обернется просто ночным кошмаром… Но теперь он стал явью.

– Толпа помешавшихся баб, и ничего больше. В нашем королевстве их полно. Не забывайте: вероятно, каждый десятый человек в мире наполовину безумен, а в Англии живет более трех миллионов. Поэтому сумасшедших у нас предостаточно. Так что все это ерунда, – заверил я ее (и себя). – Ничего не значащие пустяки.